Heiresses of Ash and Roses

Зал был залит мягким светом сотен свечей, отражавшихся в полированном дереве стола. Запах жареного ягненка с розмарином смешивался с ароматом тяжелых дорнийских вин. Оберин сидел во главе, вальяжно откинувшись на спинку стула, а подле него, вызывающе близко, расположилась Эллария. Она смеялась, и её смех, слишком громкий для этого вечера, резал слух Гвейну хлеще острого кинжала. Как только Поллиана переступила порог, разговоры на мгновение стихли. Она плыла по залу, не глядя по сторонам, и её взгляд сразу, как прицел, зацепился за Элларию. Та даже не подумала встать, лишь лениво приподняла кубок, блеснув глазами. Тристан, выглядевший так, будто он сидит на раскаленных углях, быстро поднялся навстречу. Он отвесил глубокий поклон, а затем, воспользовавшись моментом, когда Гвейн отвлекся на слугу с вином, склонился к самому уху Поллианы. — Извини, принцесса, — прошептал он, и его голос заметно подрагивал. — Семейный ужин... Оберин настоял. Поллиана даже не повернула головы в его сторону. Её губы тронула едва заметная, ледяная улыбка. — Семейный ужин, Тристан? — так же тихо ответила она, и от её тона у парня поползли мурашки по хребту. — Я не знала, что бастарды в Дорне приравниваются к законным женам. Впрочем, в этой пустыне песок часто путают с золотом. Она прошла к своему месту, Гвейн тенью задвинул за ней стул, сверля Оберина таким взглядом, будто высчитывал траекторию удара. Тяжелое дорнийское вино, густое и темное, как старая кровь, поблескивало в кубках. Поллиана чувствовала спиной неподвижную мощь Гвейна — от него пахло оружейным маслом и холодным металлом, и этот запах был единственным знакомым якорем в этом вертепе. Она лениво ковырнула вилкой кусок мяса, но есть не стала. Желудок стянуло узлом от одного взгляда на Элларию Сэнд. Та сидела слишком вольно, одно её плечо было обнажено, а пальцы, унизанные кольцами, то и дело касались рукава Оберина. Принц Доран, чьи пальцы сегодня казались особенно багровыми и раздутыми, медленно поднял глаза на гостью. — Принцесса Поллиана, — голос его был тихим, шелестящим, как сухая трава. — Леди Тирелл... она не почтит нас своим присутствием? Мой сын надеялся, что этот ужин станет добрым знаком. Поллиана сделала глоток вина, чувствуя, как терпкая горечь обжигает язык. — Леди Аксария предпочла остаться в своих покоях, ваша милость, — ответила она, глядя прямо в мутные от боли глаза Дорана. — После утреннего разговора в Солярии её... одолела мигрень. Она просила передать свои извинения, но сейчас ей дороже тишина, чем звон приборов. Доран лишь тяжело кивнул, его веки дрогнули. Он не был глуп и понимал, что «мигрень» — это лишь красивое слово для ненависти, которую Аксария сейчас выплевывает в подушки. — Смерть брата — это рана, которая долго кровит, — произнес принц Дорна, делая знак слугам сменить блюда. — Мы в Дорне умеем ждать, пока боль утихнет. — Как удобно, — раздался вкрадчивый, медовый голос Элларии. Она откинулась на спинку стула, поигрывая тонким ножом для фруктов. — Спрятаться за дверью, когда нужно смотреть в глаза тем, кто предложил мир. Видимо, розы Простора слишком нежны для нашего солнца... или у леди Аксарии просто не хватает духу признать, что за жизнь калеки она выторговала весьма щедрую цену. Гвейн Хайтауэр за спиной Поллианы сделал резкий вдох. Послышался сухой, хищный скрежет металла о кожу — его рука непроизвольно сжала рукоять меча. В зале стало так тихо, что было слышно, как трещит фитиль в ближайшей свече. Тристан Мартелл побледнел, его пальцы судорожно сжали край скатерти. Он бросил на Элларию умоляющий взгляд, но та лишь дерзко вскинула подбородок, глядя на Поллиану с вызовом. Поллиана медленно поставила кубок. Она чувствовала, как внутри закипает то самое древнее, валирийское пламя, которое не терпит дерзости от тех, в чьих жилах течет песок вместо крови. — Вы заговорили о ценах, Эллария? — Поллиана улыбнулась, и эта улыбка была холоднее снегов Винтерфелла. — Забавно слышать это от женщины, чей единственный капитал — это место в постели принца, которое ей милостиво позволяют занимать до первых морщин. Оберин Мартелл, до этого лениво жевавший оливу, вдруг замер, и в его глазах вспыхнул опасный, веселый интерес. Арианна напротив застыла с кубком у губ, предчувствуя удар. Эллария не отвела взгляда. Напротив, она медленно облизнула губы, на которых ещё поблескивал жир от ягненка, и откинулась на спинку стула, подражая вальяжной позе Оберина. Её пальцы коснулись тяжелого кубка, унизанного змеиными головами. — Капитал, принцесса? — Эллария издала короткий, гортанный смешок, и в этом звуке было столько же яда, сколько в колючках пустынного кактуса. — Вы говорите о постелях так, будто это долговая книга железного банка. В Дорне мы не считаем морщины, мы считаем мгновения истинного жара. Поллиана не шелохнулась. Она продолжала смотреть на Элларию с тем же скучающим видом, с каким рассматривают пятно грязи на подоле дорогого платья. — Зря вы так, Эллария, — голос Поллианы прозвучал пугающе мягко, почти сочувственно. — Выглядите вы сегодня... ужасно. Дорнийское солнце, должно быть, не щадит тех, кто проводит слишком много времени в пыли. Она сделала паузу, намеренно рассматривая лицо фаворитки Оберина так, словно изучала дефект на старой вазе. Эллария замерла, её ядовитая усмешка на мгновение дрогнула. — Вы говорите, что не считаете морщины? — Поллиана прищурилась, и её губы тронула тень брезгливой улыбки. — Я бы насчитала сотню только на вашем лбу... Вероятно, это цена за ту самую «страсть», о которой вы так громко кричите? Гвейн за её спиной издал короткий, едва слышный звук — то ли кашель, то ли смешок, скрытый за стальным воротником горжета. Его рука на спинке стула расслабилась, напряжение сменилось тихим торжеством. Эллария вспыхнула. Пятна густого, некрасивого румянца проступили на её скулах, и она судорожно сжала кубок, едва не расплескав вино на Оберина. Тот, в свою очередь, поднял бровь, с интересом наблюдая, как его фаворитку вскрывают одним точным словом, словно устрицу. — Всё лучше, чем считать морщины мужчины, за которого вышла из-за долга, принцесса, — выплюнула она, и её голос дрогнул от ярости. — Вы — лишь товар в красивой обертке, который передают из рук в руки, чтобы скрепить печатью очередной скучный союз. А я... я здесь по своей воле. Поллиана лениво пригубила вино, смакуя момент. Она посмотрела на Элларию так, словно та была забавным зверьком, пытающимся рычать на льва. — Как посмотреть, Эллария, — протянула принцесса, и её голос прозвучал пугающе мягко. — Вы здесь выходите... по любви? — Да, — отрезала Эллария, бросив короткий, преданный взгляд на Оберина, который продолжал наблюдать за сценой с нечитаемым выражением лица. — По любви, о которой вы, закованные в корсеты и правила… Поллиана не дала ей закончить. Она поставила кубок на стол с тихим, зловещим стуком и подалась вперед, вглядываясь в лицо фаворитки с притворным, почти нежным сочувствием. — Так выходит... вас никогда не любили? — прервала она её, и эти слова упали в тишину зала как удары палаческого топора. — Если бы он вас любил, вы бы не сидели здесь на правах «гостьи по милости принца». Вы бы были госпожой. Любовь Таргариенов сжигает города и меняет русла рек, Эллария. А то, что есть у вас... это лишь короткий поводок, на котором вас держат, пока вы молоды и не слишком громко лаете. Не обижайтесь, дорогая. Это просто законы рынка. В зале повисла тяжелая, густая тишина, которую внезапно разорвал резкий, звонкий звук. Арианна Мартелл