Heiresses of Ash and Roses

[298 год от В.Э. Начало весны. Хайгарден] Утро выдалось пронзительно ясным, из тех, когда воздух пахнет не только цветами, но и влажной землей, проснувшейся после короткой южной зимы. Аксария вышла из прохладных жилых покоев на центральную террасу, ведущую к парадным садам, и сразу почувствовала: мирный ритм Хайгардена дал сбой. Обычно в это время слуги двигались плавно, словно в замедленном танце, но сегодня двор напоминал растревоженный улей. Горничные тащили охапки свежего льна, конюхи переругивались у колодца, а над всем этим хаосом возвышался резкий, поставленный голос леди Алерии. Хозяйка Хайгардена стояла в окружении своей свиты у подножия широкой мраморной лестницы. На ней было платье цвета слоновой кости, расшитое тяжелым золотом, а её высокая прическа, украшенная жемчужной сеткой, не дрогнула бы и при шторме. Рядом с ней Маргери, облаченная в нежно-голубое, старалась сохранять вид безмятежной розы, но даже она нервно теребила край своего шелкового пояса. Перед ними, обливаясь потом, стоял кастельян замка и мастер над провизией — тучный старик в засаленном камзоле. — ...три быка? Вы в своем уме? — Алерия поджала губы, и сетка из жемчуга в её волосах хищно блеснула. — Мы принимаем принцессу Поллиану, а не армию одичалых. Это расточительство, которое Мейс не должен одобрять. Дракон — это символ власти, а не бездонная бочка для лучшего скота Простора. — Но миледи, — пролепетал мастер над провизией, — принцесса Поллиана ясно дала понять в письме... Минтаркс не ест овес. Дракону нужно парное мясо, иначе она начнет присматриваться к вашим белым ланям в парке. Или на ваших павлинов. Лицо Алерии превратилось в маску аристократичного негодования. Она была дочерью лорда Староместа и племянницей самого Отто, она привыкла считать каждый золотой дракон и каждую пядь влияния. Аксария, наблюдавшая за сценой сверху, знала: Алерия не просто жалеет быков. Она ненавидит сам факт того, что в «её» замке появится кто-то, кто затмит её статус. — Это возмутительно, — бросила Алерия, не оборачиваясь, хотя наверняка почувствовала присутствие племянницы. — Мало того, что мы отправляем Тирелл в Дорн с караваном вина, так теперь мы должны превратить Хайгарден в бойню ради ящерицы.  Она медленно повернулась к подошедшей Аксарии, окинув её своим фирменным оценивающим взглядом. Для Алерии Аксария всегда была занозой — дочерью старшего брата её мужа, чье существование постоянно напоминало о том, кто здесь истинная кровь Тиреллов. — Аксария, — Алерия едва заметно склонила голову. — Я вижу, ты уже на ногах. Твоя... старая знакомая,  кажется, решила разорить наш дом своим визитом. Надеюсь, ты помнишь, как вести себя с королевской кровью? Я не потерплю никакой фамильярности, даже если вы когда-то делили за столом один пирог. Маргери выпрямилась, бросив быстрый, настороженный взгляд на Аксарию. — Леди Алерия, — Аксария начала спускаться, и шелест её тяжелых юбок заставил мужчин внизу поклониться. — Поллиана — Принцесса. Три быка — это малая цена за то, чтобы Минтаркс не решила поджарить ваши террасы. К тому же, это не «прихоть», а государственная необходимость. — Государственная необходимость, — Алерия едва заметно дернула уголком рта, и в её серых глазах сверкнула сталь. — Как удобно называть этим словом любое разорение кладовых. Твой… Гвейн, Аксария, уже околачивается у королевских конюшен, раздавая приказы моим людям, будто он здесь хозяин, а не приживала из Староместа. Видимо, за четыре года он так и не научился ничему, кроме как потакать твоим... Она осеклась на полуслове. Маргери, стоявшая чуть поодаль, резко выпрямилась, и её взгляд устремился куда-то поверх плеча матери. На верхней галерее, в тени аркады, появилась женская фигура в тяжелом платье цвета грозового неба. Это была Элинор Тирелл. Вдовствующая леди Хайгардена спускалась по лестнице так бесшумно, словно была призраком своего покойного мужа Виктариона. Её каштановые волосы, тронутые ранней сединой, были гладко зачесаны под скромную вдовью ленту, а в руках она сжимала четки из сандалового дерева. Время и горе подточили её красоту, оставив лишь хрупкий остов былого величия и печальные, вечно влажные карие глаза. — Семеро не любят гнева в сердце, Алерия, — тихий, но удивительно четкий голос Элинор заставил кастеляна и мастера над провизией низко склониться. — Быки — это лишь плоть. Если они спасут этот замок от пламени, значит, такова была воля Кузнеца. Алерия едва заметно стиснула зубы. Она терпеть не могла эту смиренную манеру Элинор вмешиваться в дела управления, прикрываясь псалмами. — Элинор, дорогая, — Алерия натянула вежливую маску. — Мы обсуждаем безопасность и бюджет Хайгардена, а не спасение душ. Твои молитвы не накормят дракона. Элинор лишь улыбнулась — той самой грустной, надломленной улыбкой, которая всегда была её единственным ответом на грубость мира. В этом жесте было столько смирения, что Аксарии стало не по себе. Она видела, как мать уходит в себя, превращаясь в бесплотную тень, пока Оленна лепит из её дочери «волка в шкуре розы». Элинор была слишком чистой для Хайгардена, слишком хрупкой для того будущего, которое ей уготовила Королева Шипов. Аксария сделала шаг навстречу матери. Она мягко перехватила её за локоть, чувствуя под пальцами тонкую, почти прозрачную кожу. Она не могла позволить Алерии продолжать этот допрос перед слугами. — Мам, пойдем. Тебе здесь нечем дышать, — Аксария потянула её в сторону тенистых переходов, подальше от суеты. — Пусть Алерия сама считает копыта и рога. Это её любимое занятие с тех пор, как она переехала из Староместа. Они отошли достаточно далеко, чтобы голоса во дворе превратились в неразборчивый гул. Элинор послушно следовала за дочерью, её пальцы продолжали свой бесконечный бег по четкам. — Ты снова злишься на неё, — прошептала Элинор, не глядя на Аксарию. — Это яд, дитя. Бабушка кормит тебя им с ложечки каждый вечер, а ты и рада открывать рот. — Бабушка учит меня не быть съеденной, — Аксария остановилась у открытого пролета галереи, где плющ еще не успел скрыть вид на внутренний двор. Элинор многозначительно дернула бровью. В этом жесте не было протеста — лишь тихая, изматывающая усталость женщины, которая видела, как её дочь превращается в зеркальное отражение Оленны Тирелл. Пальцы вдовы замерли на крупной сандаловой бусине. Внизу, в золотистой пыли у входа в конюшни, Гвейн Хайтауэр стаскивал с плеч пропотевший колет. — Странный он парень, — Элинор чуть прищурилась, кутаясь в шаль от весеннего сквозняка. — Сын Отто, брат королевы... Зачем он возится со скребницей? Неужели в Хайгардене перевелись конюхи? Аксария невольно засмотрелась на то, как ритмично двигаются плечи Гвейна под тонким льном рубахи. Он чистил своего жеребца с тем упорством, с каким другие точат мечи перед битвой. — Он рыцарь, мам, — Аксария усмехнулась, и в голосе её промелькнула нотка, которую она не успела скрыть. — Садовников у нас тоже сотня, но ты ведь сама подрезаешь те белые розы у фонтана. Некоторые вещи просто не доверяют чужим рукам, если хотят, чтобы они работали как надо. Элинор повернулась к дочери. В её взгляде на мгновение прорезалась былая ясность, та самая, что когда-то покорила Виктариона. Она видела Аксарию насквозь — и этот блеск в глазах, и то, как рука дочери бессознательно поправила локон. — Иди к нему, Аксария. Иди, — тихо выдохнула мать, прикрывая глаза. — Воздух здесь и впрямь стал слишком тяжелым.  Аксария быстро прикоснулась губами к прохладной щеке матери, пахнущей ладаном и старым шелком. Ей не нужно было повторять дважды. Она уже видела, как Гвейн отбросил щетку и похлопал коня по шее. — Только помни, — голос Элинор догнал её уже на ступенях, тихий, как шелест сухой травы. — Любовь не стоит того, чтобы помогать ему чистить коня. Не пачкай руки в его пыли раньше времени, дочка. Аксария не обернулась. Она почти летела вниз по винтовой лестнице, чувствуя, как тяжелый бархат юбок бьет по щиколоткам. Выйдя на залитый солнцем двор, она сразу сбавила темп, возвращая лицу выражение ленивого, почти сонного высокомерия. Гвейн заметил её, еще когда она была в тени арки. Он не обернулся сразу, лишь угол его рта дернулся в той самой наглой гримасе, которая всегда служила им негласным паролем. — Решила проверить, не перепутал ли я щетку с кинжалом, Аксария? — Гвейн наконец повернулся, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Алерия только что проплыла мимо с таким видом, будто я чищу не коня, а её фамильный сервиз. — Она просто не привыкла видеть мужчин своей семьи за работой, которая требует физических усилий, Гвейн. Аксария остановилась в паре шагов, демонстративно прикрывая нос надушенным платком, хотя запах конюшни ей никогда не мешал.  — Ты выглядишь ужасно. Если Маргери увидит тебя в таком виде, её вера в рыцарские романы окончательно рухнет. — Плевать на Маргери, — Гвейн шагнул к ней, обдавая жаром разгоряченного тела и запахом конской кожи. — Твоя вера еще держится? Или мне нужно срочно надеть парадный плащ? Аксария усмехнулась вместо ответа. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до того самого опасного предела, когда запах надушенного платка смешивался с едким потом жеребца. Она протянула руку и медленно, почти любовно провела ладонью по влажной, подрагивающей морде коня. Жеребец шумно выдохнул ей в пальцы, и Аксария невольно улыбнулась — настоящей, не парадной улыбкой, которую берегла для конюшен и глубоких сумерек. — Поллиана летит в Хайгарден, — бросила она буднично, словно сообщала о прогнозе погоды на завтра. — На драконе. Прямо в центр твоего идеального порядка. Гвейн не вздрогнул, лишь коротким жестом закинул щетку в ящик с инструментами. Он привалился плечом к косяку денника, скрестив на груди крепкие, перепачканные в конском волосе руки. — Знаю. Алерия уже успела прошипеть мне это в ухо, проходя мимо, — он выдержал паузу, окинув своего жеребца оценивающим взглядом. — Очень надеюсь, что я драил этого красавца не для того, чтобы он пошел на десерт этой летающей ящерице.  Аксария не сдержала короткого смешка, убирая руку от коня и оборачиваясь к нему. — Поллиана уверяла, что Минтаркс предпочитает говядину. — она поправила выбившуюся прядь, и её взгляд стал чуть серьезнее.  Гвейн усмехнулся, но его взгляд быстро утратил насмешливость, становясь по-хайтауэровски цепким и острым. Он подался чуть вперед, понизив голос так, чтобы его не услышал даже скучающий в соседнем стойле мерин. — Что Таргариен забыла в этих кустах роз? Хайгарден — это не столица и даже не Драконий Камень. Зачем принцессе тратить время на реверансы перед Мейсом? Аксария пожала плечами, продолжая лениво перебирать жесткую гриву коня. Она чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, требующий правды, которую она и сама знала лишь наполовину. — Может, ей просто захотелось арборского золотого? — она лукаво взглянула на него из-под ресниц. — Или она решила, что вид твоей недовольной физиономии — это лучшее развлечение, которое можно найти весной в Просторе. Гвейн скривил губы в натянутой, издевательской улыбке, которая, впрочем, не смогла скрыть пляшущих в глазах чертей. Он картинно приложил грязную ладонь к груди, там, где под тонким льном глухо билось сердце. — Это льстит моему самолюбию, Аксария, — он вдруг резко, по-мальчишески, подкинул вверх крупное, глянцевое яблоко, которое до этого прятал в ладони. Аксария, не раздумывая, выбросила руку вверх и перехватила его на лету. Пальцы сомкнулись на гладкой кожице с сухим хлопком. Гвейн одобрительно прищурился, оценивая её реакцию. — Неплохо. Дорн явно пойдет тебе на пользу, если ты и там будешь так же быстро хватать всё, что летит в голову, — хмыкнул он, возвращаясь к своему жеребцу. Аксария проигнорировала шпильку. Она медленно потерла яблоко о плотный шелк своего платья, стирая пыль, и с хрустом откусила сочный бок. Сладкий сок брызнул на губы, и она зажмурилась на мгновение, наслаждаясь терпким вкусом весны. Гвейн замер со скребницей в руке. Он медленно перевел взгляд с её довольного лица на морду своего коня, который всё это время преданно ждал угощения, а затем снова на Аксарию. — Ничего не хочешь ему сказать? — Гвейн многозначительно кивнул на жеребца. Аксария замерла с набитым ртом, непонимающе приподняв бровь. Она перевела взгляд на коня. Тот обиженно запрял ушами и шумно втянул ноздрями воздух, явно укоряя её за эгоизм. Гвейн издал протяжный, издевательский стон и вытащил из кармана второе яблоко. Он медленно, с видом величайшего одолжения, протянул его на раскрытой ладони коню. — Семерым свидетелям клянусь, ты самая безжалостная женщина из всех, кого я знал, — Гвейн усмехнулся, вытирая руку о штаны. — Типично для Тиреллов — забирать себе всё самое сочное…  Жеребец с хрустом вонзил зубы в плод, глядя на Аксарию почти с таким же упреком, как и его хозяин. Аксария проглотила кусок и вызывающе вскинула подбородок, облокотившись на перекладину денника. — Ему вредно столько сахара  перед завтрашним переполохом, — парировала она, обтирая сок с подбородка тыльной стороной руки. — К тому же, если он хочет угощений, пусть учится летать.  — Раз уж ты не сочла нужным его кормить, Аксария, — Гвейн выпрямился, и в его глазах вспыхнул опасный, азартный огонек, — то хотя бы выгуляй бедолагу. Ему нужно растрясти обиду. Он не стал ждать согласия. Одним плавным, по-военному четким движением Гвейн схватил уздечку и вывел жеребца из денника. Конь, почуяв волю, нетерпеливо забил копытом по притоптанной земле конюшни, поднимая легкое облако пыли. Аксария замерла с надкушенным яблоком в руке, наблюдая за тем, как Гвейн, даже не удосужившись надеть колет, прямо в расстегнутой у ворота рубахе, легко подтянулся и взлетел в седло. Гвейн сидел на жеребце уверенно, словно влитой, его сильные бедра сжимали бока коня, а пальцы лениво перебирали поводья. Он сверху вниз посмотрел на Аксарию, и на его губах заиграла та самая вызывающая ухмылка. — Ну же, чего застыла? — бросил он, кивнув на вторую лошадь, которую конюх уже выводил на свет. — Посмотрим, пустит ли он тебя на спину после такого. Кони Хайтауэров злопамятны, принцесса.  Гвейн сидел в седле с той небрежной грацией, которая дается только годами, проведенными в походах. Он не стал ждать, пока конюхи подкатят приступочку или Аксария сама справится с тяжелыми юбками. Вместо этого он чуть склонился вбок, и его рука — сильная, покрытая свежей конской пылью и мелкими царапинами — протянулась к ней, словно приглашение к побегу. Аксария с хрустом доела последний кусок, чувствуя на губах сладкую липкость. Она не раздумывала. Одним резким движением она вложила свою ладонь в его широкую ладонь и, оттолкнувшись от земли, взлетела вверх. Жеребец возмущенно всхрапнул, почувствовав лишний вес, и на мгновение вскинул голову, готовый сбросить дерзкую наездницу, лишившую его завтрака. Но Гвейн лишь коротко, властно щелкнул языком и похлопал коня по шее, успокаивая его горячий нрав. Аксария прижалась спиной к его груди, чувствуя через тонкую ткань рубахи жар его тела и твердость кирасы. — Держись крепче, воровка яблок, — прошептал он ей в самое ухо, и его дыхание опалило кожу. Прежде чем он пустил коня в галоп, Аксария невольно подняла взгляд на верхние ярусы замка. Там, на увитом плющом балконе, неподвижной темной точкой застыла фигура в сложном чепце.  Оленна Тирелл стояла, опершись на парапет, и даже с такого расстояния Аксария кожей почувствовала этот колючий, всевидящий взгляд Королевы Шипов. Аксария виновато и коротко мазнула рукой в воздухе — жест, который выглядел скорее как прощание перед прыжком в пропасть, чем как вежливое приветствие. Гвейн проследил за её взглядом и издал короткий, лающий смешок. Он пришпорил жеребца, направляя его к распахнутым воротам. — Поздно каяться, принцесса.  Они вылетели за ворота, и Хайгарден остался позади, превращаясь в величественную декорацию. Перед ними расстелился Простор — бесконечный, пьянящий океан весенних цветов. Золотые лютики хлестали по сапогам, а синий лен сливался на горизонте с небом. Ветер мгновенно вырвал из прически Аксарии несколько шпилек, и её волосы рассыпались по плечам Гвейна. Волосы лезли в глаза, щекотали лицо Гвейна, и он, выругавшись сквозь зубы, резко дернул поводья влево, уводя жеребца с протоптанной дороги прямиком в высокую траву. Конь шел мощно, грудью раздвигая море золотых лютиков, которые взрывались мириадами пыльцы под копытами. Жара от тела Гвейна за спиной ощущалась почти осязаемо; Аксария чувствовала лопатками, как мерно вздымается его грудная клетка при каждом выдохе. Воздух у реки был тяжелым и влажным, пропитанным запахом прелой ольхи и первой, еще слабой мяты. Гвейн осадил жеребца у самого обрыва, где корни старого вяза впивались в каменистую почву, словно когти замерзшего зверя. Он соскочил на землю первым — легко, почти бесшумно для человека в кожаном поддоспешнике, и обернулся к Аксарии. — Спускайся, леди-налетчица. Моя спина не казенная. Он не стал ждать, пока она соберется с духом. Гвейн подошел вплотную, перехватил её за талию и буквально снял с седла. На мгновение его пальцы слишком крепко впились в мягкий