Heiresses of Ash and Roses

Свет масляной лампы на прикроватном столике уже давно начал тускнеть, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, похожие на тянущиеся руки. Аксария сидела на самом краешке огромной постели, поджав под себя босые ноги. На ней было всё то же шелковое платье, пропитанное солью и запахом гари от костров, но она этого не замечала. Её взгляд, стеклянный и неподвижный, был прикован к маленькому, ломкому пергаменту, лежавшему на темном дереве стола. Он был не вскрыт. Тяжелая, грубая капля черного воска застыла на нем, как запекшаяся кровь. Всю ночь Аксария просто смотрела на него, не зная, зачем. Не зная, почему она, гордая дочь Хайгардена, следует совету своего злейшего врага. «Вскрывайте утром. Читайте медленно». Эти слова Оберина звучали у неё в голове, как навязчивый мотив зурны, перекрывая шум прибоя за окном. Она ненавидела его. Каждой клеточкой своего существа ненавидела Красного Змея за то, что он сделал с Уилласом, за его вечные насмешки, за его яды и его похоть. Но сегодня... сегодня он был другим. Слишком спокойным, слишком справедливым.  Она протянула дрожащую руку к письмам. Пальцы, всё еще хранящие тактильную память о наглом, властном объятии Гвейна, коснулись шершавой поверхности бумаги. Один сверток был тяжелым, словно налитый свинцом, другой — ломким, написанным в спешке. Хайгарден был далеко. Мейс раздувается от гордости. Мать пишет о цветах и новых тканях... Что могло случиться такого, о чем Оберин узнал раньше неё? От неопределенности хотелось кричать. Глухой, ритмичный стук сердца в ушах заглушал даже стрекот цикад за окном. «Догадаться несложно», — ухмылялся Змей. Нет. Сложно. Невыносимо сложно.  Дурные предчувствия, как ядовитые змеи, вились у неё в животе, мешая дышать. И тут тишину покоев разорвал резкий, настойчивый стук в дверь. Аксария вздрогнула так сильно, что едва не опрокинула лампу. Она медленно поднялась с кровати, чувствуя, как затекли ноги. Каждый шаг по холодному мрамору пола отзывался тупой больью. Она не знала, почему, но этот стук казался ей спасением. Аксария подошла к двери и дрожащей рукой отодвинула тяжелый засов. Скрип петель показался ей оглушительным. В дверном проеме, залитом слабым лунным светом, стоял сир Гвейн Хайтауэр. На нем не было парадного плаща, только темный колет, расстегнутый у горла, и от него пахло ночной прохладой и... чем-то горьким, как жженая бумага. Он не просто выглядел серьезным — он был пугающе беспокойным. Его взгляд, обычно острый и дерзкий, сейчас лихорадочно метался по её лицу, задерживаясь на покрасневших от усталости глазах и растрепанных волосах. Хайтауэр тяжело дышал, словно бежал по бесконечным лестницам Солнечного Копья. — Как ты? — голос Гвейна прозвучал хрипло, почти надтреснуто. Он сделал шаг в комнату, не дожидаясь приглашения, и его рука непроизвольно дернулась к ней, но замерла на полпути. Аксария непонимающе моргнула. Холод мрамора впивался в её пятки, а в голове всё еще стоял тихий шепот оберина. — Как я? — она переспросила в растерянности, потирая озябшие плечи. — Хорошо... немного устала после праздника. Почему ты здесь? Гвейн замер. Его брови мучительно сошлись у переносицы. Затем его взгляд скользнул за её спину, вглубь комнаты, где на прикроватной тумбе в неверном круге света от лампы лежали два нетронутых письма. — Ты... — Гвейн запнулся, и его кадык судорожно дернулся. — Ты не читала их? Он снова посмотрел на неё, и в его глазах отразился такой концентрированный ужас вперемешку с жалостью, что Аксария невольно отступила назад. — Оберин... принц Оберин сказал, что лучше вскрыть их утром, — пролепетала она, чувствуя, как внутри всё начинает леденеть. — Он сказал, что ночью правда слишком горькая. Я решила... я решила ждать. Она не знала, что еще ответить. Тишина в покоях стала давящей, почти физически ощутимой.  — Аксария, — он произнес её имя так, будто это было самое хрупкое слово на свете. — Сядь. Прошу тебя, сядь. — Прости, Гвейн... Я знаю, это глупо, — Аксария нервно повела плечом, пытаясь поймать его взгляд, но он казался слишком тяжелым, слишком неподвижным. — Слушать его после всего, что он сделал... Но он был так странно спокоен. Я словно... Она сделала шаг назад, и её икры коснулись края высокой кровати. Гвейн не сводил с неё глаз, и в этом взгляде было столько подавленного страха за неё, что у Аксарии перехватило дыхание. — Все хорошо, Аксария. Просто сядь. Прошу тебя, — повторил он, и его голос, обычно звучный и уверенный, сейчас вибрировал от едва сдерживаемого напряжения. Аксария медленно опустилась на измятое покрывало. Она чувствовала, как под шелком платья её тело бьет крупная дрожь, хотя в комнате было душно. Она сидела, сцепив пальцы в замок, и смотрела снизу вверх на своего рыцаря-защитника. Гвейн возвышался над ней, как бастион, но этот бастион сейчас казался треснувшим. Он медленно, с тяжелым шорохом колета о мрамор, опустился перед ней на одно колено. Его рука легла на её колено, едва ощутимо сжимая ткань платья — не как любовник, а как щит, который пытается удержать её от падения в бездну. — Мне писала Алерия, — произнес он, и его голос в этой удушливой тишине показался ей слишком громким, почти болезненным. Аксария замерла, вглядываясь в его лицо. Свет лампы ложился на скулы Гвейна резкими тенями, делая его старше на десять лет. Она чувствовала, как его ладонь подрагивает, и этот мелкий, едва заметный жест напугал её сильнее, чем все ядовитые шутки Элларии Сэнд. — Что она хотела? — выдохнула Аксария. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. — Она просила тебя... просила нас вернуться? Гвейн мучительно сглотнул, не отрывая от неё глаз, полных такой концентрированной жалости, что Аксарии захотелось закричать. Он не ответил прямо. Он не мог. — Аксария… тебе нужно прочитать самой, — прошептал он, кивком указывая на письма. Она медленно, словно во сне, протянула руку к прикроватному столику. Пальцы коснулись первого свертка — того самого, что был тоньше и казался почти невесомым. Только сейчас, когда лампа догорала, а Гвейн был так близко, она наконец разглядела печать. Это был не размашистый, грубый оттиск лорда Мейса. И не изящный воск матери. Золотисто-зеленый воск был прижат печаткой с идеально четким изображением розы, окруженной шипами. — Бабушка... — сорвалось с её губ. Письмо было от Оленны. Аксария почувствовала, как по затылку пополз ледяной холод. Оленна Тирелл презирала пустую переписку. Она правила Хайгарденом железной рукой и предпочитала отдавать приказы лично. Если она прислала письмо в Дорн, значит, случилось то, о чем даже Мейс побоялся сообщить. Аксария дрожащим ногтем поддела край печати. Треск ломающегося воска прозвучал в тишине как выстрел. Она развернула пергамент, чувствуя, как Гвейн еще сильнее сжал её колено, словно пытаясь передать ей свою силу перед тем, как она прочитает первую строку. «Аксария, В Хайгардене больше нет наследника. Твой кузен Уиллас мертв. Боги — редкостные шутники, и их чувство юмора отвратительно. Тот, кто пережил копье Красного Змея, не смог пережить утреннюю прогулку. Глупое животное, испуганная тварь в кустах — и жеребец понес. Уиллас не смог удержаться в седле из-за своей увечной ноги. Его тащило по камням три сотни ярдов, пока стража не остановила лошадь. Он скончался до того, как его принесли в замок. Он не страдал долго, если это может служить тебе утешением. Твой дядя Мейс рыдает так, что слышно в Староместе, а Алерия заперлась в септе. От них нет толку. Я пишу тебе не для того, чтобы ты тратила слезы. У нас их не осталось. Элинор твердит о твоем возвращении, но я запрещаю тебе даже думать о седле. К тому моменту, как ты достигнешь границ Простора, земля на его могиле уже зарастет травой. Твое место — в Солнечном Копье. Твой долг перед домом Тирелл сейчас важнее, чем слезы на похоронах, которые уже закончились.  