рассмеялась. Это был не вежливый смешок, а настоящий, торжествующий хохот женщины, которая слишком долго терпела присутствие фаворитки дяди за своим столом. Принцесса Дорна откинула голову назад, и её смех ударил Элларию больнее, чем любое слово Поллианы. Она больше не смотрела на Поллиану — она впилась взглядом в наследницу Дорна, и в этом взгляде было столько неприкрытого торжества, что смех Арианны оборвался, точно задушенный. — Тебе будет смешно недолго, принцесса, — прошипела Эллария, и её голос, низкий и хриплый, разнесся по залу в наступившей мертвой тишине. — За этим столом ты одна знала «любовь Таргариена»... Ту самую, великую, о которой поют в песнях? Эллария медленно обвела взглядом присутствующих, наслаждаясь тем, как лицо Арианны каменеет, становясь серым под смуглой кожей. — Помнится, та любовь не сжигала города и не меняла русла рек, — Эллария ядовито улыбнулась, смакуя каждое слово. — Она лишь оставила после себя пустую постель и одну-единственную монету на тумбочке. Дешевая цена за принцессу крови, не находишь, Арианна? Или, может, Деймон просто решил, что на большее ты не наработала? — Заткнись, Эллария! — голос Арианны сорвался на крик. Она вскочила, и её кубок с грохотом повалился на скатерть, заливая белую ткань темным, как венозная кровь, вином. — Сядь на место, бастард, пока я не велела вырвать тебе язык! Но Элларию уже было не остановить. Она видела, как дрожат руки принцессы, и это давало ей силы. — Что такое, Арианна? — Эллария выпрямилась, бросив победный взгляд на Поллиану. — Вот она, ваша «драконья страсть». Один кусок золота за ночь с наследницей Дорна. Если это — то, ради чего стоит жить, то я лучше останусь на своем поводке. Принц Доран закрыл глаза, его лицо исказилось от боли — и явно не от подагры. Тристан в ужасе переводил взгляд с сестры на фаворитку дяди, а Оберин... Оберин медленно поставил кубок, и его глаза стали черными провалами. В них больше не было веселья. Поллиана замерла. Имя Деймона, произнесенное Элларией с таким неприкрытым торжеством, ударило по ушам сильнее, чем звон разбитого кубка. Она знала дядю как человека сложного, опасного и подчас жестокого, но «цена за принцессу»? Одна монета? В её голове не складывался пазл, где гордая Арианна и порочный Деймон пересекались в настолько грязной мизансцене. Она открыла рот, чтобы задать вопрос, который мог бы окончательно обрушить своды этого зала, но почувствовала резкий, судорожный рывок под столом. Тристан Мартелл вцепился в её шелковый рукав с силой утопающего. Его лицо было белее мела, а лоб покрылся мелкой испариной. Он потянул её на себя, заставляя склониться ниже, пока Арианна и Эллария продолжали обмениваться ударами, от которых воздух, казалось, начинал искрить. — Принцесса, молю, не спрашивайте это вслух, — прошептал Тристан ей в самое ухо. Его дыхание было прерывистым, горячим от вина и ужаса. — Это... это наш семейный пепел. Поллиана скосила глаза на него, нахмурив соболиные брови. Гвейн за её спиной чуть наклонился, прислушиваясь, его рука всё ещё лежала на эфесе, готовая к любому движению Оберина. — О чем она говорит, Тристан? — так же тихо, одними губами спросила Поллиана. — Какая монета? Какая постель? Тристан сглотнул, бросив затравленный взгляд на сестру, которая сейчас выглядела так, будто готова была перепрыгнуть через стол и вцепиться Элларии в лицо. — Пару лет назад... когда принц Деймон был здесь... — Тристан запнулся, голос его сорвался на сип. — Он провел ночь в покоях Арианны. Мы все думали, это начало союза. Арианна надеялась. Поллиана почувствовала, как её брови ползут вверх.  — Она правда верила, Поллиана, — выдохнул Тристан, и его пальцы так сильно сжали её локоть, что на нежной коже наверняка останутся следы. — Она была наивна, как девчонка из любовных баллад, которые поют у нас в Водных Садах. Думала, что приручила его. Что Деймон — это рыцарь, который преклонит колено перед Дорном ради её глаз. Тристан горько усмехнулся, глядя на то, как Арианна задыхается от ярости, пытаясь перекричать Элларию. — Но Деймон... — парень запнулся, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на болезненное восхищение. — Деймон — это Деймон. Он не видит корон, он видит только то, что хочет взять. И когда он взял всё, что Арианна была готова ему отдать, он просто... оценил это в один золотой. Словно подвел итог скучному ужину в таверне. Поллиана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Дядя Деймон, ты воистину чудовище, — пронеслось у неё в голове. Она представила эту сцену: ледяное утро, спящая принцесса и блестящая монета, обесценивающая всё её величие до стоимости одного часа в борделе. Это было не просто оскорбление. Это была казнь гордости. — Ты хочешь сказать, — Поллиана обернулась к Тристану, и её голос был тише шелеста пергамента, — что всё Солнечное Копье знает об этой монете? — Все, кто умеет слушать, — ответил Тристан, отстраняясь. — Эллария не просто злая, она бьет туда, где мясо еще живое. Арианна до сих пор видит этот блеск золота в кошмарах. А над столом в это время разверзся настоящий ад. — Ты смеешь говорить о монете, бастард? — Арианна подалась вперед, её голос вибрировал от ненависти. — Ты, которая жрет объедки с этого стола только потому, что мой дядя еще не нашел себе грелку помоложе? — Я хотя бы знаю, что я бастард, — Эллария хищно оскалилась, не обращая внимания на гнев принца Дорана. — А ты, «ваше высочество», стоишь ровно одного золотого. И вся твоя родословная не добавила к этой цене ни гроша, когда Деймон Таргариен закрывал за собой дверь. Поллиана медленно повернула голову к Гвейну. Их взгляды встретились всего на мгновение, но этого хватило. Сир Хайтауэр едва заметно кивнул, и в его глазах вспыхнул холодный, почти плотоядный восторг. Он слышал каждое слово. Он зафиксировал каждое оскорбление. Для рыцаря его закалки этот «дорнийский балаган» наконец-то превратился в законное поле для расправы. Оберин Мартелл, казалось, существовал в другой реальности. Он невозмутимо поднес кубок к губам, наблюдая за извержением вулкана через край золотой чаши. В его глазах плясали чертики — он наслаждался хаосом, который сам же и привел за этот стол. Арианна уже не кричала, она задыхалась от бешенства, указывая дрожащим пальцем на фаворитку: — Наивность?! — её голос сорвался на хрип. — Ты смеешь попрекать меня этим, сидя по правую руку от моего дяди?! Боги, Эллария, какая же ты... ты просто жалкая... — Я сижу рядом с ним, — перебила Эллария, и её голос стал подобен удару бича. Она вскинула голову, глядя на Арианну, а затем, словно одержимая демоном дерзости, перевела безумный взгляд на Поллиану. — Я сижу рядом с мужчиной, Арианна. А ты... ты расставляла ноги перед драконом, который видел в тебе лишь грелку для постели, прежде чем вернуться к своей сестре или племяннице! Поллиана медленно отставила кубок. Звук серебра о полированное дерево прозвучал в гробовой тишине как удар колокола. Она сидела абсолютно прямо, и свет свечей дрожал в её фиалковых глазах, превращая их в два куска холодного аметиста. — Договори, Эллария, — голос принцессы был  пугающе тихим, почти нежным. — Ты остановилась на том, что принц Деймон непременно вернется ко мне... после ночи с дорнийской «грелкой». Эллария судорожно сглотнула. Она видела, как Арианна округлила глаза, в ужасе переводя взгляд на отца, но Доран Мартелл сидел неподвижно, его лицо было серой маской. Принц Дорна не останавливал её — он уже вычеркнул фаворитку брата из списка живых. Оберин лишь тяжело вздохнул, глядя в свой