бархат её платья, а дыхание, пахнущее терпким вином и весенним ветром, коснулось её виска. Он поставил её на ноги, но ладони убрал не сразу, мазнув ими по её бокам с той самой небрежной дерзостью, которая всегда граничила с лаской. — У тебя в волосах колючки, Акси. Оленна решит, что я таскал тебя по оврагам, — он усмехнулся, привалившись плечом к шершавому стволу вяза и вытянув длинные ноги. Аксария опустилась на выступающий корень рядом с ним, чувствуя, как прохлада сырой земли пробирается сквозь слои тяжелых юбок. Перед ними Мандер лениво волочил свои мутные воды, отражая низкое серое небо, которое в Просторе всегда казалось слишком тесным для таких амбиций. — Ей плевать на мои прически, Гвейн, — Аксария принялась с силой вытягивать застрявшую сухую травинку из рукава, но пальцы дрожали от глухого, закипающего внутри гнева. — Ей плевать на всё, что не приносит плодов этой весной. Злость на бабушку, на вечные поучения Алерии и на собственное бессилие перед дорнийским контрактом выплеснулась в резком движении. Она запустила пальцы в волосы, безжалостно выдирая шпильки вместе с запутавшимися стеблями медуницы. Тонкие пряди рвались с сухим треском. — Тише, тише, дикарка, — Гвейн перехватил её запястья, останавливая этот порыв саморазрушения. Он мягко, но властно отвел её руки в стороны и сам принялся выпутывать мусор из её каштановых локонов. Аксария попыталась отмахнуться, но он лишь коротким, твердым движением заставил её замереть. Его пальцы, на удивление ловкие для рыцаря, привыкшего к тяжелому мечу, коснулись её кожи. Он легонько постучал согнутым пальцем по её макушке, словно проверяя, остался ли там здравый смысл. — Что не так здесь, Аксария? — негромко спросил он, продолжая приглаживать растрепанные пряди.  — Всё не так, — она наконец отстранилась, но его ладони всё равно остались на её лице, удерживая её взгляд. — Меня больше беспокоит то, как ты собираешься объяснять Алерии свое отсутствие на совете. Она ведь запишет это в твой счет. Снова. — Мой счет у сестры давно превысил стоимость Староместа. Одной строчкой больше — плевать, — Гвейн не убирал рук, его большие пальцы медленно очерчивали её скулы, стирая остатки дорожной пыли. — Перестань думать об Алерии. У неё вместо сердца — долговая книга. Аксария вздохнула, понимая, что Гвейн всё равно выбьет из неё правду своим этим невыносимым, вкрадчивым спокойствием. Она прикрыла глаза на мгновение, поддаваясь теплу его рук. — Простор стал проходным двором, Гвейн. Тебе не кажется? — она горько усмехнулась, чувствуя, как его пальцы замерли на её коже. — Сначала ворон от Поллианы. Дракон в моих садах... Потом этот северный медведь, Криган Старк. Брат Неда Старка едет сюда, будто в Винтерфелле закончился снег и ему захотелось поглазеть на наши яблоки. А через две недели, говорят, прибудет еще и посол из Браавоса. Весь мир решил сойтись в Хайгардене именно тогда, когда я должна его покинуть. Аксария почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к речному ветру. Она посмотрела на свои руки — на прозрачную кожу, которой совсем скоро предстояло сгореть под безжалостным солнцем Дорна, превращаясь в прах. Гвейн не стал отвечать словами. Он подался вперед, властно и мягко притягивая её к себе за талию. Аксария не сопротивлялась; она прижалась к нему, утыкаясь лицом в изгиб его шеи, где кожа пахла солью, дорожной пылью и тем самым мужским теплом, которое заставляло стены Хайгардена казаться не такими уж и ледяными. Она легла на него, чувствуя под щекой жесткий кожаный дублет, и наконец выдохнула, позволяя напряжению последних недель вытечь из нее каплей яда. Его широкая ладонь легла ей на спину, медленно и размеренно поглаживая бархат платья. Гвейн зарылся пальцами в её распущенные волосы, едва заметно оттягивая их назад, чтобы она не могла отвернуться. — И что же? — его голос стал глубже, вибрируя прямо в её грудной клетке. — Неужели ты, леди Аксария Тирелл, колючая роза Хайгардена, позволишь какому-то ящеру топтать свои сады? — он чуть отстранил её, заставляя поднять голову, и на его губах заиграла та самая вызывающая ухмылка. — Сдашься без боя? Это так на тебя не похоже, принцесса.  Аксария дернула плечом, сбрасывая его руку, и вскинула подбородок. В её глазах вспыхнул тот самый азартный огонек, который Гвейн так любил раздувать. — Ящеру? — она насмешливо фыркнула, поправляя воротник. — Гвейн, Минтаркс — это дракон. И у Поллианы есть корона. А у меня... У меня скоро будет дорнийский принц и солнце, которого в твоем Староместе отродясь не видели. Так что ящер здесь только один, и он сейчас сидит на корне вяза и пытается меня задеть. Гвейн коротко хохотнул, и этот звук был сухим, как треск ломающейся ветки. Он подался к ней, обдавая жаром своего тела. — Дорнийский принц? — он скривил губы в притворном отвращении. — Эти змеи умеют только травить и трахаться, Акси.  — Ну, — она сделала паузу, словно всерьез раздумывая над его словами. — Может, и меня чему-нибудь из этого научат. Было бы глупо упускать такие уроки, не находишь? Гвейн притворно открыл рот, вскидывая брови в немом возмущении, словно она только что плюнула в герб Хайтауэров. — Научат? — голос его упал до опасного, вибрирующего рыка, в котором сквозило чистое, мужское раздражение, приправленное азартом охотника. — Ты серьезно сейчас сказала это, Аксария? Аксария лишь безмятежно пожала плечами, глядя на него с той самой невыносимой ленцой в глазах, которая всегда доводила его до белого каления. Она уже открыла рот, чтобы вставить очередную шпильку про тепло южного солнца, но Гвейн не дал ей закончить. Одним резким, властным движением он рванул её за плечи на себя и тут же опрокинул навзничь. Мир качнулся, и в следующую секунду Аксария почувствовала спиной сырую податливость мха и жесткие корни вяза. Тяжелый шелк платья запутался в ногах, обнажая лодыжки, а холод земли мгновенно прошил корсет. Гвейн навис сверху, вдавливая её плечи в дерн. Его ладони, пахнущие сталью и конской кожей, мертвой хваткой вцепились в землю по обе стороны от её головы, фиксируя её так плотно, что она чувствовала каждое движение его грудной клетки. Он прижался к ней всем весом своего тренированного тела, выбивая из неё дух и заставляя сердце Аксарии пуститься вскачь. — Попробуй повторить это еще раз, — прошептал Гвейн, и его губы почти коснулись её кожи. — Про Дорн. Про принца. Попробуй. Он не целовал её — пока. Он просто дышал ей в самые губы, обдавая запахом терпкого вина и весны, заставляя её ждать. Это была чисто хайтауэровская пытка: лишить пространства, лишить воли, но оставить право на последний дерзкий ответ. Его светло-серые глаза, обычно насмешливые, сейчас потемнели до цвета грозового неба над Староместом.  Аксария чувствовала, как под спиной поддаются мягкие корни вяза, как влажный мох холодит затылок, в то время как Гвейн прижимал её к земле так, будто собирался врасти в нее вместе с ней. Ремешки его нагрудника скрипели при каждом его вдохе, и этот звук в тишине леса казался громче, чем топот копыт. — Ты хочешь услышать его имя, Гвейн? — голос Аксарии сорвался, став хриплым, почти неузнаваемым. Гвейн издал короткий, гортанный смешок. В этом звуке было всё: и ярость Хайтауэров, и та жгучая, почти физическая ревность, которую он привык прятать за звоном тренировочного меча. Он чуть сильнее вжал её плечи в мох, и его взгляд на мгновение стал по-настоящему опасным, темным от желания и злости. — Нет… — выдохнул он ей прямо в приоткрытые губы. — Не хочу слышать ни одного слова об этом песочном бастарде. Он не стал больше ждать. Гвейн накрыл её рот своим — уверенно, по-хозяйски, обрывая любые попытки продолжить эту игру в слова. Он целовал её так, будто забирал Хайгарден штурмом, выбивая из головы любые мысли о Дорне и принцессах. Аксария невольно выгнулась навстречу, её спина оторвалась от земли, когда она потянулась к нему всем телом. Тяжелый бархат платья смялся под его коленями, а пальцы Аксарии впились в его плечи, комкая ткань рубахи. Она чувствовала, как его ладонь, грубая от постоянных упражнений с клинком, переместилась с её шеи ниже, собственнически сминая корсет на талии. Гвейн чуть отстранился, лишь на волосок, чтобы перевести дух, но тут же снова припал к её губам, на этот раз мягче, но с еще большей настойчивостью. Он дразнил её, покусывая нижнюю губу и заставляя её задыхаться от близости. Аксария чувствовала, как под пальцами перекатываются его мышцы, тугие и горячие, словно разогретая сталь. Она не собиралась больше ждать, пока он закончит свои высокопарные речи о верности и розах. Её