Ты знаешь наши обычаи: Хайгарден не терпит долгого траура, мы прячем скорбь под золотом. Вчера его тело предали земле в семейной усыпальнице. Ты — наши глаза и наши шипы в гнезде змей. Стой крепко, Аксария. Если ты сорвешься сейчас, смерть Уилласа станет не просто трагедией, а поражением. Оленна Тирелл» Аксария перечитала первую строчку. Снова. И снова. «Уиллас мертв». Буквы плыли перед глазами, превращаясь в черных пауков. Мир, который еще мгновение назад состоял из запаха Гвейна, тени Оберина и вкуса гранатового вина, схлопнулся до размера этого клочка бумаги. Она почувствовала, как рука Гвейна на её колене сжалась до боли, но не отстранилась. В комнате стало так тихо, что было слышно, как догорает фитиль в лампе, захлебываясь в масле. Аксария подняла взгляд на Гвейна. Он смотрел на неё, и в его глазах она увидела подтверждение каждого слова. Её кузен, её добрый, вечно улыбающийся Уиллас, который обещал научить её разбираться в соколиной охоте, больше никогда не встанет. Даже с тростью. — Уиллас... — её голос был едва слышен, как шелест сухой листвы. Гвейн, видя, как бледнеет её лицо, еще сильнее склонился к её коленям, почти утыкаясь лбом в край матраса. Он не решался прервать её молчание, понимая, что сейчас внутри Аксарии рушатся замки. Она, словно в забытьи, отложила жесткий пергамент Оленны. Её рука, лишенная сил, потянулась ко второму письму. Оно было другим — бумага тоньше, края неровные, словно его вырвали из походной книги, а воск на печати был налеплен в такой суматохе, что на нем едва угадывался оттиск розы.  Аксария сорвала его одним резким движением, и мелкие крошки сургуча посыпались на её колени, как запекшаяся кровь. Гвейн поднял голову, всматриваясь в неровные, размашистые строки. Он не знал, что могли добавить к стальному вердикту бабушки, но чувствовал, как воздух в комнате потеплел от запаха родного дома. «Наша милая кузина  Бабушка наверняка уже отчеканила тебе каждое слово, как золотой дракон. Она скажет, что долг превыше всего, и что розы не плачут. Не верь ей. Вчера ночью, когда замок затих, я видел, как она стояла у окна в покоях Уилласа и сжимала в руках его соколиную перчатку. Она не железная, Аксария. Уиллас... он так тосковал по вам. Он постоянно ворчал, что без ваших с Маргери шпилек и смеха залы замка стали слишком просторными. Ты же знаешь его — он всегда хотел доказать, что его нога не приговор. Я видел, как он смотрел на нас с Лорасом во время тренировок. Я чувствовал, что он снова полезет в седло, хотел остановить, но побоялся ранить его гордость. Теперь эта вина — мой крест. Мы не стали петь громких гимнов. Мы вынесли его в сад, который он вырастил. Мы пронесли его через все его любимые аллеи, и лепестки белых роз падали на него дождем. Совсем как в детстве, помнишь? Когда мы играли в королей. Лорас сам сплел венок из синих незабудок — Уиллас любил их больше роз. Мы знаем, как тебе больно не быть здесь, не коснуться его руки в последний раз. Знай, что мы оставили место для твоей розы у его изголовья. Оленна права в одном: не возвращайся. Не сейчас. В Хайгардене сейчас пахнет только сырой землей и старым горем. Отец не выходит из кабинета, мать не узнает слуг. Тебе нельзя видеть Хайгарден таким. Если ты приедешь, ты просто утонешь в этом болоте вместе с нами.  Расцветай за нас всех, потому что здесь сад почти вымер. И будь за Гвейном — он единственный, кому я доверяю твою жизнь. Мы любим тебя. Храни тебя Дева. Твои Гарлан и Лорас» Последняя строчка письма Гарлана расплылась, превращаясь в мутное пятно. Аксария не успела даже осознать до конца смысл слов про «незабудки», как горло сдавило невидимой железной хваткой. Воздух в комнате внезапно кончился, став густым и едким, как дым от погребального костра. Она не закричала. Из её груди вырвался только надрывный, сухой хрип, прежде чем она буквально захлебнулась в первой волне рыданий. Плечи судорожно дернулись, пергамент выпал из ослабевших пальцев, шурша по мрамору, как опавшая листва. Весь её мир — зеленый, солнечный, наполненный смехом Уилласа и запахом скошенной травы — рухнул, оставив после себя только вонь дорнийской пыли и соленый вкус собственной горечи. Гвейн среагировал мгновенно. С резким шорохом ткани он переместился с колена на край кровати, сокращая последнее расстояние между ними. Его руки, широкие и надежные, обхватили её за плечи, рывком притягивая к себе. — Тсс, тише... тише, — выдохнул он ей в макушку, и его голос дрожал так же сильно, как и её тело. Аксария уткнулась лицом в его жесткий колет. Ткань пахла кожей, горьким полынью и металлом — запахами войны и чужбины, которые сейчас стали её единственным убежищем. Она вцепилась в его плечи, сминая дорогую ткань пальцами, пока ногти не впились в ладони через тонкий шелк. Рыдания сотрясали её так сильно, что зубы стучали, а каждый вдох сопровождался жалобным, почти животным всхлипом. — Он не мог... Гвейн, он не мог, — прорыдала она, давясь словами. — Он обещал... он обещал, что мы снова будем гулять в садах... Гвейн! Её голос сорвался на высокий, болезненный вскрик. В голове вспыхивали обрывки воспоминаний: хромающая походка Уилласа, его терпеливая улыбка, когда он читал ей старые свитки, его рука на её голове... И всё это теперь было засыпано землей. Гвейн не отстранялся. Он прижал её еще крепче, почти до боли, скрывая её лицо на своей груди, словно пытаясь защитить от самого известия. Он чувствовал, как её слезы пропитывают его одежду, обжигая кожу. Его ладонь легла на её затылок, пальцы запутались в растрепанных волосах, тщетно пытаясь успокоить этот хаос боли. — Я знаю, Аксария. Я знаю, — шептал он, закрыв глаза и чувствуя, как внутри него самого закипает ярость на богов, на лошадей, на этот проклятый Дорн.  В тусклом свете угасающей лампы они казались единым изломанным силуэтом на фоне тяжелых портьер. Скорбь Аксарии была осязаемой, она заполнила каждый угол покоев, вытесняя запах моря и благовоний. Гвейн чувствовал, как его колет насквозь пропитывается её слезами. В голове роились сотни слов, но все они казались ему постыдно жалкими. Что сказать? Что он сочувствует? Что Уиллас был лучшим из них? Это была правда, но правда бесполезная, как тупой меч в разгар битвы. Он хотел пообещать ей, что они уедут отсюда на рассвете, что он лично отвезет её домой, но приказ Оленны лежал на полу, и его строки жгли Гвейну спину даже через доспех. — Сожги... Гвейн, пожалуйста, сожги их, — Аксария задыхалась, её голос превратился в надтреснутый шепот, — я не хочу видеть этот почерк... я не хочу, чтобы они были здесь. Она вцепилась в его руки с такой силой, что ногти оставили белые полумесяцы на его запястьях. — Хорошо, — он выдохнул это ей в висок, прижимая её голову к своему плечу так крепко, что она могла слышать бешеный стук его сердца. — Я всё сделаю, Аксария. Слышишь? Всё сделаю. Дыши... Он осторожно отстранился, ровно настолько, чтобы дотянуться до проклятых листков. Гвейн скомкал их в кулаке — и властный почерк Оленны, и неровные строчки Гарлана. Встав с кровати, он подошел к масляной лампе. Пламя дрогнуло, когда он поднес к нему край пергамента. Огонь сначала нехотя, а потом жадно вгрызся в бумагу. Черный дым потянулся к потолку, наполняя комнату запахом жженого воска и старого горя. Гвейн смотрел, как буквы, сообщавшие о смерти Уилласа, чернеют и сворачиваются в пепел, пока пламя не коснулось его пальцев. Он бросил догорающие ошметки в медную чашу на столе. Когда он вернулся к кровати, Аксария сидела, обхватив себя руками, и смотрела в пустоту. Её глаза были красными, а лицо — пугающе белым, словно из него выкачали всю жизнь вместе со слезами. — Все… — тихо сказал Гвейн, снова опускаясь рядом и накрывая её ледяные ладони своими.  