кубок; Красный Змей знал цену безумию, и сейчас эта цена была непомерно высока. — Что ты имела в виду, Сэнд? — Поллиана чуть склонила голову набок, и серебряный локон скользнул по её плечу. — Что я сплю со своим дядей? Что я, незамужняя принцесса крови, нечиста? Эллария почувствовала, как к горлу подступает ком. Страх ледяными пальцами сжал её внутренности, но отступать было поздно — яд уже был на губах. На глазах выступили непрошеные слезы, не от раскаяния, а от осознания той пропасти, в которую она летела. — Чиста? — Эллария всхлипнула, и этот звук перешел в истерический, захлебывающийся смешок. — О какой чистоте ты говоришь, Таргариен? Она обвела безумным взглядом замерший зал, задержавшись на Гвейне. Хайтауэр смотрел на неё с тем самым брезгливым спокойствием, с каким смотрят на бешеное животное перед забоем. — Эллария, — негромко произнес Доран, и в его голосе была лишь бесконечная усталость. — Довольно. Но плотину прорвало. Эллария выпрямилась, размазывая слезы по лицу, и выплюнула слова, которые в Вестеросе не прощают даже королям. — Весь ваш род — это стая похотливых ящериц! — закричала она, и её голос эхом отразился от сводчатого потолка. — Которые только и умеют, что сношаться друг с другом в навозных кучах, называемых замками! Драконья кровь? Гниль и инцест — вот ваша кровь! Вы плодите безумцев, спите с братьями и отцами, и думаете, что золото на головах скроет запах вашего гнилого семени! Эллария ударила ладонями по столу, опрокидывая блюдо с фруктами. — Ты нечиста с самого рождения, Поллиана! Вы все — выродки Валирии, которым место в костре, а не на троне! Гвейн Хайтауэр замер, его обнаженный меч застыл в воздухе, отражая дрожащий свет свечей. Он ждал только одного слова от принцессы, чтобы снести голову этой змее прямо над тарелкой с ягненком. Но тишину разорвал не свист стали, а тяжелый скрежет ножек стула о мрамор. Принц Доран Мартелл медленно, преодолевая жгучую боль в суставах, поднялся со своего места. Его лицо было бледным, как прибрежная соль, а взгляд — тяжелым, точно могильная плита. Он даже не посмотрел на Элларию, которая сжалась, чувствуя, как холод смерти липнет к её коже. — Принцесса Поллиана, — голос Дорана прозвучал хрипло, но в нем не было ни капли сомнения. — Оскорбление вашей крови — это оскорбление Железного Трона. Я не стану просить о милосердии. Дорн ждет вашего... — Дорн вынесет приговор сам, Доран, — резко перебил его Оберин. Красный Змей поднялся следом, и это движение было таким стремительным и хищным, что Эллария невольно вскрикнула, отшатнувшись. Оберин не смотрел на неё с нежностью. В его глазах больше не было того жара, в котором она грелась годами. Там была пустота черного колодца. Он медленно перевел взгляд на Поллиану, и в этом взгляде было горькое признание поражения. — Эллария Сэнд забыла свое место, — произнес Оберин, и каждое слово падало в тишину как капля раскаленного свинца. — Она забыла, что язык бастарда не должен касаться чести драконов. Принцесса, я сам отдам её вашему пламени. Кровь за кровь. Честь за честь. Арианна Мартелл, чье лицо было залито слезами и вином, неверяще вскинула голову к сводчатому потолку, будто искала там богов, которые допустили этот кошмар. Её губы беззвучно шевелились, а в глазах читался первобытный ужас. Эллария упала на колени, её пальцы судорожно заскребли по полу. Она посмотрела на Оберина, ища в нем искру прежней страсти, но наткнулась лишь на глухую стену политического расчета. Поллиана медленно поднялась, её взгляд встретился с взглядом Гвейна. Сир Хайтауэр едва заметно кивнул, убирая меч в ножны — он понял, что сталь будет лишней. Дорн увидит нечто более древнее и страшное. Она чуть склонила голову набок, глядя на Красного Змея. На её губах промелькнула тень уважения — горького, как дорнийское вино, и острого, как валирийская сталь. Она поняла, что Оберин Мартелл только что сделал то, на что не решился бы ни один из её изнеженных кузенов в Королевской Гавани. — Кровь за кровь. Честь за честь, — повторил Оберин, и его голос больше не дрожал. Поллиана глубоко вздохнула, расправляя плечи. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и её фиалковые глаза вспыхнули внутренним, древним светом. — Ānogar sēteri ānogar. Mēraxes sēteri mēraxes, — произнесла она, и её голос был тверд, как чешуя дракона. Гвейн Хайтауэр за её спиной коротко кивнул. Это был ритм приговора. Это была клятва, которую не смыть ни слезами, ни временем. Поллиана еще раз кивнула Оберину — это был жест равного равному, признание того, что в этом змеином логове она наконец нашла того, кто говорит с ней на одном языке силы. — На рассвете, принц, — негромко добавила она уже на общем языке. — Пусть песок заберет то, что от неё останется. Она развернулась, и подол её платья хлестнул по руке Элларии, всё ещё скребущей пол, но Поллиана даже не заметила этого прикосновения. Она шла к выходу, и Гвейн следовал за ней, чеканя шаг. Арианна Мартелл так и осталась стоять, глядя на пустой кубок на столе, в то время как Оберин медленно опустил руку на плечо Элларии — не чтобы утешить, а чтобы окончательно пригнуть её к земле, с которой она уже не поднимется. ——— Здесь солнце не дарило тепла, оно лишь выжигало последние капли жизни из камней. Теневой город облепил стены Солнечного Копья, как лишайник, — хаотичное нагромождение лачуг, узких проходов и тупиков, где воздух был таким густым и пыльным, что его, казалось, можно было резать ножом. Фигура в глубоком капюшоне из темного, запыленного шелка скользила вдоль стен, стараясь не наступать в подозрительные лужи, стекающие из сточных канав. Аксария прижала локоть к боку, проверяя, на месте ли кинжал. В этих переулках титулы не стоили и ломаного гроша, а золотые волосы леди Тирелл здесь были не признаком высокого рода, а приглашением к грабежу. Ей было плевать. После известия о смерти Уилласа внутри неё что-то окончательно перегорело. Она прошла мимо облезлого пса, грызущего чью-то кость, и свернула в проход, где пахло сушеными травами и застоявшимся дымом макового молока. Здесь не было стражи, не было Гвейна с его вечной опекой, не было Поллианы с её колючим сочувствием. Только нищета и тени. Аксария остановилась перед перекошенной дверью, завешенной тяжелой, засаленной циновкой. Изнутри доносилось монотонное бормотание. Она на мгновение замешкалась, чувствуя, как виски снова сдавливает знакомая тупая боль. «Ты выйдешь за Таргариена... Твоя ненависть — это лишь дрова для костра, который он разведет в твоей постели...» — слова Инисы всплыли в памяти, мерзкие и липкие. Она пришла сюда не за утешением. Она пришла, чтобы убедиться, что всё, во что она верила, — прах. Что её «идеальный» Гвейн, её Хайгарден и её будущее — это лишь декорации, которые скоро рухнут. Подняв руку, Аксария отодвинула циновку. В лицо ударил запах благовоний, от которых сразу запершило в горле. В полумраке палатки, освещенной лишь одной чадящей масляной лампой, сидела она. Иниса. Старуха даже не подняла головы, её пальцы продолжали перебирать какие-то косточки на выцветшем ковре. — Ты пришла поздно, роза, — прохрипела она, и Аксария вздрогнула от того, насколько этот голос походил на скрип несмазанных петель. Аксария сбросила капюшон. Её лицо, бледное и осунувшееся, в неверном свете лампы казалось высеченным из мрамора. — Ты знала, что он умрет, — голос Аксарии был сухим, как пустынный ветер. — Скажи мне остальное. Про дракона. Про север. Старуха наконец подняла глаза. Мутные, подернутые белесой пеленой, они, казалось, смотрели не на