руки, до этого впивавшиеся в его плечи, скользнули вниз по грубому кожаному дублету, минуя пояс с тяжелой пряжкой, к завязкам его штанов. Её движения были резкими, нетерпеливыми, продиктованными тем самым зноем, который Гвейн так старательно раздувал последние полчаса. Гвейн прервал поцелуй, перехватив воздух, и издал сухой, вибрирующий смешок прямо ей в шею. Он почувствовал её настырные пальцы у своих бедер и на мгновение замер, позволяя ей эту вольность, но не прекращая своей игры. — Семеро свидетели, леди Аксария... — выдохнул он, и в его голосе смешались азарт и остатки той самой едкой ревности. — Такая спешка. Принц Оберин уже успел прислать тебе учебник по технике осады? Аксария на мгновение замерла, подняв на него взгляд, затуманенный желанием, но по-прежнему дерзкий. Она притянула его за ворот рубахи к себе, заставляя его лицо оказаться в опасной близости, и насмешливо прошептала, в точности копируя его недавний хриплый тон: — Ни одного слова... про дорнийцев, сир Гвейн. Она впилась в его губы ответным поцелуем — жадным, кусачим, заглушая любые возможные возражения. Гвейн глухо застонал, сдаваясь этой внезапной атаке. Его рука, до этого сминавшая бархат на её талии, переместилась ей под спину, а вторая уперлась в землю, давая опору. Одним мощным, единым движением он перекатился на бок, увлекая её за собой, и в следующее мгновение Аксария оказалась сверху. Гвейн усадил её на себя, придерживая за бедра, чтобы она не потеряла равновесие на неровных корнях дерева. Тяжелые юбки зеленого платья широким шатром распластались по его ногам и сырой траве, а корсет, впившийся в ребра, заставлял её дышать часто и прерывисто. Его руки железной хваткой легли на её бедра, притягивая ближе, так что она кожей почувствовала каждую деталь его возбуждения через слои ткани. Гвейн лежал на спине, глубоко вдавившись затылком в пружинистый мох, и его взгляд, обычно такой острый и расчетливый, теперь подернулся туманом чистой, беспримесной похоти. Его ладони, широкие и горячие, медленно ползли вверх под тяжелые слои бархата, сминая тонкий шелк нижних юбок. Когда его пальцы коснулись прохладной кожи над кружевной подвязкой чулка, Аксария невольно вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, она победно улыбнулась, глядя на него сверху вниз. В этой улыбке не было смирения — только осознание собственной власти над этим невыносимым рыцарем. Аксария качнулась вперед, накрывая его своим телом, и прильнула к его шее. Её губы оставляли влажные, горячие следы на его коже, там, где билась жилка, пахнущая солью и азартом. — Твоя взяла, — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. Гвейн лихорадочно возился со шнуровкой своих штанов, проклиная тугие узлы и собственные неслушающиеся пальцы. Кожаные ремни поддавались неохотно, скрипя в тишине леса, которая теперь казалась оглушительной. Аксария чувствовала его нетерпение каждой клеточкой своего тела; его бедра под ней были напряжены, как натянутая тетива. Она скользнула поцелуями выше, к самой мочке его уха, и внезапно, вместо ласки, резко и чувствительно прикусила нежную кожу. Гвейн дернулся, глухо зарычав от неожиданности. — Ты слишком долго возишься, Хайтауэр, — прошептала она ему в самое ухо, обжигая дыханием. — Кому теперь нужен учебник Мартелла? Гвейн издал короткий, издевательский смешок, наконец справившись с последним упрямым узлом. Он перехватил её за талию, притягивая к себе так плотно, что между ними не осталось воздуха, и его ладонь собственнически легла на её обнаженное бедро, поднимаясь выше. — Терпение — добродетель. — он усмехнулся, и в его серых глазах снова вспыхнули те самые черти. Он рванул её на себя, впиваясь в её губы, и Аксария почувствовала, как преграда из одежды наконец исчезает. Гвейн резко, единым мощным толчком насадил её на себя. Воздух с тихим всхлипом покинул её легкие. Аксария вцепилась пальцами в его плечи, комкая тонкую ткань рубахи и царапая кожу через неё. Ощущение было ошеломляющим — горячим, заполняющим и таким резким, что на мгновение мир вокруг них: река, старый вяз, даже запах прелой листвы — перестал существовать. Существовал только Гвейн, его тяжелые бедра под ней и та самая «зеленая» ярость Хайтауэров, которая теперь пульсировала внутри неё. Гвейн глухо, гортанно простонал ей в губы, его пальцы до белизны в костяшках впились в её бедра, удерживая, задавая ритм. Он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде больше не было насмешки — только торжество хищника, который наконец-то вонзил клыки в добычу. Аксария откинула голову назад, подставляя шею под его горячие губы. Её каштановые волосы рассыпались по его груди и рукам, путаясь в ремешках его кожаного дублета. Каждый его толчок отдавался в позвоночнике, заставляя бархат юбок шуршать по мху, а корни вяза впиваться в её колени. Но она не чувствовала боли — только этот невыносимый, тягучий зной, который плавил её изнутри. Она вдруг прерывисто выдохнула и, упершись ладонями в его крепкие плечи, начала медленно подниматься. Аксария дразнила его, не позволяя себе опуститься полностью, лишь едва касаясь, скользя по самой грани, заставляя Гвейна рычать от незавершенности каждого движения. На её губах заиграла та самая торжествующая, ленивая улыбка — она видела, как вздулись жилы на его шее, как побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в корень дерева под собой. Гвейн сначала лишь щурился, принимая правила игры, и его губы растянулись в хищном оскале. Он смаковал её наглость, глядя, как солнечный блик играет на изгибе её спины. В следующую секунду его терпение лопнуло. Гвейн резко, почти грубо перехватил её за бедра. Его пальцы впились в нежную кожу, оставляя будущие багровые следы, и он одним мощным рывком насадил её на себя до самого упора. Воздух с сиплым стоном вырвался из груди Аксарии, её глаза широко распахнулись, а пальцы судорожно впились в его предплечья. Гвейн больше не давал ей воли — он сам задал ритм, жесткий и беспощадный, вколачивая в неё каждое движение так, будто ставил клеймо на своей собственности. Аксария не могла сдержать стона, который эхом разнесся над сонной рекой. Но Гвейну этого было мало. Он подхватил её под спину и одним резким движением перевернул обратно на спину, вминая её лопатки в сырой мох и переплетенные корни вяза. Он вошел в неё так глубоко, как только позволяла природа, выбивая из неё остатки рассудка. Аксария инстинктивно попыталась свести ноги, прижимаясь к нему еще плотнее, но Гвейн не позволил ей закрыться. Он навис над ней, тяжелый и горячий, и, заметив это движение, резко припал к её груди. Сквозь тонкое кружево сорочки он чувствительно прикусил её сосок, наказывая за попытку отгородиться. Аксария закусила губу, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на тысячи искр. Шероховатая кора вяза царапала кожу, холодный ветер обдувал её обнаженные бедра, но внутри неё полыхал такой пожар, что даже ледяные воды Мандера не смогли бы его потушить. Она обхватила его ногами за пояс, окончательно сдаваясь этой грубой, нежной и абсолютно неправильной страсти. Закат уже разлился по небу тяжелым, густым золотом, плавно переходящим в кроваво-оранжевый пожар. Гвейн медленно оторвался от её груди, тяжело дыша, и поднял на неё глаза. В этом свете Аксария казалась неземной: её кожа отлила медью, а в расширенных зрачках дрожало отражение заходящего солнца, превращая их в два драгоценных камня. Его собственные волосы, растрепанные и пропитанные запахом леса, переливались в предсумерках, словно кованый доспех. Гвейн медленно, почти благоговейно скользнул выше, опаляя её шею жарким дыханием. Его губы едва касались нежной кожи, оставляя за собой дорожку из мурашек. — Ты красивая, Аксария. — выдохнул он ей в самое ухо, и в его голосе больше не было едкости или ревности. Только этот хриплый, искренний итог их безумного дня. Аксария невольно улыбнулась, закрывая глаза и откидывая голову на ковер из прелой листвы. Эта улыбка была торжеством — мягким, тягучим, полным осознания того, что в этот момент великий сир Гвейн Хайтауэр полностью принадлежит ей, без остатка. Но в следующую секунду её триумф сменился резким вздохом. Гвейн, не разрывая контакта, стремительно спустился вниз. Его ладонь собственнически легла на её колено, раздвигая ноги, а губы с жадностью припали к внутренней стороне бедра. Аксария громко, надрывно застонала, вцепляясь пальцами в его плечи и сминая ткань рубахи. Этот поцелуй был клеймом. Гвейн действовал теперь с той же уверенностью, что и в начале, но с новой, сводящей с ума глубиной. Его