Аксария медленно повернула к нему голову. — Но он всё равно мертв, Гвейн, — она произнесла это так буднично, что у него по спине прошел холод. — И я не была там. Я сидела здесь... ела эти проклятые лимоны и улыбалась Оберину. Она вдруг резко дернула рукой, указывая на дверь. — Он знал. Этот змей всё знал, когда давал мне их. Он смотрел, как я иду спать, зная, что в моей комнате лежит это. Он молча стащил с себя тяжелые сапоги и колет, отбросив их в сторону, словно ненужную чешую. Он лег поверх покрывала, и кровать жалобно скрипнула под его весом. Одним мощным движением он притянул Аксарию к себе, вжимая её спиной в свою грудь. Его рука, тяжелая и горячая, легла ей на живот, пытаясь унять ту судорожную дрожь, что колотила её тело. — Это я виновата... — шептала она, и каждое слово давалось ей с трудом, через новые всхлипы. — Зачем я поехала сюда? Если бы я была в Хайгардене... я бы пошла с ним на ту прогулку. Я бы не дала ему сесть на этого коня. Это всё Дорн... этот проклятый, жаркий песок. Всё здесь пропитано смертью. Она вцепилась в его предплечье, ломая ногти о кожу, словно пытаясь выцарапать из себя эту вину. Гвейн уткнулся подбородком в её плечо, чувствуя, как его собственная рубашка намокает от её слез. — Ты ничего не могла сделать, Аксария, — его голос был тихим, ровным, почти монотонным, как шум далекого прибоя. — Кони пугаются тени, а боги забирают лучших, не спрашивая нас. Ты не виновата в том, что ты здесь. Ты здесь, потому что так было нужно семье. — Кому нужно? — она резко обернулась в его руках, глядя на него безумными, мокрыми глазами. — Оленне? Мейсу? Им нужен Хайгарден, а мне нужен брат! Живой, Гвейн! Гвейн не ответил. Он просто снова прижал её к себе, лишая возможности вырваться. Он гладил её по спутанным волосам, пока её протест не сменился тихим, жалобным скулением. Аксария продолжала что-то шептать, её пальцы судорожно скребли ткань его рубашки, но голос становился всё тише, превращаясь в невнятный, рваный бред. Она кляла Дорн, поминала сад в Хайгардене и снова возвращалась к тому, как Уиллас смеялся над её неумением вышивать. — Он ведь... он ведь так и не дочитал ту книгу, Гвейн, — выдохнула она, и её голова тяжело опустилась на его плечо. Гвейн только крепче прижал её к себе, чувствуя, как её тело из натянутой струны постепенно превращается в безжизненный груз. Она не заснула — она просто провалилась в темноту, когда силы бороться с реальностью иссякли. Её веки, припухшие и тяжелые, наконец сомкнулись, а хватка на его руке ослабла. Аксария задышала глубоко и неровно, изредка вздрагивая во сне, словно всё еще пыталась догнать того коня в своих кошмарах. Гвейн лежал неподвижно, боясь потревожить этот хрупкий, болезненный сон. Он смотрел в окно, где за кованой решеткой равнодушно мерцали чужие, южные звезды. В чаше на столе догорал пепел писем — всё, что осталось от её прежней жизни. Рыцарь осторожно коснулся губами её виска, ощущая соленый вкус её горя, и закрыл глаза. Сон не шел к нему. Гвейн лежал, боясь даже вздохнуть глубже, чтобы не нарушить ту зыбкую тишину, в которой тонули её редкие, рваные всхлипы. Каждый раз, когда Аксария вздрагивала, а её пальцы судорожно сжимали его рубашку в поисках опоры, Гвейн начинал медленно, почти невесомо поглаживать её по плечу.  Гвейн не смыкал глаз до самого рассвета. Он караулил её сон, как караулят крепость перед последним штурмом, прислушиваясь к каждому её вздоху. Он был её щитом в эту ночь, когда даже боги отвернулись от дома Тиреллов, оставляя их наедине с их розами и их шипами. ——— Поллиана шла по коридору Солнечного Копья так, будто это были её личные покои в Красном Замке. Утреннее солнце уже вовсю палило сквозь резные решетки, золотя её волосы, а в голове у принцессы крутилось несколько особенно удачных колкостей. Она была уверена, что Аксария вчера переборщила с вином и сейчас мучается от жажды и дорнийской духоты. Она уже почти коснулась тяжелой ручки двери, когда та резко распахнулась. На пороге стоял сир Гвейн Хайтауэр. Поллиана замерла, вскинув бровь. Вид у рыцаря был, мягко говоря, не парадный: рубашка расстегнута, лицо бледное, а под глазами залегли такие тени, будто он всю ночь сражался с Иными. Принцесса тут же расплылась в коварной улыбке, поправляя тонкое кружево на рукаве. — Сир Хайтауэр? — её голос прозвучал мелодично и издевательски. — В столь ранний час? Надеюсь, вы проверяли надежность засова, а не мягкость перин? Она уже была готова рассмеяться, предвкушая, как Гвейн начнет оправдываться или краснеть, но реакция рыцаря была пугающей. Он не смутился. Он даже не моргнул. Вместо этого он сделал шаг вперед, перекрывая собой вход в комнату, и его пальцы жестко сомкнулись на её локте. — Пойдемте со мной, принцесса, — его голос был хриплым и безжизненным, как треск сухих веток. — Эй! — Поллиана попыталась вырвать руку, возмущенно округлив глаза. — Что за манеры? Гвейн, ты что, перегрелся на этом солнце? Отпусти, я хочу видеть Аксарию, нам пора... Он не отпустил. Напротив, он настойчиво повел её прочь по коридору, подальше от двери, за которой стояла тяжелая, липкая тишина. Поллиана уже открыла рот, чтобы выдать ему всё, что она думает о его наглости, но слова застряли у неё в горле, когда она увидела его глаза. В них не было дерзости — только бесконечная, выматывающая усталость. — Уиллас мертв, — произнес он, глядя куда-то сквозь неё. — Вчера пришли письма из Хайгардена. Улыбка сползла с лица Поллианы, оставив лишь мертвенную бледность. Мир вокруг на мгновение замер, и даже стрекот цикад показался ей оглушительным. — Что? — переспросила она шепотом, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Гвейн, это плохая шутка. Уиллас... — Он мертв, — повторил Гвейн, и на этот раз его голос дрогнул. — Аксария… Через два часа принц Доран ждет её, — Гвейн чеканил слова, игнорируя то, как пальцы Поллианы впились в его предплечье. — Она должна собраться, принцесса. Гвейн не отвел взгляда, хотя в глазах Поллианы полыхнула настоящая валирийская ярость. Он всё еще крепко держал её за локоть, чувствуя, как принцессу бьет мелкая дрожь негодования. — Ты головой ударился, сир? — Поллиана выплюнула эти слова ему в лицо, понизив голос до опасного шипения. — Она никуда не пойдет. Ты хоть понимаешь, что несешь? Она прорыдала всю ночь у тебя на плече, а ты хочешь выставить её перед Дораном? У тебя вместо сердца кусок старого сапога, Хайтауэр? Гвейн резко притянул её ближе, так что их лица оказались в опасной близости. Его дыхание было тяжелым, пахнущим бессонницей. — Думаешь, я этого хочу? — он говорил тихо, но каждое слово весило как фунт свинца. — Послушай меня внимательно, принцесса. Мы в Дорне. Здесь не Хайгарден, где можно запереться в саду и нюхать розы, пока горе не утихнет. Он оглянулся на пустой коридор и продолжил еще тише: — Она приехала сюда, чтобы принять извинения за калеку. Но теперь Уиллас мертв. Сейчас, когда наследника нет, вопрос о мире с Хайгарденом становится вопросом о наследстве всего Простора. Ты понимаешь, что это значит? Если она не выйдет и не покажет им, что она всё еще леди Хайгардена, они закроют этот вопрос на своих условиях. Поллиана смотрела на него, и её ярость медленно сменялась ледяным, расчетливым пониманием. Она знала этот тон. Тон человека, который видит плаху за каждым углом. Гвейн обернулся на дверь, за которой стояла тишина, пугающая больше любого крика. — Оберин сломал Уилласу ногу, но Дорн косвенно убил его. Теперь цена мира выросла вдесятеро, и только она может её озвучить. Поллиана медленно высвободила локоть из хватки Гвейна, поправляя смятый шелк рукава с таким видом, будто это была самая важная вещь в Вестеросе. — Ты отвратительный человек, Хайтауэр, — бросила она, не глядя на него. — Но ты прав. Она сделала глубокий вдох, расправляя плечи и принимая тот самый вид царственной стервы, который заставлял лордов в Королевской Гавани заикаться. — Я зайду к ней. А ты стой здесь и не пускай даже муху. Если кто-то из слуг Мартелла попробует сунуть нос в эти покои до того, как мы выйдем — отрежь ему этот нос. Гвейн только коротко кивнул, отступая на шаг и освобождая дорогу. Его лицо оставалось неподвижной маской, но в глубине зрачков Поллиана заметила проблеск благодарности. Принцесса толкнула дверь. В комнате было душно, пахло догоревшей лампой и чем-то горьким — тем самым пеплом, который Гвейн оставил в медной чаше. Аксария сидела на кровати, обхватив колени руками, и её взгляд, устремленный в окно, был пустым, словно выжженное поле. Она даже не вздрогнула, когда дверь закрылась. — Не надо, Поллиана, — голос Аксарии был едва слышен, лишенный всяких красок. — Всё нормально. Я просто... мне нужно немного времени. Уходи. Поллиана смерила её долгим, ледяным взглядом, в котором не было ни капли жалости — только жесткая, расчетливая оценка. — «Нормально»? — переспросила Поллиана, и в её голосе зазвенела сталь. — У тебя лицо как у утопленницы, которую выловили в Черноводной неделю назад, от тебя пахнет гарью и соплями, а в соседнем зале Оберин Мартелл уже, вероятно, заказывает вино, чтобы отпраздновать твое отсутствие. И ты говоришь мне, что всё нормально? Она резко сделала шаг к столику, где стоял кувшин с водой. — Уиллас мертв, Аксария. Это факт, который не изменится, сколько бы ты ни сидела здесь, глядя на эти проклятые стены. Они убили твоего брата, а теперь они добьют тебя — твоим же горем. Поллиана плеснула ледяной воды в чашу и повернулась к подруге, её глаза сузились. — Выпрямись. Я не позволю тебе превратиться в жалкое зрелище на потеху этим змеям. Уиллас ненавидел, когда ты сутулишься, помнишь? Он говорил, что у Тиреллов позвоночник сделан из железа, а не из ивовых прутьев.  