Аксарию, а сквозь неё — туда, где уже собирались тучи долгой зимы. Её губы, похожие на две запекшиеся трещины в иссохшей земле, растянулись в беззубой, пугающей усмешке. — Он мертв, Иниса... — голос Аксарии надломился, став тонким и прозрачным, как битое стекло. — Мой Уиллас мертв. Его больше нет. Его ноги больше не коснутся травы Хайгардена. Она ждала сочувствия? Нет, в Теневом городе его не подают даже за золото. Она ждала отрицания? Но Иниса лишь медленно подняла свои белесые, слепые глаза, в которых отражалось пламя единственной чадящей лампы. — Я видела... — прохрипела старуха, и её пальцы, похожие на птичьи лапы, начали судорожно перебирать разбросанные по ковру косточки. — Видела его в незабудках. Так много синего, роза. Очень красиво. Синий шелк, синие лепестки... и бледная кожа. Смерть очень идет твоему дому, она делает вас... тихими. Аксария невольно сжалась, обхватив себя руками за плечи. Её затрясло — мелкая, противная дрожь прошла от затылка до самых кончиков пальцев. Слова старухи ударили под дых: Иниса, сидя здесь, в этой вонючей дыре посреди пустыни, видела похороны Уилласа яснее, чем сама Аксария, которая была в это время за тысячи миль. Она видела, как его опускали в землю, как цветы укрывали его неподвижное тело, пока сестра делила вино с врагами в Солнечном Копье. — Красиво? — прошептала Аксария, и в её глазах вспыхнула бешеная, отчаянная ярость. — Ты называешь смерть моего брата «красивой», старая ты ведьма? Ты видела, как уходила жизнь из лучшего человека в Вестеросе, и тебе было «красиво»?! Старуха вдруг резко замерла. Она вытянула шею, принюхиваясь к воздуху, будто ловила запах, исходящий от Аксарии. — Не кричи на тени, девочка. Тени не обижаются, они просто забирают больше, — Иниса снова усмехнулась, и на этот раз в её голосе прорезалось что-то пророческое, тяжелое. — Уиллас теперь в безопасности. Ты пришла спросить про мертвых, а должна дрожать за живых. Аксария застыла. Она вспомнила Поллиану, Гвейна, ужин, на который она не пошла... Она почувствовала, как под кожей шевелится недоброе предчувствие. — О чем ты? — Аксария подалась вперед, почти касаясь коленями ковра. — Что происходит в замке? — Кровь за кровь, — пробормотала Иниса, возвращаясь к своим костям. — Честь за честь. Сегодня ночью одна женщина выплачет глаза, а завтра — её выпьет огонь. Но ты не смотри на пламя, роза.  Аксария резко вскинула руки, вцепляясь пальцами в свои виски, будто пытаясь удержать рассыпающийся на куски разум. Её дыхание стало рваным, а в глазах застыл немой ужас. — Иниса... замолчи! Не своди меня с ума, — выдохнула она, и её голос сорвался на хриплый шепот. — Расскажи про дракона… Старуха медленно подняла голову. Её слепые глаза, подернутые белесой пеленой, казались двумя дырами, ведущими в самую бездну. Она издала сухой, трескучий смешок, от которого у Аксарии волосы встали дыбом. — Ты не верила мне в прошлый раз, роза, — проскрипела Иниса, и её палец, кривой и черный от въевшейся грязи, указал прямо в грудь девушки. — Ты смеялась над тенями, когда они шептали про сломанную ногу твоего брата. Ты не веришь и сейчас. Твое сердце слишком тяжелое от Хайгардена, оно не дает тебе видеть правду. — Поверю! — Аксария почти упала на колени перед старухой, её пальцы судорожно сжали край грязного ковра. — Поверю, Иниса! Клянусь богами, только скажи... Про Гвейна... Она запнулась, и это имя, произнесенное в этой дыре, прозвучало как святотатство. Её Гвейн. Её рыцарь, её защитник, человек, чей запах металла и честности был её единственным домом. — Мой Гвейн, Иниса... — голос Аксарии дрогнул, она буквально ломалась на глазах у ведьмы. — Что с ним? Ты видела его? Он... он останется со мной? Иниса замерла, прислушиваясь к чему-то, что слышала только она. Она медленно потянулась к чаше с водой, стоявшей в тени, и бросила туда щепотку серого порошка. Вода помутнела, пошла кругами. — Гвейн Хайтауэр... — пробормотала старуха, и её губы искривились в жалостливой, почти издевательской улыбке. — Ты держишься за него, как за прибрежную скалу, роза. Но море прибывает. Он — твоя память, твой долг, твой покой. Но покой не живет там, где летают драконы. Она подалась вперед, и её зловонное дыхание коснулось лица Аксарии. — Не глупи здесь, девочка, — Иниса подалась еще ближе, так что Аксария видела каждую глубокую морщину на её иссохшем лице. — Ты пришла за правдой, так не закрывай уши, когда она кричит. Ты знаешь... в самой глубине своей израненной души ты знаешь, что тебе не быть с ним. Старуха протянула руку и коснулась дрожащего подбородка Аксарии своим ледяным, скрюченным пальцем. — Он — вассал, ты — кровь Тиреллов. Он — щит, который защищает тебя от мира, но щиты не берут тех, кого они обязаны беречь по приказу лордов. Иниса издала сухой, издевательский смешок, и её глаза на мгновение сверкнули в тусклом свете лампы. Аксария всхлипнула, пытаясь отвернуться, но старуха держала её крепко, не давая разорвать этот кошмарный контакт. — Ты любишь его, потому что он напоминает тебе о доме, которого больше нет, — прошипела ведьма. — О брате, который не встанет, о лете, которое сменилось зимой. Но Гвейн не сможет защитить тебя от воли королей. Он не станет воевать с небесами ради тебя, роза. Он закроет глаза, когда тебя потащат к чужому алтарю. Аксария резко отшатнулась, сбивая чашу с мутной водой. Вода разлилась по ковру, впитываясь в пыль, точно пролитая кровь. — Хватит! — вскрикнула она, вскакивая на ноги. — Уходи, Аксария Тирелл, — эхом отозвалась Иниса, уже не глядя на неё, снова уставившись в пустоту. — Беги к нему, пока он еще здесь. Дыши его запахом, пока пламя не превратило его в воспоминание. Но помни: море всегда забирает то, что принадлежит ему. А ты принадлежишь драконьему пламени. Аксария вылетела из палатки, едва не сорвав циновку. Холодный ночной воздух Теневого города ударил в лицо, но он не принес облегчения. Её шатало, как пьяную. Она бежала по узким переулкам, спотыкаясь о мусор, не видя дороги из-за слез, пока не вылетела на небольшую площадь, освещенную лишь одним факелом у ворот замка. Она не видела дороги. Она вбежала в массивную дубовую дверь, почти сорвав засов, и навалилась на нее спиной, тяжело и хрипло хватая ртом воздух. В груди горело так, словно она наглоталась раскаленного песка, а перед глазами всё еще плясали мутные круги от слов Инисы. Это была старая, полузаброшенная молельня Семерых — холодный каменный мешок, пропахший сыростью и пылью забытых богов, куда редко заглядывала даже прислуга. Она думала, что здесь пустота. Что здесь она сможет просто выть от боли за Уилласа и от страха перед тем «драконом», которого ей напророчили. Но в глубине зала, у алтаря Кузнеца, на котором вместо свечей стоял тяжелый графин, раздался сухой, ленивый стук кубка о камень. — Двери здесь обычно закрывают тише, леди Тирелл.  