язык и пальцы заставляли её тело дрожать в такт последним лучам солнца, уходящим за горизонт. Когда она была уже на самом краю, окончательно потеряв связь с реальностью, Гвейн снова навис над ней. Он вошел в неё одним мощным движением, заполняя до предела, заставляя Аксарию вскрикнуть и впиться ногтями в его спину. Он больше не дразнил и не язвил. В каждом его движении, в каждом толчке теперь была та самая отчаянная, почти болезненная нежность, которую Хайтауэры прячут глубже, чем свои сокровища. Аксария вскинула руки, обхватывая его за шею, притягивая к себе так сильно, что их сердца бились в один сумасшедший такт. Она стонала ему в плечо — надрывно, открыто, больше не заботясь о том, услышит ли их случайный патруль или лесные звери. Её пальцы до белизны в костяшках впились в его лопатки, царапая кожу, умоляя не останавливаться. — Гвейн... — сорвалось с её губ вместе с прерывистым выдохом. Он ответил ей глубоким, гортанным стоном, зарываясь лицом в её рассыпанные волосы. Его движения стали размашистыми и сокрушительными, заполняющими её до самого предела, до той точки, где боль сливается с высшим блаженством. Гвейн прижал её ладони к сырой земле по обе стороны от головы, переплетая свои пальцы с её. Когда волна накрыла их обоих, Аксария выгнулась дугой, вскрикивая в ночное небо, и Гвейн содрогнулся всем телом, изливаясь в неё с силой, которая выбила из легких остатки воздуха. Он уткнулся лбом в её ключицу, чувствуя, как её тело под ним мелко дрожит в затихающих конвульсиях экстаза. Аксария лишь крепче прижалась к нему. Они лежали так долго, не шевелясь, пока их дыхание не выровнялось, а кожа не начала остывать под порывами ночного ветра. Гвейн осторожно перекатился на бок, не выпуская её из объятий, и притянул к себе, укрывая полой своего тяжелого «зеленого» плаща. Он долго выдыхал ей в висок, не спеша отстраняться, прижимая её к себе так крепко, будто пытался передать всё свое тепло через слои остывающего бархата и тонкого льна. Тишина леса стала абсолютной, нарушаемой лишь далеким уханьем совы и мерным плеском реки. — Только не засыпай, — тихо проговорил он, и его голос, лишенный привычного сарказма, прозвучал почти просяще в этой синей мгле. Аксария приоткрыла глаза, чувствуя, как приятная тяжесть разливается по конечностям. На её губах заиграла слабая, издевательская усмешка. — Что такое, Хайтауэр? — прошептала она, едва шевеля губами. — Мог бы проявить рыцарское благородство и донести на руках до покоев. Гвейн слегка отстранился, оглядывая темную опушку, залитые лунным светом корни вяза и их разбросанную одежду. Он издал короткий, сонный смешок. — Скорее я усну здесь вместе с тобой прямо на этом мху, — он мазнул губами по её лбу. — И утром нас найдет егерь, спящих в обнимку. Представь лицо своего дяди. Аксария усмехнулась в последний раз, прижимаясь к его груди, впитывая запах его кожи, прежде чем заставить себя пошевелиться. Она медленно села, чувствуя, как ночной воздух тут же обжег её обнаженную спину и плечи. Гвейн остался лежать, его рука лениво скользнула по её позвоночнику, едва касаясь, оставляя за собой дорожку из мурашек. Она тяжело вздохнула, глядя на то место, где совсем недавно догорел закат. Теперь там была лишь чернильная пустота, прошитая первыми звездами. — Меня убьет Оленна, — выдохнула она, осознавая, сколько времени они провели здесь. Гвейн издал негромкий звук, похожий на ворчание, и тоже сел. Он придвинулся ближе, обнимая её сзади, утыкаясь носом в её плечо. Его горячие губы коснулись её кожи, оставляя влажный след, а пальцы продолжали медленно чертить ленивые линии по её лопаткам. — Не люблю, когда ты злая, Акси, — пробормотал он ей прямо в кожу, и в его голосе снова послышалась та самая вкрадчивая, опасная усмешка. — Но ты кое-что забыла. Аксария замерла, чуть повернув голову к нему. Её волосы, спутанные и пахнущие лесом, мазнули по его лицу. Она прищурилась, пытаясь разглядеть выражение его глаз в густой синеве ночи. Гвейн медленно отстранился от её плеча, любуясь тем, как лунный свет подчеркивает изгиб её шеи. Он лениво усмехнулся, убирая волосы с её спины. — Криган Старк со своей племянницей наверняка уже слушают оправдания Алерии о том, почему «цветок Хайгардена» внезапно завял в своих покоях. Аксария резко вскочила и вскрикнула, отчего тишина леса разлетелась вдребезги: — Гвейн! Седьмое пекло, ты знал об этом всё время! Суть катастрофы обжигала её яснее, чем недавние поцелуи Гвейна. Криган Старк привез свою племянницу Сансу не просто для прогулок по садам. Весь Хайгарден шептался о том, что этот союз должен скрепить сталь Севера и золото Простора: Сансу прочили в жены Лорасу. Но это была лишь вершина айсберга. На этом ужине Криган должен был официально объявить о прибытии Поллианы Таргариен. Аксария была обязана присутствовать, чтобы показать единство великих домов перед лицом короны.  — Гвейн! — она почти зашипела, когда он лениво потянулся, ничуть не тронутый её паникой. — Бабушка вбивала мне в голову неделю! Гвейн издал короткий, издевательский смешок, наконец соизволив подняться. Он подошел к ней со спины и бесцеремонно перехватил шнуровку корсета, затягивая её одним резким движением, от которого у Аксарии перехватило дыхание. — Я должна была сидеть рядом с этой девчонкой! И следить, чтобы суровый Криган не заметил, как Лорас засматривается на оруженосцев больше, чем на его племянницу! — Не драматизируй, роза, — выдохнул он ей в затылок, и в его голосе снова прорезалась та самая несносная уверенность. — Скажешь, что заблудилась в собственном лабиринте, пока искала вдохновение для приветственной речи. Он развернул её к себе, грубовато, но точно поправляя воротник платья, скрывая багровое пятно на её ключице. — Вдохновение? — Аксария зло бросила в него его же перчатку, которую нашла в траве. — Я пахну конем, лесом и тобой, Гвейн! Она подхватила тяжелые юбки и, не дожидаясь, пока он запрыгнет в седло, бросилась к лошадям, спотыкаясь о корни. Гвейн издал короткий смешок, который он тут же попытался спрятать, потянувшись к упряжи своего жеребца. Шершавая ладонь привычно скользнула по потному боку коня, пока Аксария, спотыкаясь о корни и путаясь в подоле, пыталась попасть ногой в стремя. — Хватит, Гвейн, — выдохнула она, оборачиваясь к нему с лицом, пылающим от гнева и стыда. — Это ни черта не смешно. — Садись уже, — он перехватил её за талию, легко, словно пушинку, подсаживая в седло впереди себя. Конь недовольно всхрапнул, переступая копытами по мягкому мху. Гвейн запрыгнул следом, устраиваясь позади Аксарии. Его грудь, всё еще горячая после их близости, прижалась к её спине, а руки, пахнущие кожей и сталью, обхватили её, перехватывая поводья. ——— Тяжелые дубовые двери, обитые потемневшей медью, со скрипом отворились, пропуская внутрь густой запах жареного оленя, медового эля и воска тысяч свечей. Аксария замерла на пороге, судорожно сжимая в кулаке влажную ткань подола. Она успела лишь плеснуть в лицо ледяной водой из кувшина и сорвать с волос запутавшуюся ветку вяза. Прически не было — густые каштановые локоны беспорядочным каскадом падали на плечи, выглядя слишком дико для парадного ужина в Хайгардене. Сводчатый потолок чертога отзывался гулким эхом на каждый смех и звон кубков. Вдоль стен выстроились гвардейцы в плащах цвета молодой травы, их доспехи холодно блестели в свете факелов. Аксария сделала шаг вперед, чувствуя, как шелк сорочки неприятно липнет к телу, напоминая о жаре Гвейна, который всё еще, казалось, тлел на её коже. Гвейн Хайтауэр уже был там. Он сидел на дальнем конце стола, среди младших рыцарей и кузенов, развалившись на резном стуле с кубком темного арборского в руке. На нем был тот же дублет, в который впивались ногти Аксарии час назад, но в полумраке зала пятна грязи казались лишь тенями. Ему было плевать — Хайтауэры не кланялись даже перед запахом конюшни, если за их спиной стояла мощь Староместа. Он поднял на неё взгляд, и на его губах промелькнула мимолетная, едва заметная тень торжествующей ухмылки. Гвейн едва заметно кивнул и тут же отвел глаза влево, указывая ей направление опасности. Аксария проследила за его жестом. От главного стола, где восседал суровый Криган Старк в своей серой, пахнущей дымом и старой шерстью накидке, уже отделялась высокая фигура. — Аксария, — голос Гарлана Тирелла звучал ровно, но в нем слышался металл, который он обычно приберегал для учебных поединков. Кузен подошел к ней стремительно, его плащ цвета сочной зелени взметнулся при резком повороте. Гарлан был воплощением рыцарства: безупречно выбрит, пахнущий лавандовым мылом и сталью. Он не дал ей сказать ни слова, железной хваткой перехватывая её под локоть. — Мы уже начали беспокоиться, что лесные нимфы утащили тебя в Мандер, — тихо, на самом пределе слышимости, произнес Гарлан, разворачивая её к столам. — Бабушка в ярости. Твое счастье, что Старк слишком занят обсуждением цен на зерно с отцом. — Я... я заблудилась в садах, Гарлан, — выдохнула она, пытаясь унять дрожь в коленях. — Расскажешь это Оленне утром, если доживешь, — отрезал он, ведя её мимо рядов гостей. — А сейчас сядь, улыбнись Сансе Старк и сделай вид, что распущенные волосы — это новая мода Королевской Гавани, которую ты привезла с последним гонцом. Они поравнялись с Гвейном. Тот пригубил вино, глядя на них поверх края кубка с нескрываемым интересом. Его глаза смеялись, пока Гарлан впечатывал Аксарию в свободное кресло рядом с рыжеволосой северной пташкой. Санса Старк повернула к ней свое бледное, испуганное лицо. Она выглядела здесь чужой, зажатой в свои тяжелые серые меха, пока вокруг цвел и смеялся юг. — Леди Аксария? — прошептала Санса, её голос был тонким, как хруст первого льда.  