Имя брата подействовало на Аксарию как пощечина. Она резко, едва не запутавшись в подоле шелковой сорочки, поднялась с постели. Ноги всё еще были ватными, а в голове гудело, но она упрямо дошла до стола с чашей. Поллиана не шелохнулась, наблюдая, как Аксария зачерпывает ладонями холодную воду и с силой плещет её себе в лицо. Один раз, второй, третий. Вода стекала по её шее, забираясь под воротник, но Аксария, казалось, этого не замечала. Она прижала влажные ладони к горящим векам, пытаясь силой воли загнать остатки слез обратно. Поллиана медленно подошла со спины. Её лицо, еще минуту назад бывшее маской надменности, дрогнуло. Она взяла со спинки стула льняное полотенце и, когда Аксария наконец выпрямилась, молча протянула его ей. — Я даже не увидела его, Поллиана, — голос Аксарии был тихим, лишенным прежней истерики, но в нем слышалась такая глубокая, безнадежная пустота, что у принцессы перехватило дыхание. — Не попрощалась. Пока я здесь... пила это вино и выбирала ткани, его несли через сад. В незабудках. А я даже не коснулась его руки. Она начала лихорадочно расстегивать пуговицы на рукавах, готовясь сменить ночное платье на парадное. Руки дрожали, и она никак не могла справиться с крошечной жемчужиной. Поллиана осторожно отвела её руки и сама взялась за застежки. Её движения были непривычно бережными, почти нежными. — Он знал, что ты его любишь, Аксария, — негромко произнесла Поллиана. — Уиллас был умнее всех нас вместе взятых. Он бы не хотел, чтобы ты сейчас топила себя в вине.  Принцесса заглянула ей в глаза, и на мгновение в её взгляде не было ни капли стервозности — только тихая, тяжелая поддержка. — Мы попрощаемся с ним по-своему. Но сначала мы заберем у Дорна всё, что они нам задолжали за эту кровь. Аксария застегнула последнюю жемчужную пуговицу на высоком вороте своего платья. Движение было резким, точным, почти механическим. — Мне больше не нужно ничего от Дорна, Поллиана, — произнесла она, и её голос был холодным, как подвалы Хайгардена. — Ни их извинений, ни их жалости, ни их фальшивого гостеприимства. Всё, что они могли мне дать, они уже отобрали. Поллиана замерла, всплеснув руками. Её шелковые рукава взметнулись, как крылья встревоженной птицы. — Аксария, ты бредишь! — принцесса почти кричала, мечась по комнате. — Ты не можешь выйти туда с таким лицом! Тебе нужно… тебе нужно хотя бы сделать вид, что ты готова к диалогу. Доран — старый лис, он почует твою ненависть за милю! Аксария медленно повернулась к ней. На её губах не было улыбки, только жесткая, прямая линия. — Пусть чует, — тихо ответила она, поправляя тяжелую золотую цепь на шее. — Пусть захлебнется ею.  Поллиана рванулась к ней, сокращая расстояние в два прыжка. Её пальцы, холодные и цепкие, впились в плечи Аксарии, встряхивая её так, что золотая цепь на шее тирелл звякнула о шелк платья. — Аксария, очнись! — принцесса почти шипела, заглядывая ей в пустые, как выжженные колодцы, глаза. — Не думай о том, что они у тебя отобрали. Это уже в прошлом, понимаешь? Думай о том, что ты можешь отобрать у них сейчас! Оленна тебя живьем закопает в тех самых садах, если ты вернешься в Простор с пустыми руками. Ты оскорбишь память Уилласа, если позволишь им выйти сухими из воды! Ты... Аксария резко, с неожиданной силой, сбросила руки Поллианы. Золотая цепь на её шее качнулась, глухо ударив по расшитому лифу платья. — И Оленна пусть захлебнется, Поллиана! — выплюнула она, и в её глазах на мгновение вспыхнуло то самое безумие, которое обычно приписывали Таргариенам, а не Тиреллам. — Все они! Ты видела это письмо? Ты видела, как она это написала? Аксария схватила со стола пустую медную чашу, где еще лежал серый налет пепла, и с грохотом швырнула её в стену. Звук удара металла о камень прозвучал как выстрел. — Словно у неё на подоконнике завяла роза, а не умер внук! — Аксария задыхалась, её грудь бурно вздымалась под тугим корсетом. — Уиллас любил её больше всех нас. А она… она пишет мне о долге, пока его тело еще не остыло в склепе! Она такая же, как они, Поллиана. Такая же холодная и мертвая. Поллиана проводила взглядом медную чашу и медленно перевела глаза на подругу. Ярость Аксарии не напугала её — напротив, она принесла странное облегчение. Живой гнев был куда лучше мертвой апатии. — Оленна всегда была из тех, кто предпочитает поливать корни кровью, если это заставит сад цвести, — тихо произнесла принцесса, подходя ближе. — Но она не единственный голос в Хайгардене. Аксария прерывисто вздохнула, прижимая ладонь к груди, где под шелком бешено билось сердце. — Я не знаю, как бы я справилась без письма Гарлана, — её голос дрогнул, но тут же окреп. — Если бы осталась только эта сухая эпитафия от бабушки... я бы, наверное, сошла с ума прямо здесь. Гарлан и Лорас... они написали отдельно. Видимо, поняли, какой приговор вынесет Оленна, и решили, что мне нужно что-то человеческое. Что-то, кроме долга. Она сделала паузу, вытирая остатки влаги с щек, и посмотрела на Поллиану уже совершенно спокойным, ясным взглядом. В нем больше не было соли слез — только холод изумрудов. — Не волнуйся, Поллиана. Я знаю, что от меня требуется. Я пропустила похороны брата ради этой миссии, и я не позволю превратить её в фарс.  Аксария подошла к зеркалу и точным, уверенным жестом поправила выбившийся каштановый локон, укладывая его в строгую прическу. Она не стала искать черное платье. Траур — это роскошь для тех, кто сидит дома. Здесь, в гнезде змей, её трауром станут золотые розы на зеленом поле, которые будут сиять ярче, чем дорнийское солнце. — Я ничего им не оставлю, — бросила она своему отражению. — Ни единого шанса на прощение. ——— [ 298 г. от З.Э. Солнечное Копьё. Солярия. ] Коридоры, ведущие к Солярии, казались бесконечными. Звук шагов Аксарии и тяжелой поступи Гвейна эхом отдавался от мозаичных стен, перекрывая отдаленный шум фонтанов. Поллиана осталась в садах — она знала, когда нужно исчезнуть, чтобы не превращать трагедию в фарс своим присутствием. Жара уже начинала просачиваться сквозь камень, но Аксарию знобило. Она шла прямо, глядя перед собой, и золотые розы на её плечах тускло поблескивали, словно настоящие шипы. У самых дверей, украшенных резьбой в виде солнца и копья, Гвейн резко остановился, заставив её тоже замереть. Он не коснулся её, но встал так близко, что она почувствовала жар его тела. Рыцарь обернулся к стражникам, давая им знак подождать, и посмотрел на Аксарию. Его лицо было серым от усталости, а голос — низким и непривычно сухим. — Ты бледная как смерть, Аксария. Если чувствуешь, что ноги не держат — скажи сейчас. Я найду предлог увести тебя, и пусть Доран ждет хоть до следующего полнолуния. Аксария медленно повернула к нему голову. Её взгляд был пустым и прозрачным, как битое стекло. Она поправила манжету платья, и Гвейн заметил, что её пальцы больше не дрожат — они застыли. — Ноги меня держат, Гвейн. И я не собираюсь прятаться по углам, пока они репетируют свои соболезнования. Я сама с этим разберусь. Сама. Она не дождалась его ответа и кивнула страже. Тяжелые створки разошлись в стороны с тихим шорохом. В Солярии было прохладно, пахло сандалом и сухими травами. Принц Доран сидел в своем кресле на колесах, его подагрические руки покоились на коленях, укрытых тонким шелком. Справа от него стоял Тристан — юный, безупречно одетый, с лицом, на котором читалось искреннее, но какое-то стерильное сочувствие. Арианна замерла у окна, её темные глаза жадно впивались в лицо Аксарии, выискивая следы слабости. И Оберин. Он не сидел. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне, скрестив руки на груди. На нем не было привычных украшений, только простой темно-красный кафтан. Его взгляд встретился со взглядом Аксарии — тяжелый, лишенный всякой иронии, почти признающий её право на ярость. Доран заговорил первым. Его голос был тихим, ровным, наполненным той вековой усталостью, которая обычно обезоруживает собеседника. — Леди Аксария. Весть из Хайгардена достигла нас на рассвете. Мы скорбим вместе с вашим домом. Уиллас Тирелл был человеком чести и большого ума. Его уход — это потеря не только для Простора, но и для всего Вестероса. Дорн приносит вам свои глубочайшие соболезнования. Аксария выслушала его до конца, не прерывая и не отводя глаз. Она чувствовала, как Гвейн за её спиной напрягся, словно натянутая тетива. Она сделала два шага вперед, останавливаясь в центре зала. — Благодарю вас, принц Доран, — её голос прозвучал удивительно чисто, без единого надрыва. — Ваша печаль делает вам честь. Но мы оба знаем, что слова не вернут Хайгардену наследника. Я здесь, чтобы убедиться, что его смерть не станет лишь очередной строчкой в мейстерских свитках. Тристан сделал шаг вперед, слегка склонив голову. — Леди Аксария, мы понимаем вашу боль. Как наследник Солнечного Копья, я обещаю, что мы сделаем всё, чтобы почтить память вашего кузена. Если есть что-то, что Дорн может предложить, чтобы облегчить ваше горе... Аксария перевела на него взгляд, и Тристан осекся. В её глазах не было благодарности — только ледяной вопрос: «А что ты можешь предложить за жизнь, которую вы сломали дважды?». Доран Мартелл сидел неподвижно, его пальцы, изуродованные подагрой, едва заметно подрагивали на подлокотниках кресла. Он смотрел на Аксарию долго, с той самой тяжелой мудростью, которая обычно заставляет людей чувствовать себя виноватыми просто за то, что они молоды и здоровы. — Смерть Уилласа меняет всё, леди Аксария, — голос Дорана был тихим, почти шелестящим. — Мы собирались закрепить мир, который залечил бы старые раны. Теперь же... я боюсь, что тени прошлого стали длиннее. Дорн не хочет войны с Простором. Мы соседи, и наша кровь слишком часто смешивалась в песках, чтобы проливать её снова. Он сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией девушки. Гвейн за её спиной стоял неподвижно, как изваяние, но рука его неизменно покоилась на эфесе. — Я готов предложить Хайгардену условия, которых не видел Вестерос со времен завоевания Эйгона, — продолжил Доран. — Полное снятие пошлин на провоз зерна и вина через Дорнийские Марки. Прямой доступ ваших торговцев в порты Теневого города на особых правах. И, в знак нашего доброго расположения, передачу спорных земель у верховий Путеводной в вечное владение дому Тирелл. Аксария не шелохнулась. Она слушала его, глядя прямо перед собой, словно считала пылинки, танцующие в луче света. — Земли у Путеводной — это хороший жест, принц, — её голос был ровным, без единой нотки жадности. — Но Хайгардену нужны гарантии, что эти земли не станут полем боя через год. Я принимаю это, при условии, что там будет стоять гарнизон из моих людей, содержание которого полностью ляжет на казну Солнечного Копья в течение десяти лет. Доран едва заметно кивнул. Это был грабеж, но грабеж оправданный. — Пусть будет так. — И торговля, — Аксария слегка наклонила голову. — Без пошлин — это справедливо. Но я хочу право приоритетного выкупа дорнийских пряностей до того, как они попадут на рынки Королевской Гавани. — Вы суровый переговорщик, леди, — подал голос Тристан, но замолк под тяжелым взглядом отца. — Я согласен и на это, — произнес Доран. В зале повисла тишина. Сделка была грандиозной, способной обогатить Хайгарден на поколения вперед. Но Аксария не выглядела удовлетворенной. Она медленно перевела взгляд с Дорана на Оберина, который всё это время стоял в тени, не проронив ни слова. — Вы очень щедры, принц Доран, — тихо сказала она. — Но скажите мне прямо... здесь, перед богами и свидетелями. Вы берете на себя вину за смерть Уилласа? Доран Мартелл тяжело вздохнул. Он ожидал этого вопроса, но надеялся, что золото заглушит боль. Он поправил накидку на коленях, подбирая слова с осторожностью человека, идущего по тонкому льду. — Уиллас был благородным юношей, — начал Доран, глядя на свои руки. — Много лет назад мой брат, принц Оберин, нанес ему рану в честном поединке на турнире. Это было несчастье, случайность, которую мы оплакивали годами. Можно было бы сказать, что именно та травма лишила его маневренности, которая спасла бы его в тот роковой день под копытами коня... Но жизнь полна случайностей, Аксария. Если воина ранят на войне, а спустя годы он умирает, упав с лестницы из-за хромоты — разве тот, кто ранил его в битве, виноват в его смерти? Мы берем на себя вину за рану. Но смерть... смерть — это воля семерых и злой рок. Аксария вдруг коротко, сухо усмехнулась. Звук был настолько неожиданным в этой напряженной тишине, что Тристан вздрогнул. — «Злой рок», — повторила она, и в её глазах на мгновение вспыхнуло нечто такое, от чего Гвейн невольно сжал рукоять меча крепче. — Как вовремя для Дорна наступила эта случайность, принц. Доран Мартелл почувствовал, как по спине пробежал холодок, который не имела права вызывать двадцатилетняя девчонка. Но взгляд Аксарии был не девичьим — так смотрят вдовы на пепелище. Он понял, что золото и земли лишь раззадорили её аппетит к справедливости. Принц подался вперед, и его голос стал вкрадчивым, почти умоляющим. — Леди Тирелл, я вижу, что рана еще слишком свежа. Но подумайте о будущем. Чтобы смыть горечь прошлого и гарантировать, что Простор и Дорн больше никогда не поднимут мечи друг на друга... я предлагаю союз, который скрепит наши дома не бумагой, а кровью. Мой сын Тристан — наследник Солнечного Копья. Он благороден, он молод, и он готов посвятить свою жизнь тому, чтобы вы забыли о боли. Брак между вами... Тристан, стоявший рядом, томно выдохнул, словно он уже видел себя героем баллады о прекрасном принце, спасающем розу из бури. — Достаточно, — Аксария оборвала Дорана так резко, что Тристан осекся на полувздохе. Она медленно перевела взгляд на юного Мартелла, и в этом взгляде было столько брезгливости, что парень невольно отвел взгляд. — Вы предлагаете мне стать частью семьи, которая сделала моего брата калекой? — она почти прошипела это, и Гвейн за её спиной едва заметно, одобрительно качнул головой. — Вы хотите, чтобы я ложилась в постель с Мартеллом, зная, что каждое утро буду видеть в чертах его лица того, кто занес копье над Уилласом? Это не мир, принц Доран. Это издевательство. Я не стану заложницей в золотой клетке ради того, чтобы вы спали спокойнее. В зале повисла тяжелая, звенящая тишина. Доран открыл рот, чтобы что-то возразить, но его перебил звук шагов. Оберин Мартелл, который до этого момента казался лишь тенью у колонны, вышел в центр круга. Его походка была хищной, но в ней не было привычной развязности. Он остановился прямо перед Аксарией — на расстоянии удара кинжалом. Доран напрягся, его пальцы впились в подлокотники. Оберин долго смотрел ей в глаза. Никаких насмешек. Никаких шуток про «цветочки». Его лицо было серьезным, взрослым и пугающе спокойным. — Доран прав в одном, леди Тирелл, — голос Красного Змея прозвучал глубоко и чисто, отражаясь от сводов Солярии. — Жизнь полна случайностей. Но кони не пугаются просто так, и кости не ломаются без причины. Мое копье много лет назад сделало вашего кузена тем, кем он стал. И если это привело его под копыта вчера — значит, рука, державшая то копье, причастна к его гибели. Аксария замерла. Её брови поползли вверх, она рассматривала его с недоверием и какой-то брезгливой настороженностью. Он медленно, на глазах у изумленного брата и племянников, склонил голову. Это не был поклон подданного — это был жест воина, признающего свое поражение. — Я лишил тебя брата, Аксария, — произнес он, и в этом «Аксария» без титулов было больше уважения, чем во всех речах Дорана. — И никакие земли моего брата, никакие торговые пути и брачные союзы этого не вернут. Золото не заменит живого человека. Оберин, не отводя взгляда, медленно поднял руки к вороту своего кафтана. Гвейн за спиной Аксарии резко шагнул вперед, его рука с грохотом легла на эфес меча.  