Аксария вздрогнула так, что зубы лязгнули. Она резко обернулась, вжимаясь лопатками в холодное дерево двери. Оберин Мартелл сидел на низком выступе алтаря, вальяжно вытянув длинные ноги в пыльных сапогах. Его кафтан был небрежно брошен на пол, тонкая шелковая рубаха расстегнута, обнажая смуглую грудь, а на виске пульсировала жилка. Он не выглядел пьяным — он выглядел опасно спокойным, как змея, которая только что откусила себе хвост, чтобы вырваться из капкана. Аксария не просто попятилась — она отпрянула, словно увидела на полу гремучую змею. Её пальцы судорожно вцепились в холодную ручку двери, а в глазах, несмотря на слезы, вспыхнула привычная, колючая неприязнь. — Оберин... — выдохнула она, и в её голосе, обычно медовом, прорезалось железо. Она дернула ручку, но дверь, поддавшаяся в пылу бега, теперь словно прилипла к косяку. Аксария судорожно задышала, борясь с непослушным замком, спиной чувствуя тяжелый, липкий взгляд Оберина. — Я сейчас уйду, — бросила она через плечо, и её голос дрогнул от подступающей истерики. — Пейте свой яд в одиночестве, принц. Уверена, вы к этому привыкли. — Останьтесь, — голос его был сухим и шершавым, как старый пергамент. Аксария замерла, её пальцы все еще сжимали металл ручки. — Гвейн Хайтауэр сейчас рыщет по коридорам с лицом человека, у которого вырвали сердце, — продолжал Оберин, медленно вращая кубок в пальцах. — Он зовет ваше имя так, будто от этого зависит его жизнь. Если вы выйдете сейчас — он найдет вас. Аксария резко обернулась. Её лицо, размазанное грязью и слезами, в неверном свете свечей казалось маской трагедии. — И?! — выплюнула она, вскидывая подбородок.  Он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — И сейчас вы меньше всего хотите, чтобы он вас нашел, — отрезал он, подаваясь вперед. — Вы пахнете страхом и сточными канавами Теневого города, леди Тирелл. Вы выглядите так, будто видели свою смерть и она вам не понравилась. Он указал кубком на её дрожащие руки. — Ваш безупречный Гвейн не умеет справляться с грязью. Он привык отмывать доспехи до блеска, а вас — держать на пьедестале. Если он увидит вас сейчас... если он почувствует на вашей коже запах Инисы... его мир рухнет. Аксария медленно опустила руку. Силы покинули её так внезапно, что она чуть не осела на пол. — Вы — чудовище, — прошептала она, прислоняясь лбом к холодному дереву двери. — Я прав, — отозвался Оберин, делая глоток. — Сядьте, Аксария. Здесь вас не найдет ни долг, ни честь. По крайней мере, до рассвета. — Видимо, это ваше любимое место в замке, принц, — выплюнула она, медленно оборачиваясь. Её лицо, перепачканное грязью Теневого города, в полумраке свечей казалось маской из битого фарфора. — Раз уж вы так уверенно заявляете, что честь здесь «не гуляет». Оберин даже не моргнул. Он лишь чуть выше поднял кубок, салютуя её яду, и на его губах заиграла та самая ленивая, опасная полуулыбка, которая обычно бесила Аксарию до дрожи. — Остра на язык даже в канаве, — констатировал он, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на мрачное одобрение. — Хайгарден может гордиться своим воспитанием. Вы стоите здесь, пахнете бедой и дешевыми благовониями старухи Инисы, но всё еще пытаетесь задеть меня за живое? Он поставил кубок на каменный выступ алтаря и медленно поднялся. Тень от его высокой фигуры накрыла Аксарию, заставляя её инстинктивно вжаться в дверь. Он остановился всего в шаге от неё, так близко, что она почувствовала жар его тела и терпкий, тяжелый аромат вина. Аксария застыла, всё ещё прижимаясь лбом к холодному дереву двери. Её пальцы побелели от напряжения, впиваясь в занозистую поверхность. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. — Иниса? — её голос прозвучал едва слышно, почти надтреснуто, но в нём сквозило ледяное недоумение.  Оберин издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Он медленно подошел ближе, и Аксария почувствовала, как от него исходит жар, смешанный с запахом крепкого дорнийского вина и сандала. — Кажется, её зовут именно так, — отозвался он, и в его тоне прорезалась ленивая, почти скучающая жестокость. — Но на лицо её не спутаешь ни с кем другим. Выглядит как ходячий мертвец с белыми глазами, который застрял между миром живых и пеклом. Аксария наконец медленно повернулась. Она вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе крупицы достоинства, которые еще не растоптала старуха в своей лачуге. Оберин стоял всего в паре шагов. Его взгляд, тяжелый и проницательный, скользнул по её всклокоченным волосам и грязному подолу. — Да, это определенно она, — подтвердил он, чуть склонив голову набок. — Только у неё в палатке пахнет этим одурманивающим ядом, которое вы принесли на своих волосах в мой замок. Аксария сжала кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Ярость начала потихоньку вытеснять страх, давая ей опору. — Почему вы решили, что я была именно у неё? — выплюнула она, и в её глазах вспыхнул тот самый опасный огонек Хайгардена. Оберин сделал еще полшага вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. — Потому что только от Инисы выходят с таким лицом, леди Аксария, — произнес он, и его голос стал подозрительно мягким.  Оберин не отступил ни на дюйм. Напротив, он наклонился к ней так близко, что Аксария почувствовала кожей исходящий от него жар. — Что она вам сказала? — спросил он, и этот вопрос прозвучал не как любопытство, а как требование признания на исповеди. Аксария сглотнула, чувствуя, как в горле встает колючий ком. Она вскинула подбородок, стараясь не выдать дрожь, которая всё ещё била её изнутри. — Это лишний вопрос, принц Оберин, — выплюнула она, и в её голосе прорезался лед Хайгардена. — Мои прогулки по Теневому городу и бредни сумасшедших старух — не та тема, которую я готова обсуждать с вами. Оберин криво усмехнулся. Эта усмешка была похожа на шрам. — Ответьте, — его голос стал низким, почти вкрадчивым, — и я отвечу на ваш. Аксария дернулась, пытаясь отодвинуться, но дверь за спиной была тупиком. — Я не буду играть с вами в эти дорнийские прятки, — прошипела она, сверкнув глазами. — У меня нет на это сил, а у вас — права требовать от меня правды. — Это не игра, Аксария, — отрезал Оберин, и его лицо мгновенно стало жестким, как дорнийский камень. — Это сделка. Он заглянул ей прямо в душу, туда, где всё еще эхом отдавались слова про «синие незабудки» и «драконье пламя». Аксария замерла, глядя на его губы. Гнев, высокомерие Хайгардена, страх перед Гвейном — всё это вдруг стало мелким по сравнению с той ледяной пустотой, которую оставила после себя Иниса. Она резко, почти грубо, вырвала кубок из рук Оберина. Тот даже не шелохнулся, лишь разжал пальцы с какой-то странной, понимающей податливостью. Аксария не пошла к стулу. Она просто сползла спиной по дубовой двери, прямо в пыль, и села на холодный мрамор, поджав колени к груди. К её искреннему, болезненному удивлению, Оберин не остался стоять над ней. Он медленно опустился на пол рядом, не заботясь о чистоте своей шелковой рубахи. Между ними было всего несколько дюймов — пространство, пропитанное запахом терпкого вина и старой пыли. Аксария сделала огромный глоток. Вино обожгло горло, ударило в голову, заставляя зажмуриться. — В прошлый раз... когда я была у неё, — начала она, и её голос в тишине молельни прозвучал чужим, надтреснутым. Она ненавидела себя за то, что открывает рот. Ненавидела его за то, что он сидит так близко. — Она сказала, что Уиллас никогда больше не будет ходить по траве Хайгардена. Что его нога сломана навсегда, а жизнь закончится в синих цветах. Я смеялась ей в лицо, Оберин. Я думала, что она просто старая сумасшедшая, которая хочет напугать богатую дурочку. Она снова припала к кубку, выпивая почти всё до дна, чувствуя, как хмель начинает туманить разум, развязывая язык. — А сегодня... сегодня я пошла туда, потому что он умер. Она встретила меня словами о незабудках, в которых его проносили через сады. Она видела его похороны, Оберин... Видела, как его опускали в землю, пока я здесь... здесь пила ваше проклятое вино и слушала ваши ядовитые шутки. Она повернула голову и посмотрела на него. В её взгляде была такая густая, черная искренность, что на мгновение маска «леди Тирелл» полностью исчезла. Оберин