На губах Аксарии расцвела та самая безупречная, отточенная годами притворства улыбка Тиреллов — мягкая, ласковая, но холодная в глубине, как родниковая вода. Она чуть склонила голову, позволяя распущенным волосам шелковой волной скользнуть по плечу, скрывая помятый воротник платья. — Леди Санса, — голос Аксарии прозвучал ровно, с той долей теплоты, которая полагалась хозяйке дома, принимающей знатную гостью. — Простите мою задержку. Боги Хайгардена сегодня были слишком милостивы к моим молитвам, и я... потеряла счет времени в тишине нашей богорощи. Мы на юге верим, что старые боги любят тишину не меньше, чем ваши северные лики на чардревах. Она протянула руку и на мгновение коснулась холодных пальцев Сансы, сидевшей неподвижно, словно вырезанная из кости статуэтка. От девочки пахло морозным воздухом, хвоей и чистой шерстью — запахами, которые казались чужеродными в этом зале, пропитанном ароматом лилий и жареного мяса. — Вы выглядите чудесно, — добавила Аксария, и в её глазах промелькнула искра искреннего сочувствия. — Дорога от Винтерфелла долгая и суровая. Надеюсь, наши сады станут для вас достойным утешением после серых стен Севера. Санса чуть заметно расслабила плечи, и в её голубых глазах, обрамленных густыми ресницами, промелькнуло робкое облегчение. Она явно не ожидала встретить здесь кого-то, кто заговорит с ней о богах, а не о приданом. В этот момент за столом послышался сухой, трескучий смешок Оленны Тирелл. Королева Шипов, не оборачиваясь, постучала золотым перстнем по краю своего кубка, и этот звук для Аксарии был громче удара колокола. — Молитвы — это похвально, Аксария, — проскрипела леди Оленна, и её острый взгляд на мгновение вонзился в племянницу, сканируя каждое пятнышко на её платье. Леди Оленна наклонилась к самому уху Аксарии, и запах её излюбленного лимонного чая смешался с едким, сухим ароматом старого шелка. Её шепот был тихим, как шуршание гадюки в сухой траве, но жалил не менее больно. — Ты выглядишь хуже лесной кикиморы, Аксария, — проскрипела Королева Шипов, и в её глазах на мгновение вспыхнул холодный расчет. — И, к твоему сведению, это слова твоей матери. Аксария даже не вздрогнула. Улыбка осталась такой же ласковой и пустой, как и мгновение назад. Она коротко кивнула бабушке — жест покорности, в котором не было ни капли раскаяния — и медленно перевела взгляд на Кригана Старка. Лорд Винтерфелла сидел неподвижно, напоминая изваяние из серого гранита. Его тяжелая меховая накидка казалась слишком громоздкой для душного южного зала, а на груди тускло поблескивала серебряная застежка в виде лютоволка. Криган не улыбался. Его глаза, серые и глубокие, как колодцы Винтерфелла, изучали Аксарию с той невозмутимой прямотой, которая была присуща людям, привыкшим к долгой зиме и короткому милосердию. — Лорд Старк, — Аксария чуть приподняла кубок в молчаливом приветствии, выдерживая его тяжелый взгляд. — Примите мои нижайшие извинения за столь непозволительную задержку.  Криган Старк медленно опустил на стол свою массивную ладонь, и Аксария невольно проследила за движением его пальцев — узловатых, покрытых шрамами от меча. Он смотрел на неё без злобы, но с той пронзительной прямотой, от которой по спине пробегал холодок. На его губах, скрытых густыми усами, промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее снисходительную усмешку. — Вы ничего не пропустили, леди Аксария, — голос Кригана был густым и ровным, как рокот далекого обвала. — Заблудились в ваших хваленых лабиринтах? Он не сводил с неё глаз, и в этом взгляде не было придворного лукавства — только суровая северная проницательность. — Практически, лорд Старк, — выдохнула она, и на её губах заиграла тень той самой улыбки, которую Гвейн видел час назад на опушке. — Ваши северные леса, должно быть, суровы и прямолинейны, но наши сады... они коварны. Стоит лишь на мгновение свернуть с тропы, увлекшись красотой цветка, и ты уже не знаешь, где начало, а где конец. Гвейн на другом конце стола громко поставил кубок, и Аксария краем глаза увидела, как он откинулся на спинку стула, не сводя с неё взгляда. Санса рядом с ней едва заметно напряглась от упоминания лабиринтов, её пальцы нервно теребили серый мех накидки. А Криган лишь чуть склонил голову, словно принимая этот ответ. — Осторожнее с тропами, леди, — произнес он, и в его голосе послышалось предостережение. — Зима близко, а в лабиринтах под снегом замерзнуть куда проще, чем на открытом поле. — Кто знает, лорд Старк, — Аксария перевела взгляд на притихшую девушку рядом, и её голос смягчился, обретая обволакивающую нежность шелка. — Быть может, леди Санса познает зиму по-новому, здесь, в Просторе. Санса чуть подалась вперед, и в её глазах, голубых и ясных, промелькнуло любопытство, смешанное с тоской по дому. — А как здесь зимой, леди Аксария? — прошептала она, и в её голосе послышался шелест падающего снега. — Ваши розы цветут даже в холода? Аксария лениво улыбнулась, пригубив вино, и её взгляд стал мечтательным, словно она уже видела эти залы, убранные к празднику Кузнеца. — А как на Севере, леди Санса? — спросила она в ответ, подначивая гостью раскрыться. Санса преобразилась. Её бледное лицо озарилось изнутри, когда она начала рассказывать про Винтерфелл. Она говорила о серебристом инее на иглах сосен, о том, как псы лают на падающие хлопья, и о том, как жарко пылают очаги в Великом чертоге, пока снаружи воет вьюга. Она рассказывала о «зимних розах», которые расцветают в стеклянных садах, и о том, как лед на прудах становится крепким, словно сталь. — Боюсь, ваши изящные туфельки, леди, там долго не продержатся, — добавил Криган, и его суровый голос неожиданно смягчился. — Иногда снега наваливает столько, что приходится прорубать туннели, чтобы добраться до конюшен. Аксария мелодично рассмеялась, и этот звук заставил Гвейна еще сильнее нахмуриться. — О, я уверена, что Лорас нашел бы способ перенести даму через любые сугробы, — она бросила быстрый, многозначительный взгляд на кузена, который как раз вежливо кивнул Сансе. — Но здесь, в Хайгардене, зима — это совсем другое. У нас не бывает морозов. Вместо снега наши сады укрывает густой туман, приходящий с Мандера. Она наклонилась чуть ближе к Сансе, и её голос стал похож на заговорщический шепот. — Розы не умирают. Они лишь засыпают, становясь темно-бордовыми. Зимой мы зажигаем тысячи свечей в галереях. Мы пьем горячее вино с корицей, а по вечерам устраиваем балы в залах, где пол подогревается горячими ключами. Это время тишины, но не смерти. Аксария видела, как Санса завороженно слушает, как её пальцы перестали терзать мех. Простор манил её своим теплом, своей безопасностью, обещанием жизни без вечного страха перед холодом. Музыканты на галерее сменили тягучую мелодию на живой, прыгающий ритм лютни и флейт. В Большом чертоге Хайгардена танцы напоминали само цветение сада: кавалеры в дублетах из парчи и дамы в шелках кружились, переплетаясь в сложные узоры, словно лепестки, подхваченные ветром. В воздухе стоял густой аромат лилий, перемешанный с запахом свечного воска и дорогого вина. Лорас Тирелл, в своем безупречном белом с золотом наряде, вел Сансу Старк. Его движения были текучими и отточенными, как взмах клинка на турнире. Санса, поначалу зажатая и бледная, постепенно оттаивала, её тяжелые юбки серой шерсти казались громоздкими рядом с его легкостью, но Лорас направлял её с такой галантностью, что она невольно