Однако Оберин просто расстегнул верхнюю пуговицу и рванул ворот, обнажая шею. Его кадык дернулся. Аксария смотрела на эту открытую кожу, на пульсирующую жилку, и в голове у неё был полный хаос. Она не понимала, что происходит. Но взгляд принца был твердым. — Ты хочешь вины? Я беру её на себя. Полностью. Моя кровь — цена, если ты захочешь её взять.  Аксария оцепенела. Она просто смотрела на него — хмуро, пристально, пытаясь найти хоть тень фальши в его лице. Весь её гнев, который она копила всё утро, внезапно уперся в эту стену его признания. Тишина в зале стала такой плотной, что казалось, её можно потрогать рукой. Это не должно было быть так. Он должен был смеяться, должен был откупиться золотом или землями, чтобы она могла с чистой совестью презирать его до конца своих дней. А теперь он стоял перед ней — безоружный, подставивший горло, — и это было самым изощренным издевательством. Она медленно перевела хмурый взгляд на его лицо. Ни тени ухмылки. Ни намека на его привычную маску повесы. Только тяжелая, выматывающая честность. — Ты думаешь, мне нужна твоя кровь, Оберин? — её голос прозвучал надтреснуто, но в нем прорезалась такая ярость, что Доран невольно вцепился в подлокотники кресла. — Ты думаешь, если я сейчас прикажу сиру Гвейну снести тебе голову, в Хайгардене станет светлее? Она сделала шаг к нему, почти вплотную, так что почувствовала запах вина и горьких трав, исходивший от его кафтана. Гвейн за её спиной дернулся, его меч наполовину вышел из ножен с сухим, хищным скрежетом, но Аксария вскинула руку, останавливая его, даже не оборачиваясь. — Ты хочешь быть героем в этой трагедии, принц? Хочешь искупить вину одним эффектным жестом? — Она почти шептала, и это шипение было страшнее крика. — Нет. Это слишком дешево. Слишком просто для тебя. Смерть — это забвение, а я хочу, чтобы ты помнил. Чтобы ты каждое утро просыпался и знал: Хайгарден обезглавлен твоей рукой. Оберин не отвел взгляда. Он стоял неподвижно, принимая её ярость так, словно это был заслуженный удар милосердия. В его глазах не было ни капли привычного высокомерия — только пугающее, тяжелое понимание, которое бесило Аксарию сильнее любых насмешек.  Её брови дернулись, лицо исказилось от невыносимой смеси горя и отвращения к этому человеку, который внезапно решил стать святым за её счет. Она резко протянула руку и, вместо того чтобы ударить, с силой застегнула ту самую пуговицу на его вороте, которую он только что сорвал. Её пальцы коснулись его кожи — горячей, живой, — и её передернуло от этого контакта. — Спрячь свою шею, Оберин Мартелл. Мне не нужна твоя жизнь. Она ничего не стоит в сравнении с тем, что я потеряла. Оберин медленно опустил лицо, на мгновение закрыв глаза. Он собственноручно завернул ворот обратно, словно поправляя доспех, и посмотрел сначала на неё — уже без вызова, — а затем на притихшего Дорана. Аксария развернулась к Дорану. Её лицо снова стало каменным, а глаза — сухими и жесткими. — Принц Доран. Я принимаю ваши земли. Я принимаю ваши торговые пути и право приоритетного выкупа. Но не думайте, что это цена за жизнь Уилласа. Это лишь цена за то, что я не объявлю Дорн врагом дома Тирелл прямо сейчас. За то, что я позволю вам и дальше играть в ваши союзы, пока мой дом оплакивает наследника. Она не стала ждать его ответа. Она видела, как Доран побледнел, как напряглась Арианна. Аксария бросила короткий, ледяной взгляд на Тристана — тот выглядел так, будто его сейчас стошнит от собственной никчемности в этой комнате. — Идемте, сир Гвейн, — бросила она, направляясь к выходу. У самых дверей Аксария на мгновение замерла. Она всё-таки обернулась и посмотрела на Оберина. В её глазах всё ещё было это непонимающее, хмурое недоумение — она так и не смогла до конца поверить в его честность. Увидев, что Красный Змей всё ещё смотрит на неё с этим пугающим пониманием, она резко отвела взгляд, словно уколовшись о его честность, и вышла прочь. Тяжелые створки захлопнулись за её спиной, отсекая этот душный зал от мира, который она только что изменила. ——— Как только тяжелые двери Солярии остались позади, Аксария прибавила шагу. Её туфли яростно цокали по мрамору, а руки... руки жили своей жизнью. Она терла ладони о зелёный шелк юбок, почти раздирая дорогую ткань ногтями, словно на коже всё ещё горело тепло шеи Оберина Мартелла. — Что это было, Гвейн? — голос её сорвался на свистящий, неровный шепот. — Зачем он это сделал? Это какой-то дорнийский трюк? Какая-то извращенная игра, чтобы я почувствовала себя виноватой? Гвейн шел на полшага позади, его лицо было суровым, а взгляд всё ещё сканировал коридор на предмет угроз. — Мартеллы любят театр, Аксария, — глухо ответил он. — Возможно, он хотел выбить тебя из равновесия, чтобы ты смягчила условия... — Нет! — она резко остановилась и обернулась к нему, её глаза лихорадочно блестели. — Это не был театр. Ты видел его лицо? Ты видел его глаза? Это было... искренне. Он действительно подставил мне шею. Зачем, Гвейн? Зачем Красный Змей, который ни перед кем не преклонял колен, вдруг решил отдать свою жизнь в мои руки? Гвейн промолчал. Он знал ответ, но не хотел произносить его вслух: Оберин увидел в ней ту же тьму и ту же жажду мести, которой горел сам. Они вышли в сады, где у фонтана, в тени раскидистых пальм, их ждала Поллиана. Увидев Аксарию, принцесса тут же вскочила, её шелковые одежды зашуршали, а на лице отразилось нескрываемое напряжение. — Ну? — Поллиана сделала шаг навстречу. — Как всё прошло? Ты жива, Гвейн не в крови — значит, вы никого не убили? — Доран сошёл с ума, Поллиана! — Аксария начала нервно мерить шагами небольшую площадку у воды.  — Он предлагал мне Тристана! Тристана Мартелла в мужья! После всего! После Уилласа! Он думал, я надену вуаль и стану улыбаться за обедом человеку, чей дядя... Она захлебнулась словами, яростно жестикулируя. Поллиана слушала, её брови взлетали всё выше и выше. — Тристана? — Поллиана хмыкнула, в её глазах промелькнула искра привычного сарказма. — Но ты... ты ведь получила земли? И порты? — Получила, — Аксария резко остановилась, выдыхая. Ярость потихоньку начала сменяться ледяным опустошением. — Я забрала у них всё, что могла. Оберин... он предложил мне свою жизнь, Поллиана. Свою голову. Поллиана подошла и осторожно взяла её за локоть. Она видела, как подругу колотит мелкая, невидимая дрожь. — Пойдем ко мне, — принцесса потянула её в сторону своих покоев. — Тебе нужно выдохнуть. И рассказать мне про Оберина. Аксария сделала шаг за Поллианой, но вдруг замерла. Она обернулась к Гвейну, который остался стоять на дорожке, прямой и непоколебимый, как всегда. — Гвейн, — позвала она. Он подошел ближе, вопросительно глядя на неё. Поллиана тактично отступила на несколько шагов, делая вид, что рассматривает какой-то экзотический цветок. Аксария быстро, пока решимость не покинула её, шагнула к рыцарю. Она притянула его за воротник и коротко, но отчаянно поцеловала — в этом поцелуе была вся горечь ночи и вся победа утра. — Ты не спал, — прошептала она ему в самые губы, не отпуская его рубашку. — Спасибо. — Это неважно, Аксария, — Гвейн ответил так же тихо, и его рука на секунду коснулась её талии, собственнически и нежно. — Я люблю тебя, — выдохнула она, прежде чем окончательно отстраниться. Он на мгновение прикрыл глаза, вдыхая аромат её волос, в котором всё ещё путался запах гари из комнаты и утренней свежести. На его лице, обычно суровом и застывшем, промелькнула слабая, едва заметная улыбка — предназначенная только ей одной. Гвейн наклонился и поцеловал её в ответ, но на этот раз мягко, почти осторожно, словно стараясь не спугнуть ту хрупкую силу, которую она в себе нашла. — Иди к принцессе, Аксария, — негромко произнес он, неохотно разжимая пальцы на её талии. — Тебе нужно время. А я буду здесь. Она кивнула, в последний раз коснувшись его ладони, и развернулась. Её шаг стал легче, а спина — прямее. Она быстро пошла по дорожке к Поллиане, которая уже нетерпеливо постукивала пальцами по перилам террасы. Гвейн остался стоять в тени, провожая её взглядом до тех пор, пока зеленое платье не скрылось за поворотом. В комнате было сумрачно и свежо — слуги задернули тяжелые шторы, спасая от полуденного пекла. Поллиана сразу направилась к столику с кувшинами, её золотые браслеты мелодично зазвенели, когда она взяла тяжелый хрустальный кубок. — Значит, он предложил тебе свою жизнь? — Поллиана плеснула темного, густого вина и протянула его Аксарии. — Прямо вот так? «На, бери мою голову, роза, и иди с миром»? Зачем ему это? Аксария сделала жадный глоток, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло, возвращая ей способность связно мыслить. Она опустилась в мягкое кресло, чувствуя, как корсет всё ещё мешает дышать. — «Кровь за кровь Уилласа». Он так сказал, — Аксария горько усмехнулась, глядя на вино в кубке. — Стоял там, расстегнув ворот, как какой-то мученик. Поллиана замерла с собственным кубком у губ, её глаза сузились. — И ты отказалась? — Конечно, я отказалась! — Аксария резко вскинула голову, и в её взгляде на мгновение вспыхнуло прежнее раздражение. — Зачем мне убивать принца Мартелла, Поллиана? Чтобы Хайгарден утонул в войне, к которой мы не готовы? Поллиана сделала небольшую паузу, рассматривая подругу сквозь край кубка. На её губах заиграла едва заметная, загадочная улыбка — такая бывает только у тех, кто знает о человеческой природе слишком много. — Не знаю... — протянула она, присаживаясь на край стола. — Мне казалось, что ты этого хочешь. По-настоящему. Всем сердцем. Аксария промолчала, уставившись в пол. Тишина в комнате стала густой. — Хочу, — наконец выдохнула она, и в этом одном слове было столько честной, неприкрытой боли, что Поллиана только понимающе кивнула самой себе, не став развивать тему. Аксария встряхнулась, словно сбрасывая с плеч невидимый прах Солярии. Она выпрямилась и посмотрела на принцессу уже совершенно другим, цепким взглядом. — Что тебе пришло за письмо? — Аксария прищурилась. — Вчера, когда ворон принес мне вести об Уилласе, тебе тоже передали свиток. От кого он? Поллиана поставила кубок на стол и на мгновение отвела глаза. Её пальцы коснулись скрытого кармана в складках платья. — Деймон ответил, — коротко ответила она. — Насчёт Севера? — быстро спросила Аксария, подаваясь вперед. Поллиана молча кивнула. Она медленно достала сложенный пергамент, на котором всё ещё виднелся след черного воска. Дыхание Севера ворвалось в душный Дорн вместе с этим куском бумаги. Поллиана протянула письмо Аксарии, позволяя ей прочитать. — Ну что, — Аксария подняла глаза на подругу, и в её взгляде прорезалось мимолетное любопытство, разбавившее тяжесть утра. — Он назвал тебя всеми теми страшными словами? Поллиана коротко, гортанно рассмеялась. — Zōkla (Истеричка), — выплюнула она на валирийском, и это слово прозвучало как щелчок хлыста. — Точно была... И «наглая», и «бешеная»...Давай уже, не тяни, посчитаем его любезности вместе. Читай. Аксария усмехнулась — впервые за долгое время по-настоящему, — и сломала печать. Внутри обнаружился плотный пергамент, исписанный аккуратным, размашистым и до пугающего уверенным почерком Деймона. «Ñuha jorrāelagon, zōkla dāria, (Моя дорогая, истеричная королева,) Твои строки пахнут дорнийским песком и тем самым несносным упрямством, которое ты так тщетно пытаешься выдать за «служение короне». Ты bēvior sagon prūmia (наглая сердцем), Поллиана. Требовать от меня заступничества лишь потому, что ты не позволила дорнийским прачкам переодеть тебя в оранжевое? Я в восторге от того, как искусно ты научилась выкручивать руки собственному дяде, прикрываясь честью дома. Syz rytsas, dāria (Отличный ход, королева). Что до твоей просьбы… ты выбрала верный момент. Наш Король сейчас пребывает в том блаженном состоянии духа, когда готов назначить своего козла мастером над шептунами, лишь бы его не отвлекали от макета Фригольда. Я убедил его, что твое присутствие в Винтерфелле — это «необходимый жест доброй воли» в сторону Старков, чья преданность всегда холоднее их зимы. Визерис долго сокрушался о твоем "хрупком здравии". Бедный брат, он всё еще верит, что драконы могут простудиться от сквозняков.  Но пара кубков и мои заверения в твоем внезапном благоразумии сделали свое дело. Разрешение получено, племянница. Лети на свой Север. Не надейся найти там покой. Север — это не спасение, это клетка, где прутья сделаны из инея. Если ты думаешь, что Старк согреет то, что остудил Эйрион — ты заблуждаешься. К слову, о кузене... Его постель никогда не пустует, Поллиана.  Твое нежелание видеть его вполне оправдано; наш юный принц в последнее время ведет себя так, будто у него в жилах не пламя, а кипящий скипидар. Он воистину līrari zaldrīzes (бешеный дракон). Тебе стоило видеть его лицо, когда он узнал, что ты просила милости через меня. Если бы взглядом можно было испепелять, от Башни Десницы осталась бы только горстка пепла. Признаться, я не припомню, когда в последний раз получал такое удовольствие, наблюдая за его бессильной яростью. Syz vēzos (Прекрасное зрелище). Про «детишек» и «какого-нибудь лорда» — это ты метко ударила. Я тоже не горю желанием видеть, как ты превращаешься в племенную кобылу при каком-нибудь скучном дворе, покорно рожая наследников очередному глупцу. Уж лучше пусть тебя заметет снегом в Винтерфелле, чем ты увянешь здесь под присмотром старых септ и кислых мин твоего кузена. Криган Старк уведомлен о твоем приезде. Постарайся не разочаровать его так, как ты разочаровала своих учителей валирийского. Мои наилучшие пожелания семейству Мартелл. Принцессу пропусти, ей много чести. Но обязательно запомни её лицо, когда она услышит обо мне, и сохрани его для нашей встречи. Это будет лучшим подарком из твоих странствий. Лети, пока ветер попутный. Syz dōrī, jēda lenton, (Удачи, несносное дитя,) Daemon Targaryen» Аксария отложила письмо на покрывало и переглянулась с подругой. Тишина в комнате взорвалась одновременным смехом — нервным, облегченным и капельку сумасшедшим. — «Истеричная королева» — раз. — Аксария загнула мизинец. — «Наглая сердцем» — два. «Несносное дитя» — три. — И «бешеная», — подхватила Поллиана, её глаза лихорадочно блестели. — Четыре из четырех, Аксария! Он не пропустил ни одного слова. Он прочитал меня и всё равно швырнул мне это разрешение в лицо, как кость любимой собаке. Поллиана выхватила пергамент и еще раз пробежала глазами по строчкам, где упоминался Эйрион. Её улыбка на мгновение стала жесткой, почти хищной. — «Бешеный дракон»... Видишь? Деймон наслаждался его яростью. Представляю, как Эйриона перекосило. Это лучше любого вина, Аксария. Это буквально дает мне силы дышать этим проклятым дорнийским воздухом еще пару дней. Аксария усмехнулась, качая изящной головой. — «Клетка из инея»... Поллиана, ты понимаешь, что он не шутит? — Аксария прищурилась, глядя на печать. — Там правда будет холодно. И Криган Старк — это не Тристан Мартелл, который будет вздыхать над твоими локонами. — Пусть! — Поллиана вскочила и начала кружиться по комнате, прижимая письмо к губам. — Пусть прутья из инея, пусть псы и снег! Главное — не септы, не Эйрион и не эта оранжевая пустыня. Она резко остановилась перед Аксарией и схватила её за руки. — Мы обе получили то, что хотели. Ты — земли и признание вины, я — билет в Винтерфелл. Мы сегодня чертовски опасные женщины, ты это понимаешь? Аксария посмотрела на свои ладони, которые всё еще немного подрагивали, и медленно кивнула. — Понимаю. Но теперь нам обеим придется за это платить. Тебе — холодом, а мне... мне придется объяснять Оленне, почему я не привезла голову Оберина на блюде вместе с договорами на порты. Поллиана фыркнула и снова налила вина, протягивая кубок подруге. — Оленна оценит порты больше, чем голову, поверь мне. Голова сгниет через неделю, а беспошлинный ввоз пряностей будет кормить Хайгарден вечно. Пей, Аксария. Аксария медленно опустила кубок на колени, глядя на то, как багровое вино колышется у самых краев. — Так... ты поедешь на Север, — тихо произнесла она, пробуя эти слова на