слушал. Он не перебивал, не насмехался, его профиль в полумраке казался высеченным из темного дерева. — Она сказала, что Гвейн — это не моё будущее, — её голос сорвался, и она тут же подавила всхлип, который рвался наружу. В ту же секунду внутри неё вспыхнула обжигающая волна стыда. «Боги, что я творю?» — пронеслось в голове. Она, леди Аксария Тирелл, сидит на грязном полу с полуодетым принцем Оберином и фактически признается в том, что отдала свою честь рыцарю до венчания. Это был позор, крах всего, чему её учила леди Оленна. В Хайгардене за такие откровения её бы заперли в самой высокой башне, а Гвейна бы погнали с позором. Она резко замолчала, вцепившись пальцами в кубок так, что костяшки побелели, и застыла, ожидая насмешки. Оберин медленно повернул голову. Он видел этот страх в её глазах — этот судорожный всполох девичьей морали, которая сейчас казалась такой неуместной на фоне смерти и драконьего дыхания. — Вы можете не жалеть о словах, Аксария, — негромко произнес он, и в его голосе промелькнула странная, почти отеческая мягкость. — Здесь не Хайгарден. Вы в Дорне. Здесь любовь не считается преступлением, а честность не требует искупления перед алтарем. — Устала... — выдохнула Аксария, прислоняясь затылком к двери. — Вы всегда это говорите, когда хотите оправдать очередной грех. Дорнийская свобода... какая же это чушь… — И всё же, сейчас вы со мной, — отрезал Оберин. — А я не из тех, кто читает проповеди о девичьей скромности. Говорите. Аксария отвела взгляд, глядя куда-то в темноту под сводами молельни. Алкоголь и отчаяние победили стыд. Она должна была договорить, иначе этот груз просто раздавит её прямо здесь. — Она сказала, что он — мой покой, мой склеп, — закончила она, и её слова упали в тишину, как камни в колодец. — Что море всегда забирает своё, а за моей спиной уже стоит дракон с серебряным пламенем. Оберин замер. Он перестал вращать свой кубок. Его взгляд стал острым, как жало скорпиона. — Таргариены? — его голос прозвучал низко, почти угрожающе. — Иниса предрекает вам принца из рода принцессы? Аксария сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она вспомнила Гвейна. Вспомнила его верность, его чистоту, то, как он обещал защитить её от всего мира. И вспомнила пронзительный крик Инисе: «Гвейн никогда этого не допустит!» — и тихое, сокрушительное «Нет» старухи в ответ. Оберин сидел неподвижно. Его дыхание стало тяжелым, размеренным. — Я кричала на неё, Оберин. Я спрашивала, что это за чудовище, которое ворвется в мою жизнь. А она... она сказала, что я сама сплела наши нити. Что я так страстно желала ему смерти, что привязала его к себе навек. — Аксария горько усмехнулась, и этот звук больше походил на хрип. — Представляешь? Я рожу ему троих. Она резко повернулась к принцу, и в её глазах, полных слез и грязи, вспыхнул безумный огонек. — Я спрашивала её про позор! Про то, что я потеряю Хайгарден! И она сказала «да». На всё сказала «да»! Что Гвейн не сможет меня защитить, что братья не сотрут его с лица земли... А потом... — Аксария запнулась, её губы задрожали. — Потом она сказала, что я буду самой счастливой женщиной в Семи Королевствах, — выдохнула Аксария, и новая слеза скатилась по её щеке. — Что я сама сорву свои шипы, чтобы не ранить его кожу. Что я полюблю свое проклятие больше жизни. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Аксария смотрела на Оберина, ожидая чего угодно — циничной шутки, издевки над «счастливой розочкой», но он молчал.  — Я не хочу этого, — прошептала она, и теперь в её голосе уже не было яда, только голая, детская беззащитность. — Я хочу в Хайгарден. Я хочу, чтобы Уиллас обнял меня и сказал, что всё это — бред сумасшедшей ведьмы. Но Иниса не ошибается в запахе конца... ты сам это сказал. Оберин медленно повернул к ней голову. В его глазах отражался тусклый свет догорающей свечи. Он долго молчал, вглядываясь в дно пустого кубка, словно там, в каплях вина, догорало солнце. — Вы хотите в Хайгарден? — он наконец поднял на нее взгляд, и в полумраке его глаза казались черными провалами. — Вы хотите обнять брата и спрятаться в садах? Но вы же умная девушка, леди Тирелл. Вы сами знаете, что сады горят первыми. Он медленно вытянул руку и коснулся пальцами холодного камня пола между ними, почти задевая край её грязного платья. — Вы цепляетесь за сира Гвейна как за спасательный круг в шторм. И он — достойный человек, — Оберин криво, почти сочувственно усмехнулся. — О, он безупречен. Его честь сияет так ярко, что слепит глаза. Но в этом и ваша беда. Аксария дернулась, желая возразить, но Оберин перебил её мягким, но властным жестом. — Если бы судьба действительно благоволила вашей «розовой» любви, Аксария... если бы звезды над Хайгарденом сошлись так, как вы мечтали... вы бы уже рожали ему третьего ребенка где-нибудь в тихом поместье под сенью яблонь. Он подался к ней ближе, и его дыхание, пахнущее вином и пряностями, коснулось её щеки. — Гвейн никогда не допустит вашего позора? — Оберин почти прошептал это ей в самое ухо. — Иниса права. Он не допустит. Он скорее даст себя убить, защищая вашу честь, чем позволит вам стать «счастливой карательницей». В этом его слабость. Он готов умереть за вас, но он не сможет жить с той женщиной, которой вы станете рядом с драконом. Аксария почувствовала, как внутри всё закипает. Это раздражало, это бесило — как он смеет так легко препарировать её чувства? Как он смеет хоронить Гвейна, пока тот еще жив и ищет её? Она хотела вскочить, ударить его, выплеснуть остатки вина в это спокойное, смуглое лицо. Но она не двинулась с места. Каждое его слово, колючее и горькое, находило в её душе пугающий отклик. Она понимала: Гвейн — это её вчерашний день. А за дверью уже наступило завтра, пахнущее гарью. — Вы ненавидите меня за эти слова, — констатировал Оберин, и в его голосе промелькнула искра того самого сериального азарта.  — Я ненавижу вас не за слова, принц Оберин, — перебила она его, и её голос прозвучал удивительно ровно, без единой дрожи. Оберин замер на мгновение, его ноздри хищно дрогнули. А затем на его смуглом лице расцвела та самая, каноничная усмешка Красного Змея — дерзкая, опасная и пугающе искренняя. Он чуть склонил голову набок, разглядывая её так, будто видел впервые. — Укусила-таки. — констатировал он с нескрываемым удовольствием в голосе.  Аксария не отвела взгляда. Её фиалковые глаза, всё еще обрамленные темными ресницами в пыли, теперь смотрели на него с пугающей ясностью. Она медленно поставила пустой кубок на пол, и этот звук — сухой стук дерева о камень — поставил точку в её слабости. — Мы подходим к моему вопросу, — произнесла она, и её голос стал ровным, как лезвие меча. — Вы задолжали мне ответ, принц Оберин. Красный Змей замер. Его брови взлетели вверх, а в глазах вспыхнул искренний интерес. Он чуть подался вперед, всем своим видом показывая, что он весь во внимании. В этой тишине, нарушаемой только треском нагоревшего фитиля, он выглядел как человек, который нашел редкое сокровище в куче мусора. — Я ненавижу вас за то, что вы сделали с моим кузеном, — Аксария выделила каждое слово, чеканя их, как монеты. — За ту боль, которую он нес годами. За то, что Хайгарден навсегда запомнил вкус вашей стали. Оберин криво усмехнулся, его губы шевельнулись, готовые выплюнуть привычную горечь. — И за то, что это стало причиной его гибели... — перебил он её, и его голос на мгновение стал хриплым. — Вы не виноваты в его гибели, — неожиданно отрезала Аксария. Оберин осекся. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло. Он нахмурился, глядя на неё непонимающе, почти хмуро, словно она заговорила на языке, которого он не знал. — Что? — коротко бросил он. — Вы виноваты, когда я хочу получить права на земли, — Аксария усмехнулась, и эта усмешка была зеркальным отражением его собственной — циничной и острой. — Вы виноваты, когда мне нужна компенсация для моей бабушки, чтобы она не назвала меня «увядшей розой» из-за того, что я не уберегла семью. Вы виноваты в моих письмах к леди Оленне, принц. Но я не дура. Я знаю, что Уилласа убил не ваш турнирный поединок десятилетней давности. Его убила слабость и случайность. Оберин молчал. Он оценивал её. По-настоящему. Он видел перед собой не девчонку, а истинную внучку Королевы Шипов — ту, что умеет отделять политику от личной мести. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, признать её честность или бросить очередной комплимент её уму, но Аксария не дала ему этого сделать. Она подалась вперед, почти касаясь своим плечом его плеча. — Мой вопрос, — напомнила она, и её взгляд стал колючим. — Зачем вы тогда подставили мне свою шею, Оберин? Зачем сорвали эту чертову пуговицу и выставили себя на заклание перед всем двором? Оберин не шелохнулся. Он смотрел на неё, и в его зрачках отражалось тусклое пламя, делая его взгляд почти демоническим. Он медленно поднес руку к своему горлу, туда, где когда-то была та самая пуговица, которую она застегнула своими дрожащими пальцами. — Вы ищете в этом политику, роза? — тихо спросил он, и его голос вибрировал от какой-то скрытой, глубокой частоты. — Ищете хитрый план змея, который решил прикинуться агнцем, чтобы разжалобить Хайгарден? — Я ищу правду! — выплюнула Аксария. — Потому что такие люди, как вы, не подставляют глотки просто так. Вы жалите, а не просите о пощаде. Так зачем? Чтобы я почувствовала себя виноватой за вашу смерть? Оберин вдруг коротко, сухо рассмеялся. Это не был его обычный издевательский смех — в нем слышалась горечь пополам с усталостью. — Вы слишком высокого мнения о моем благородстве и слишком низкого — о моей совести, — он замолчал, и тишина в молельне стала почти осязаемой. Аксария замерла. — После того турнира... когда все слали мне проклятия, когда ваша бабушка требовала моей головы на блюде, Уиллас прислал мне письмо, — Оберин заговорил быстро, и его слова падали как тяжелые капли дождя на сухую землю. — Он писал о лошадях. О соколиной охоте. Он не винил меня. Он знал, что это был несчастный случай.  Он резко повернулся к ней, и его лицо исказилось от боли, которую он так тщательно прятал под маской повесы. — Когда я узнал, что он мертв... что он погиб из-за той цепочки событий, которую запустило мое копье десять лет назад... В том зале мне не нужна была политика. Мне нужно было, чтобы кто-то... кто-то из его крови посмотрел на меня и решил: стою я того, чтобы дышать, или нет. Он подался к ней так близко, что их колени соприкоснулись. — Я подставил шею не потому, что хотел быть героем. А потому, что в тот момент я действительно ненавидел себя больше, чем вы ненавидели меня.  Аксария смотрела на него, не в силах пошевелиться. Ненавистный Оберин Мартелл только что признался ей в дружбе с её братом — в тайне, которую она даже не могла себе представить. — Вы... вы были друзьями? — прошептала она, и её мир окончательно перевернулся. — Мы не были врагами, Аксария, — произнес Оберин, и его голос в тишине молельни прозвучал пугающе мягко. Он чуть склонил голову, наблюдая за тем, как в её глазах рушатся целые замки из предубеждений. — Уиллас был слишком умным для таких отношений. Он криво усмехнулся, и на этот раз в его улыбке была не издевка, а горькое признание превосходства её брата. Аксария судорожно вздохнула, её пальцы впились в ткань юбки. Она вспомнила, как Уиллас всегда мягко пресекал её язвительные замечания в адрес Дорна. Как он улыбался, когда она называла Мартеллов змеями. — Значит... те редкие соколы, которых ему привозили из пустыни... — прошептала она, и кусочки пазла начали складываться в одну мучительную картину. — Это были вы? — Это были подарки другу, — отрезал Оберин. — Другу, которому я был должен не только его ноги, но и то признание, которое у него отнял весь Вестерос. Я учил его соколиной охоте, а он учил меня... терпению. Хотя, как видите, учитель из него вышел так себе. Он подался чуть ближе, и Аксария не отстранилась. Она была слишком выжата, слишком опустошена правдой, чтобы строить из себя неприступную розу. — В том зале, Аксария, я предлагал свою шею не Тиреллам. Я предлагал её человеку, который не винил меня ни одной секунды. А когда вы застегнули ту пуговицу... — Оберин посмотрел на её руки, — вы сделали именно то, что сделал бы он. Вы отказались от мести ради чего-то более... сложного. Вы — его сестра, роза. Куда больше, чем вы сами думаете. Аксария зажмурилась. Слезы снова обожгли веки, но на этот раз это были не слезы ужаса перед Инисой. — Он никогда не говорил мне... — всхлипнула она, роняя голову на колени. — Почему он не сказал мне, Оберин?  — Потому что тогда вам пришлось бы выбирать, — тихо отозвался принц. — Между лояльностью к бабушке и любовью к брату. Уиллас берег вас от этой правды так же, как Гвейн бережет вас от реальности. Но Уиллас мертв. А правда — вот она. Аксария сидела, не шевелясь, боясь даже вздохнуть. Мир, где Уиллас был жертвой, а Оберин — палачом, рассыпался в прах, оставив после себя только серую пыль этой молельни. Она медленно подняла голову, вглядываясь в его лицо, и увидела в глубине его глаз что-то, что заставило её сердце пропустить удар. Там было не только раскаяние. Там было предчувствие чего-то еще более темного. — Это не всё, да? — прошептала она, и её голос дрогнул. Оберин криво усмехнулся, вертя в пальцах пустой кубок. Звук дерева о камень в этой тишине казался грохотом обвала. — Это уже второй вопрос, леди Тирелл, — произнес он, и в его голосе снова прорезалась та самая вкрадчивая, опасная мягкость. Аксария зажмурилась, буквально собирая себя по кусочкам. Ей было страшно. Страшно, что сейчас он вывалит на неё еще одну правду, которая окончательно добьет её веру в Хайгарден или в саму себя. Она чувствовала, как задыхается в этой близости, в этом запахе вина и чужих тайн. — Это не о вас... — Оберин вдруг протянул руку, но не коснулся её, а лишь провел пальцами по воздуху рядом с её плечом, будто очерчивая невидимую границу. — В тот момент в зале, когда я подставил вам свою шею... я разглядел не только Уилласа. Я разглядел в вас себя. Аксария открыла глаза, непонимающе нахмурившись. — Себя? В чем? Я не ищу чужой крови на завтрак, принц. — В вашей ярости, Аксария. В том, как вы стояли передо мной, готовая сжечь весь Дорн за одну сломанную жизнь, — Оберин отвел взгляд, и его лицо вдруг стало удивительно старым. — У меня была сестра. Элия. Её убили в Королевской Гавани. Он замолчал, и Аксария почувствовала, как холод пробежал у неё по позвоночнику. Она слышала эту историю — её рассказывали в Хайгардене шепотом, как пример того, что случается с теми, кто ставит на проигравших драконов. — И вы... вы тоже стояли перед тем, кто это сделал? — спросила она, подаваясь вперед. — Я стою перед ними каждую ночь в своих снах, — прошипел Оберин, и его пальцы так сильно сжали кубок, что послышался хруст. — Но нам никто не предлагал выбора, Аксария. Нам с Дораном бросили в лицо их трупы и велели молчать ради «мира в королевстве». Он снова посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько боли, что Аксарии стало трудно дышать. — Я бы очень хотел иметь тот выбор, который я предоставил вам в Солярии, — закончил он. Аксария смотрела на него, и её ненависть медленно перегорала, превращаясь в тяжелое, липкое сострадание. Она вспомнила свои пальцы на его вороте. Вспомнила, как застегнула ту пуговицу. — И вы бы отказались? — тихо спросила она. — Если бы он встал перед вами на колени... если бы он предложил вам свою голову...  