расцветала, покорная ритму юга. Аксария стояла у высокой колонны, чувствуя, как гудят ноги после лесной прогулки. Рядом, тяжело опираясь на костыли из красного дерева, замер Уиллас. Его лицо было спокойным, а во взгляде, устремленном на танцующих, сквозила та тихая мудрость, которая всегда выделяла его среди братьев. Гарлан стоял по правую руку, скрестив руки на груди, его доспехи негромко позвякивали при каждом вздохе. Гвейн устроился на низком табурете чуть поодаль, вытянув свои длинные ноги в пыльных сапогах и не сводя глаз с затылка Аксарии. — Она слишком тихая для нашего Лораса, — Гарлан кивнул в сторону Сансы, и в его голосе прорезалась привычная прямота воина. — Как северная ель в оранжерее. Уиллас чуть заметно качнул головой, не отрывая взгляда от танцующих. — Ты ошибаешься, брат. Она — камень, на котором Лорас сможет выстроить что-то прочное, если перестанет любоваться своим отражением в каждом щите. Ей не нужно цвести, Гарлан, ей нужно укорениться. Гвейн издал короткий, издевательский смешок, вертя в пальцах пустой кубок. — Укорениться? В Хайгардене? — он вскинул бровь, глядя на Уилласа. — Юг портит честных людей, лорд Уиллас. Слишком много сахара в вине и слишком мало правды в постели. Гарлан резко повернул голову к Гвейну, и на его губах заиграла опасная, понимающая усмешка. — О правде в постели ты, Хайтауэр, кажется, знаешь сегодня больше всех нас вместе взятых, — Гарлан мазнул взглядом по растрепанному воротнику Гвейна и чуть примятому бархату на плече Аксарии. Аксария почувствовала, как жар прилил к щекам. Она закатила глаза, не желая слушать продолжение этой перепалки, где каждое слово было пропитано ядом и знанием их тайны. — Мужчины, — бросила она, обдавая Гвейна ледяным взглядом, в котором, впрочем, всё еще дрожали искры недавней страсти. Она развернулась, намеренно задев плечо Гарлана шелковым рукавом, и направилась прочь от их кружка. Ей нужно было сменить обстановку, пока Гвейн не ляпнул что-то еще более дерзкое. Но стоило ей отойти на несколько шагов, как путь ей преградил Криган Старк.  Аксария едва не влетела грудью в серый мех его накидки, вовремя затормозив в шаге от массивной фигуры лорда Винтерфелла. Резкий запах мокрой шерсти, старого железа и дымного костра ударил в ноздри, на мгновение вытесняя приторный аромат жасмина. Криган Старк не шелохнулся, возвышаясь над ней подобно утёсу, о который разбиваются южные волны. — Осторожнее, леди Аксария, — голос Кригана прозвучал низко, с едва уловимой рокочущей ноткой, напоминающей рык зверя. — Танцы Сансы и сира Лораса увлекли вас настолько, что вы не заметили меня?  Он не улыбался, но в глубине его серых глаз, холодных и проницательных, вспыхнул искристый огонек интереса. Этот человек не играл в придворные прятки; он смотрел прямо, лишая её возможности спрятаться за веером или пустой любезностью. Аксария выпрямилась, поправляя выбившийся локон. Она не отвела взгляда, принимая этот негласный вызов. На её губах заиграла тонкая, едва уловимая улыбка — та самая, что рождается из осознания опасности и собственного превосходства. — Сложно не заметить стену, даже если она одета в меха Винтерфелла, — выдохнула она, и её голос в шуме музыки прозвучал неожиданно четко. — Хотя признаю, я была... удивлена. Санса прекрасно танцует. Я полагала, ваши девы больше времени проводят за выделкой шкур, чем за изучением шагов «Гальярды». Криган чуть склонил голову, и тяжелая серебряная цепь на его груди тускло блеснула в свете свечей. Скрежет металла о грубую шерсть накидки прозвучал сухим предупреждением. — В танцах согреваешься, леди Аксария, — ответил он, и в его глазах промелькнула тень снисходительности к её южному высокомерию. — Но, конечно, ей далеко до изящества вашего кузена. Аксария едва заметно кивнула, принимая этот скрытый комплимент дому Тиреллов. Она знала, что за этими словами стоит одобрение союза, о котором так пеклась Оленна. — Лорас всегда умел найти подход к хрупким цветам, лорд Старк, — она бросила быстрый взгляд на кузена, который в этот момент как раз галантно поклонился Сансе. В этот момент она не выдержала и на секунду скользнула взглядом за спину Кригана. Гвейн сидел на парапете. Он не сводил с них глаз, и его ярость была почти осязаемой — она вибрировала в воздухе, смешиваясь с ароматом жасмина. Криган заметил этот взгляд. Он чуть обернулся, мазнув тяжелым взором по Гвейну, и снова посмотрел на Аксарию. — Кажется, ваш рыцарь из Староместа скоро прожжет дыру в моем плаще своим взглядом, — сухо заметил Старк, едва заметно кивнув в сторону парапета. — Почему не танцует? Криган прищурился, и в его голосе проскользнула та самая северная усмешка — тяжелая, как удар щита, но беззлобная. Он явно видел, что между Аксарией и этим взъерошенным рыцарем воздуха меньше, чем положено по уставу. Аксария почувствовала, как по затылку пробежал жар. Она медленно перевела взгляд на Гвейна, который в этот момент, кажется, был готов раздавить свой кубок в лепешку. — Сир Гвейн Хайтауэр, брат королевы Алисенты и леди нашего Простора, Алерии Тирелл, — произнесла она, чеканя каждое слово, словно представляя Гвейна на турнире. Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как Хайтауэр дернулся от этого официального тона. — Может быть, его просто утомили сегодняшние обязательства столь важной фигуры. Она бросила на Гвейна короткий, колючий взгляд, в котором читалось явное «уймись». Криган издал короткий, лающий смешок. — Важные фигуры, — повторил он, смакуя слова. — На Севере мы называем это проще — человек, который слишком много думает о том, что ему не принадлежит. Старк снова мазнул взглядом по Гвейну, и в этом жесте было столько снисходительного превосходства, что Хайтауэр на парапете заметно напрягся, подавшись вперед. — Похоже, обязанности брата королевы — это тяжкий груз, — подытожил Криган, и его глаза на мгновение встретились с глазами Аксарии.  Аксария проводила Кригана Старка коротким кивком, чувствуя, как тяжесть его присутствия наконец перестает давить на плечи. Она оглядела зал: яркие пятна знамен Хайгардена колыхались в такт сквознякам, половина свечей уже оплыла, превратившись в бесформенные восковые наросты. Оленна исчезла — её резное кресло пустовало, и это было единственным добрым знаком за весь вечер. Бабушка ушла переваривать новости и планировать чью-то казнь на утро. Аксария развернулась и почти бегом бросилась вон из чертога. Шум музыки за спиной становился всё глуше, сменяясь гулким эхом её собственных шагов по мрамору. Она миновала галерею, пахнущую ночными цветами, и свернула в жилое крыло. Единственное, чего она хотела сейчас — это горячая вода с маслом лимона, чтобы смыть с кожи запах прелой листвы, коня и Гвейна, и гребень, чтобы наконец выдрать из волос остатки лесного сора. Коридор здесь был освещен лишь редкими факелами, чье пламя металось от ветра. Аксария уже видела впереди тяжелую дубовую дверь купальни, когда чья-то рука мертвой хваткой вцепилась в её плечо, резко разворачивая назад. Она не успела вскрикнуть — спина с глухим стуком прижалась к холодному камню стены, а перед глазами вспыхнуло лицо Гвейна. Он тяжело дышал, и в полумраке его глаза казались черными провалами, в которых плескалась холодная, колючая ярость. — Что ты делаешь?! — Аксария почти выплюнула эти слова, вжимаясь затылком в шершавый камень. Ей казалось, что эхо её вскрика сейчас разлетится по всем переходам Хайгардена, докатившись до самых чутких ушей Оленны. Гвейн не сдвинулся ни на дюйм. Его лицо, перечеркнутое резкими тенями от факела, замерло в считанных сантиметрах от её собственного. — Не знаю, Аксария, — его голос был пугающе тихим, пропитанным тем самым ядом, который он копил весь ужин, глядя на её реверансы перед северянином. — Решил, что ты хотела бы что-то мне сказать. Что-то важное. У тебя ведь был такой красноречивый взгляд там, в чертоге. Аксария дернулась, чувствуя, как по спине ползет холод от камня. — А держишь меня так крепко, чтобы я, не убегая, лучше вспоминала, что же именно я хочу тебе сказать? — она вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза с той самой дерзостью, которая всегда доводила его до исступления. — Ты ведешь себя как безумец, Гвейн. Отпусти. Гвейн даже не моргнул. Уголок его губ дернулся, но это не было улыбкой — скорее судоргой ярости. — Что с тобой не так, Аксария? — прорычал он, и его колено еще плотнее прижало её юбки к стене. — Ты действительно думаешь, что это вполне нормально — стоять посреди чертога и обсуждать меня с ним? Выставлять меня «важной фигурой», которая слишком