вкус. — Когда, Поллиана? Поллиана, всё ещё сияющая от письма Деймона, присела на край кровати рядом с подругой. Она коснулась плеча Аксарии, и её голос стал непривычно мягким. — Как только ты решишь уехать из Дорна, Аксария. Мой путь начнется в тот же миг, когда твой корабль возьмет курс на Старомест. Мы покинем это место вместе, просто в разные стороны. Аксария кивнула, на её губах заиграла слабая, чуть грустная улыбка. — И мы... больше не встретимся? Ты — в снегах Винтерфелла, я — в садах Хайгардена. Между нами будет весь Вестерос, Поллиана. Поллиана вдруг звонко рассмеялась, стараясь отогнать эту внезапную меланхолию. Она картинно приложила руку ко лбу, вспоминая их недавнюю вылазку. — Ой, да брось! Ты помнишь старую Инису? Ту сумасшедшую гадалку из Теневого города? — Поллиана отпила вина, лукаво сощурившись. — Она ведь тогда прохрипела, что мы с тобой «больше никогда не расстанемся». Так что, хочешь ты того или нет, старуха предсказала нам вечную компанию. Видимо, я заберу тебя с собой в багаже. Аксария на мгновение замерла, её пальцы судорожно сжали кубок. — Иниса... Боги... Я успела забыть о ней, — прошептала она. Поллиана продолжала улыбаться, прихлебывая вино, но Аксария больше не видела ни её улыбки, ни комнаты. Перед глазами всплыло сморщенное, как старый изюм, лицо гадалки в той душной палатке.  Теперь, когда Уиллас лежал в склепе, а она сидела здесь, в тысячах лиг от его могилы, слова Инисы вонзились в память, как каленая игла. Гадалка не ошибалась. Она знала. Аксарию прошиб холодный пот. Она резко тряхнула головой, отгоняя эти мысли, словно назойливых мух. Она сделала большой глоток вина, пытаясь смыть этот внезапный привкус предчувствия. Если Иниса была права насчет Уилласа, значит ли это, что её слова о Таргариенах тоже правда? Поллиана внимательно следила за тем, как Аксария отчаянно трясет головой, пытаясь выкинуть из памяти пророчество старухи. Она видела, как побелели костяшки пальцев подруги, сжимающих кубок. Нужно было заземлиться, вернуться в реальность, где есть стены, вино и люди, которые всё ещё дышат. — Как Гвейн? — тихо спросила Поллиана, и её голос прозвучал непривычно осторожно. — Я имею в виду... он ведь тоже его потерял. Уиллас был и его кровью. Аксария замерла. Боль, которую она так старательно заталкивала в самый дальний угол души, на мгновение плеснула в глазах. Она вспомнила каменное лицо Гвейна в Солярии и то, как он сжимал рукоять меча — не для защиты, а чтобы не упасть самому. — Он... он неплохо держится, — ответила Аксария, и её голос надломился на середине фразы. — Ему ближе рыцари... Гарлан, Лорас. Они говорят на языке стали и долга. А Уиллас... Она запнулась. Перед глазами встал образ брата над книгой, его тихая улыбка и вечный запах старых свитков. — Уиллас, он... он был... — она беспомощно махнула рукой в воздухе, не в силах подобрать слово, которое не разорвало бы ей сердце. — Ну, ты сама знаешь. Он был душой всего этого. Поллиана увидела, что Аксария на грани, и тут же, не раздумывая, сменила тему. Ей не хотелось, чтобы подруга сейчас утонула в слезах прямо перед отъездом. — Послушай, — Поллиана отставила вино и поправила складки своего платья. — Я сегодня иду на ужин. Тристан пригласил... Видимо, он так напуган твоим сегодняшним выступлением, что решил задобрить хотя бы меня. Если хочешь... ты можешь пойти со мной. Аксария подняла на неё тяжелый, изможденный взгляд. Мысль о том, чтобы снова видеть Мартеллов, сидеть за одним столом с Оберином и делать вид, что она может глотать еду, вызвала у неё почти физическую тошноту. — Нет, — отрезала она, и в этом «нет» было столько усталости, что Поллиана не стала спорить. — Я останусь здесь. Она прикрыла глаза, чувствуя, как виски начинает сдавливать тупая боль. — Хочу побыть одна.  Поллиана медленно поднялась с кровати, поправляя тяжелый шелк платья. Она смотрела на Аксарию сверху вниз, и в её взгляде не было обиды — только горькое понимание. Она знала, что за этой броней «холодной леди» сейчас бьется раненое животное, которому нужно забиться в самую темную нору. — Хорошо, — тихо ответила Поллиана, направляясь к выходу. — Я скажу слугам, чтобы тебя не беспокоили. — Поллиана, — Аксария окликнула её, не открывая глаз. Её голос звучал так, будто она из последних сил держит челюсти сжатыми. — Возьми Гвейна с собой. Пусть он сопроводит тебя на этот ужин. Поллиана замерла у самой двери, её рука на мгновение зависла над тяжелой резной ручкой. Она медленно обернулась, нахмурившись. — Я думала... — начала она, бросив быстрый взгляд на Аксарию. — Я думала, тебе спокойнее, когда он с тобой. Он ведь никуда не уйдет, Аксария. Ты же знаешь, он скорее пустит корни у твоего порога, чем оставит тебя сейчас. Аксария наконец открыла глаза. В них не было слез, только какая-то пугающая, сухая пустота, от которой по спине Поллианы пробежал холодок. Она смотрела сквозь подругу, куда-то в стену, где плясали тени от закатного солнца. — Я хочу побыть одна, Поллиана, — повторила она, и каждое слово падало в тишину как тяжелый камень. — Без него. Без его взглядов, без его жалости, без его верности. Просто... одна. Поллиана промолчала. Она поняла: Аксарии сейчас невыносимо видеть Гвейна, потому что он — живое напоминание об Уилласе, о Хайгардене и о том, что она должна быть сильной ради них всех. Когда он рядом, она обязана держать спину ровно.  — Ладно, — выдохнула Поллиана. — Я заберу его. Тристану будет полезно увидеть настоящего рыцаря за моим плечом вместо своих надушенных пажей. Она вышла, и звук закрывшейся двери эхом отозвался в пустой комнате. Аксария осталась в тишине. Гвейн, стоявший снаружи, наверняка сейчас спорит с Поллианой, не желая оставлять свой пост, но в конце концов он подчинится. Аксария медленно сползла с кресла на ковер, обхватив колени руками. Боль в висках стала пульсирующей, невыносимой. В этой душной дорнийской комнате, среди чужих вещей и чужих запахов, она наконец-то была одна.  ——— Гвейн шел по галерее так, будто собирался пробить мраморный пол своими сапогами. Его плащ тяжело хлопал по ногам, а рука то и дело дергалась к эфесу меча — привычка, от которой невозможно было избавиться за один вечер. Он постоянно оборачивался в сторону покоев, которые они только что покинули. — Я останусь там ровно на один кубок, Поллиана, — проворчал он, и его голос в пустом коридоре прозвучал как рык раненого льва. — Это безумие. Ей нельзя оставаться одной. Дорнийцы повсюду, слуги Дорана шныряют как крысы, а Оберин...  Поллиана остановилась так резко, что Гвейн чуть не налетел на неё. Она медленно обернулась, поправляя тяжелое золотое ожерелье на шее, и посмотрела на него с той смесью жалости и раздражения, которую испытывают к очень преданным, но слишком шумным псам. — Гвейн, хватит, — отрезала она, и в её глазах блеснул холодный огонек Таргариенов. — Перестань мельтешить. Ты ведешь себя так, будто Аксария — фарфоровая кукла, которая рассыплется без твоего взгляда. Она попросила один вечер. Один. Единственный вечер тишины. Гвейн открыл рот, чтобы возразить, но Поллиана сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — Не ходи туда, где тебя не ждут, Гвейн Хайтауэр, — её голос стал тихим, почти вкрадчивым. — Сейчас ты для неё — не спасение. Ты — долг. Ты — Хайгарден. Ты — память о том, что её брат мертв. Гвейн сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Он ненавидел, когда она была права. Он понимал, что его верность сейчас душит Аксарию сильнее, чем корсет, но страх за неё сидел где-то под ребрами, не давая вздохнуть. — Если с ней что-то случится... — начал он, но Поллиана перебила его, картинно закатив глаза. — Если с ней что-то случится, я лично позволю тебе снести голову Тристану прямо за десертом. А теперь выпрями спину, сир рыцарь. Мы идем на ужин к Мартеллам, и я не хочу, чтобы ты выглядел как вдова. Будь любезен, попытайся хотя бы не обнажать меч, когда принц предложит нам лимонный пирог. Она развернулась и поплыла дальше по коридору, уверенная в своей победе. Гвейн постоял секунду, бросив последний, полный боли и сомнения взгляд назад, на закрытые двери покоев, а затем, глухо выругавшись себе под нос, последовал за принцессой.