Оберин на мгновение замер. — Нет, — отрезал он, и в его глазах снова вспыхнуло то самое пламя Красного Змея, от которого за версту разило ядом. — Я бы убил его, Аксария. Медленно. Я бы вырвал ему сердце и заставил его смотреть, как оно остывает. Он криво усмехнулся, глядя на её побелевшее лицо. — Я говорил вам... из Уилласа вышел плохой учитель. Он научил меня ценить дружбу, но он так и не смог научить меня прощать. Оберин резко, по-военному четко поднялся на ноги. Тень от его фигуры мгновенно накрыла Аксарию, отрезая её от скудного света свечей. Он стоял перед ней — высокий, опасный, с лицом, на котором снова начала застывать привычная маска дорнийского принца, но в глазах всё ещё плескалось то самое черное пламя мести за Элию. Аксария замерла. Слова застряли у неё в горле, колючие и бесполезные. Что можно сказать человеку, который только что признался, что живет ради убийства? Что в Хайгардене так не принято? Это звучало бы глупо и жалко. — Неважно, Аксария, — бросил он, и его голос снова стал сухим, как песок пустыни. — Вы можете забыть этот разговор. Спишите его на дурное вино. Он развернулся, чтобы уйти, и Аксарии стало почти физически больно. Это было странное, тянущее чувство в груди, которое она не могла объяснить — то ли это была жалость к нему, то ли страх снова остаться одной со своими драконами и незабудками. Она судорожно поднялась вслед за ним, поправляя измятый, грязный подол. Оберин остановился у самой двери, не оборачиваясь. — Ваш рыцарь, скорее всего, уже сошел с ума без вас, — произнес он, и в его тоне промелькнула едва уловимая, горькая усмешка. — Он перевернул половину замка. Идите к нему, роза. Он даст вам ту чистоту, которую вы так отчаянно ищете. — Я выйду сама... — выдохнула Аксария, делая шаг к нему. Её голос дрожал, но в нем не было страха. Только какая-то надломленная решимость. — Я знаю, — отозвался Оберин. Он медленно повернулся к ней, и в тесном пространстве у двери они оказались лицом к лицу. Аксарии казалось, что всё происходящее — затянувшийся, лихорадочный сон. Пыльный воздух, запах догорающих свечей и этот мужчина, стоящий так близко, что она чувствовала жар его кожи. Правда об Уилласе не стерла всё остальное. Перед ней всё еще стоял Оберин Мартелл — человек, чья наглость была безгранична, чьи поступки приносили мучения всем, кто не носил герб с пронзенным солнцем. Он был воплощением мести, ходячим ядом, который отравлял всё, к чему прикасался. Она смотрела на него, и её собственный гнев, годами выпестованный в садах Хайгардена, вдруг показался ей сухим гербарием. Оберин не отводил взгляда. Его глаза, темные и блестящие, как обсидиан, медленно скользнули вниз, задерживаясь на её губах. Аксария видела это — видела, как его кадык дернулся, как изменилось его дыхание, став тяжелым и рваным. Любая другая леди на её месте уже бы закричала или влепила пощечину, но Аксария стояла неподвижно. Она принимала этот взгляд. Спокойно, почти смиренно, позволяя ему изучать себя в этой интимной, удушающей тишине. В голове пульсировала мысль о Гвейне. Гвейн смотрел с обожанием, с преклонением. Оберин смотрел на неё как на женщину, которая только что вышла из ада и принесла его частичку с собой. Между ними было всего несколько дюймов. Воздух стал плотным, как свинец. Аксария видела каждую черточку его лица. И в этот момент она не чувствовала к нему отвращения. Только пугающее, магнетическое родство. Её губы слегка приоткрылись, ловя его выдох. — Вы же не сделаете этого, принц? — прошептала она, и её голос был похож на шелест сухой травы. Она сама не знала, о чем спрашивает. Оберин чуть склонил голову, его лицо оказалось в опасной близости от её шеи. Аксария зажмурилась, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает кожу на шее. Она замерла, не в силах пошевелиться, ожидая, что вот сейчас эти несколько дюймов сократятся до поцелуя, который окончательно сожжет все мосты в Хайгарден. Но Оберин не коснулся её губ. Вместо этого он наклонился к самому её уху, и его голос прозвучал низко, почти вкрадчиво, пробирая до самых костей. — Я всё еще «чудовище», леди Тирелл, — выдохнул он, и в этих словах не было раскаяния — только сухая, жестокая констатация факта. Аксария медленно открыла глаза и кивнула. Это было признание. Да, он чудовище. Да, он убил её прошлое. И да, она только что стояла и ждала его прикосновения. Она смотрела ему прямо в губы, чувствуя, как её собственное дыхание смешивается с его — терпким, винным, опасным. — Чудовище, — повторила она, и на этот раз её голос прозвучал твердо, почти как приговор. Она отчаянно пыталась вернуть себе ту броню, которую он так легко вскрыл, вытравить из памяти его слова об Уилласе и Элии. Но слово «чудовище» теперь казалось пустым, выцветшим, как старый гобелен. Оберин не вздрогнул. Напротив, его губы тронула та самая невыносимая, понимающая усмешка, от которой Аксарии захотелось его ударить. Он медленно протянул руку мимо её плеча и с сухим, тяжелым лязгом нажал на засов двери. — Даже когда вы задыхались от предсказаний Инисы в её вонючей палатке, у вас выходило куда убедительнее, Аксария, — бросил он ей прямо в лицо. Его голос был тихим, но в нем слышался рокот лавины. Он видел всё: и её страх, и её внезапное сострадание, и то, как она только что искала в его глазах спасения от драконьего пламени. Аксария словно очнулась от глубокого, дурманящего сна. Это привычное, жгучее раздражение на его самоуверенность вспыхнуло внутри, возвращая ей почву под ногами.  Оберин заметил эту перемену. Он слегка улыбнулся — почти одобрительно, как учитель, чей ученик наконец-то перестал мямлить, — и сделал широкий шаг назад, разрывая ту интимную дистанцию, которая едва не погубила их обоих. — Идите, леди Тирелл, — почти пропел он, возвращаясь к своему привычному образу вальяжного змея. — Пока вы снова не решили, что я достоин вашего прощения. Этого я не переживу. Аксария стояла у самой двери, чувствуя спиной холод дерева, а лицом — обжигающий жар его дыхания. Весь её мир только что перевернулся, и единственное, за что она могла цепляться, — это её старая, привычная ненависть. Она была её щитом, её доспехом, её домом. — Ты чудовище... — повторила она ещё раз, почти по слогам, вкладывая в это слово все остатки своей угасающей ярости. Она хотела, чтобы это прозвучало как проклятие, как черта, которую он никогда не переступит. Но Оберин не отшатнулся. Напротив, он снова наклонился к ней. Его глаза, темные и бездонные, хищно блеснули в полумраке, и на мгновение Аксарии показалось, что он сейчас просто сорвет этот щит с её груди. — У вас есть время до утра, чтобы снова убедить себя в этом, — прошептал он ей прямо в губы, и в его голосе прозвучала пугающая, почти интимная уверенность. — Целая ночь, чтобы вспомнить все мои грехи, все сломанные кости и всю кровь Хайгардена. Он на мгновение задержал взгляд на её лице, словно запечатлевая в памяти эту раздавленную, грязную, но всё ещё колючую розу. Ей стоило нечеловеческих усилий просто оторваться от него. Она с трудом, словно преодолевая сопротивление невидимых нитей, отстранилась, едва не споткнувшись о подол собственного платья.