утомилась, чтобы танцевать? Аксария на мгновение осеклась. Холодная волна осознания окатила её, заставив сердце пропустить удар. — Как ты вообще это услышал? — выдохнула она, не веря, что в шуме музыки и сотен голосов его слух оказался настолько острым. — Прости, что услышал! — Гвейн перебил её, и его голос сорвался на злой, сдавленный хрип. — Что за черт, Аксария? Гвейн резко выдохнул, почти ударившись лбом о её лоб, и на мгновение закрыл глаза, пытаясь подавить бешеное желание просто встряхнуть её за плечи. В коридоре пахло гарью от догорающего факела и этим невыносимым жасмином, который теперь всегда будет ассоциироваться у него с её ложью. — Какая разница, как я услышал? — Он отстранился на дюйм, но взгляда не отвел, и в этом взоре было столько едкой, трезвой злости, что Аксарии стало не по себе. — Ты стояла там, перед этим северным идолом, и выставляла меня придворным шутом, который мешает тебе плести интриги. «Важная фигура», Аксария? Серьезно? — Гвейн, прекрати, — Она наконец нашла в себе силы упереться ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами жесткий шелк дублета и рваное, тяжелое сердцебиение. — Оленна была в двух шагах. Это был чертов спектакль ради Сансы и Лораса. Ты знаешь, как важен этот союз для дома Тирелл. Гвейн издал короткий, лающий смешок, в котором не было ни капли веселья. Он убрал руку от стены и отошел на шаг, насмешливо оглядывая её растрепанный вид, словно заново оценивая масштаб катастрофы. — Союз? — Он выплюнул это слово, как горькое вино. — Ты правда думаешь, что твои нежности с Криганом Старком помогут твоему кузену? Лорас скорее женится на своем мече, чем по-настоящему прикоснется к этой рыжей девочке, и ты это знаешь не хуже меня. Весь этот цирк с молитвами в богороще и блужданиями в лабиринтах... Ты переигрываешь, Аксария. Он снова сократил дистанцию, но на этот раз без грубости — просто навис, как тень, от которой невозможно скрыться в этом узком коридоре. — Ты делала намного больше, чем требовалось для блага семьи. Ты продаешь себя по кусочкам ради амбиций старухи, которая даже не поблагодарит тебя за это. Аксария сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает ответная ярость, смывающая остатки винного хмеля. — Я делаю то, что должна, Гвейн. — А ты ведешь себя так, будто у нас есть право на чувства посреди этого змеиного гнезда. — У нас есть право не превращать всё в дешевый балаган перед людьми, которые завтра могут стать нашими врагами, — отрезал Гвейн. Он потянулся к её лицу, почти коснулся щеки, но в последний момент отдернул руку, сжимая кулак до белых костяшек. — Иди спать, Аксария. Вычесывай свой лес. Но если я еще раз увижу, как ты используешь меня, чтобы пофлиртовать с лордами... Клянусь Семероми, я сам расскажу Оленне, где именно ты сегодня молилась. Аксария замерла, глядя на него, и ярость, холодная и колючая, как северный иней, обожгла её горло. Она сделала резкий шаг вперед, не давая ему уйти с последним словом, и её голос хлестнул по тишине коридора, словно удар бича. — Ты смеешь говорить мне о балагане, Гвейн? — Её слова заставили его остановиться и медленно развернуться. — Это не я сидела с лицом оскорбленного мужа на глазах у половины Простора. Ты сам превратил этот вечер в цирк, а теперь винишь меня в том, что я пытаюсь собрать осколки твоего самолюбия. Гвейн стоял неподвижно, его лицо тонуло в глубокой тени, и только порывистое дыхание выдавало, как трудно ему дается это напускное спокойствие. — И прибереги свои угрозы для тех, кто их боится, — Аксария подошла ближе, сокращая дистанцию до опасного предела. — Ты никогда не пойдешь к Оленне. Не потому, что ты благороден, а потому, что ты слишком сильно дорожишь тем, что происходит между нами. Гвейн смотрел на неё сверху вниз, и его кулаки, сжатые до белизны, медленно разжались. Вся его ярость внезапно сдулась, сменившись чем-то гораздо более опасным и вязким. Он видел, как тяжело вздымается её грудь под измятым шелком, видел лихорадочный блеск в её глазах и этот чертов локон, который всё еще пах лесом. Больше всего на свете он хотел сейчас схватить её, заставить замолчать самым простым и грешным способом, вмять в эту стену и забыть про Старков, Тиреллов и весь этот проклятый Вестерос. Он сделал полшага к ней, и его взгляд невольно скользнул к её губам. Воздух между ними задрожал от напряжения, став почти осязаемым. Гвейн почувствовал, как воля ускользает, как поцелуй уже готов сорваться, чтобы смыть всю эту злую правду, которую они наговорили друг другу. — Иди спать, Аксария, — выдохнул он, и его голос внезапно потерял всю свою сталь, став хриплым и надтреснутым. — Просто уходи. Аксария замерла, глядя на то, как судорожно сжались его челюсти. Вся его напускная ярость, весь этот колючий холод Хайтауэров осыпался, обнажая под собой что-то живое, израненное и до безумия голодное. Она сделала шаг вперед, сокращая те несчастные дюймы, что отделяли её от его тяжелого дыхания. Гвейн не отстранился — напротив, он невольно наклонился к ней, словно поддаваясь притяжению бездны, и его взгляд замер на её губах. — Я люблю тебя, Гвейн, — выдохнула она, и этот шепот в пустом коридоре прозвучал громче, чем крики герольдов на турнире. Его зрачки расширились, поглощая радужку. Гвейн прерывисто вздохнул, его губы дрогнули, приоткрываясь, чтобы выплеснуть всё то ответное безумие, которое жгло его изнутри. Он уже потянулся к её лицу, готовый смять, присвоить и забыть о всякой осторожности, но в этот момент тишину коридора разрезал отчетливый, тяжелый стук по мрамору и пьяный хохот где-то за поворотом. Аксария резко отстранилась, прижимая ладонь к губам и во все глаза глядя в темноту прохода. Гвейн замер, его рука, так и не коснувшаяся её щеки, безвольно повисла в воздухе. Он бросил на неё последний, долгий взгляд, полный такой отчаянной нежности и злости на весь мир, что у Аксарии перехватило дыхание. Не сказав ни слова, он заставил себя развернуться и быстрым, чеканным шагом направился прочь, скрываясь за углом. Прямо на повороте Гвейн едва не снес Гарлана Тирелла. Тот шел, пошатываясь, с расстегнутым воротом дублета и кубком, который он чудом удерживал в руке. — Седьмое пекло, полегче на поворотах! — Гарлан Тирелл покачнулся, едва удержавшись на ногах. Он был пьян — не до беспамятства, но достаточно, чтобы его обычная рыцарская сдержанность сменилась опасной веселостью. В руке он сжимал полуопорожненный серебряный кубок, а его дублет был расстегнут у самого горла. Гарлан сощурился, вглядываясь в искаженное лицо Хайтауэра. — О, сир Гвейн, — Гарлан издал короткий смешок, преграждая ему путь и бесцеремонно оглядывая его взъерошенный вид. — Лабиринты Хайгардена настолько коварны, что вы до сих пор не можете найти свою постель? Гарлан оперся плечом о стену, преграждая Гвейну путь, и в его глазах блеснул недобрый, понимающий огонек. Гвейн лишь стиснул челюсти, чувствуя, как кулаки снова зудят от желания ударить, но заставил себя пройти мимо кузена, лишь грубо задев его плечом. Гарлан лишь рассмеялся ему вслед, и этот смех эхом раскатился по пустому коридору, достигая ушей Аксарии. Тяжелые шаги Гарлана приближались, отдаваясь гулким эхом от сводчатого потолка. Аксария едва успела отступить в тень широкой ниши, надеясь, что полумрак скроет пыль на её подоле и лихорадочный блеск в глазах. Но кузен, пошатываясь, остановился прямо напротив неё. Его лицо, раскрасневшееся от вина, озарилось недоброй, понимающей усмешкой. — Доброй ночи. — протянул Гарлан, салютуя ей пустым кубком. Аксария выпрямилась, стараясь придать своему лицу выражение ледяного безразличия, хотя сердце всё еще колотилось где-то в горле. Она оправила измятый рукав, глядя на брата сверху вниз. — И тебе доброй ночи, Гарлан, — ответила она сухо, и её голос прозвучал как хруст подсохшей ветки. — Постарайся не проспать отъезд Маргери. Маргери уезжала. Это была великая честь — стать частью свиты королевы, плести интриги в Красном замке и вышивать золотом по шелку, пока мужчины ломают копья на турнирах. Аксария знала, что скоро и её черед придет сменить зеленые сады на красный камень столицы, где вместо соловьев поют шпионы. Гарлан издал негромкий, хриплый смешок и оперся плечом о стену, едва не выронив кубок. — Не просплю, милая кузина, — пробормотал он, щурясь от света факела. — Меня разбудит либо эта чешуйчатая ящерица принцессы, либо наша дорогая Оленна, когда эту самую ящерицу придёт пора кормить... Он шутливо поклонился, едва не потеряв равновесие, и побрел дальше по коридору, напевая под нос какую-то непристойную кабацкую песню.