Heiresses of Ash and Roses

[ 298 г. от З.Э. Солнечное Копье. Водные Сады. ] Солнце в Дорне не грело — оно карало. Воздух над мраморными дорожками Водных Садов дрожал, густой и тягучий, пропитанный невыносимо сладким, почти душным ароматом перезревших лимонов, жасмина и нагретого камня. Казалось, сама земля здесь дышала сухим, пустынным жаром, от которого не спасала даже густая тень апельсиновых аллей. Аксария сидела на краю широкого, выложенного бирюзовой плиткой бассейна, опустив босые ноги в прохладную воду. Вода приятно холодила кожу, но стоило вытащить ступню, как солнце мгновенно высушивало влагу, оставляя тонкую корку соли.  Ступни всё еще ныли после вчерашнего безумия в покоях, нежной, живой болью, которая напоминала ей о каждом его толчке, о каждом вдохе, разделенном на двоих. Она лениво болтала ногами, наблюдая, как солнечные зайчики пляшут на дне, и пыталась не думать о том, что эта идиллия — лишь хрупкий стеклянный шар, готовый разбиться от малейшего прикосновения. Гвейн расположился на пестром дорнийском ковре чуть позади нее, в густой тени старого платана. Он снял тяжелый, расшитый серебром камзол, оставшись в тонкой льняной рубашке, рукава которой были закатаны до локтей, обнажая сильные, жилистые предплечья. Гвейн Хайтауэр выглядел здесь чужим, слишком правильным и собранным для этого южного буйства красок и запахов. Он сидел, опершись ладонями о ковер, и его взгляд, тяжелый и внимательный, был прикован к ее спине. На другом конце сада, у ажурной беседки, увитой дикой розой, Тристан Мартелл что-то увлеченно рассказывал Поллиане Таргариен. Молодой принц, облаченный в легкие шелка цвета пустынного золота, активно жестикулировал, показывая на редкую, ярко-синюю птицу, застывшую на ветке. Поллиана, впервые за долгое время пребывания в Дорне, не выглядела напряженной или настороженной. Она стояла, чуть склонив голову, и ее тихий, чистый смех короткими, хрустальными всплесками долетал до Аксарии сквозь шум воды и стрекотание цикад.  — Тебе не идет этот загар, Гвейн, — не оборачиваясь, тихо заметила Аксария, продолжая следить за Полли и Тристаном. В ее голосе звучала ленивая, почти сонная нежность. — Ты становишься похож на одного из этих дорнийских песчаных псов. — Мне не идет этот климат, Аксария, — отозвался Гвейн, и в его низком, бархатистом голосе послышалась привычная сухая ирония. Он потянулся к плетеной корзине, стоявшей рядом, и достал оттуда спелый апельсин. — В Хайгардене тень мягче. Он ловко, одним привычным движением, вонзил лезвие своего кинжала в оранжевую шкуру фрукта. Гвейн начал чистить апельсин, и брызги эфирного масла наполнили воздух резким, цитрусовым ароматом. Он аккуратно разделил плод на дольки и, приподнявшись, протянул одну ей на кончике ножа. Аксария обернулась и, чуть подавшись вперед, взяла дольку губами. Кислый, обжигающе-сладкий сок мгновенно наполнил рот, попадая на мелкую ранку на нижней губе — память о его вчерашнем, неистовом напоре. Она непроизвольно поморщилась, и Гвейн проследил за ее мимикой внимательным взглядом.  На другом конце сада, у ажурной беседки, увитой дикой розой, Поллиана Таргариен, затаив дыхание, медленно протянула руку к той самой ярко-синей птице, что застыла на ветке платана. Тристан Мартелл стоял чуть позади нее, скрестив руки на груди, и с легкой, почти мальчишеской усмешкой наблюдал за её тщетными попытками. Птица, сверкнув лазурным оперением, в последний момент вспорхнула вверх, оставляя Полианну с протянутой ладонью и разочарованным вздохом. — Какая жалость... — выдохнула она, провожая взглядом синюю вспышку, скрывшуюся в листве. Она повернулась к Тристану, чуть надув губы. — В Королевской Гавани птицы не такие... осторожные. Их можно кормить с рук прямо на крепостной стене. — В Королевской Гавани птицы жирные и ленивые, миледи, — отозвался Тристан, и его голос был как теплое дорнийское вино — мягким и обволакивающим. Он сделал шаг ближе, и солнечный зайчик заплясал на его золотистом камзоле. — А наши... Клянусь Семерыми, они быстрее мысли Рейниры о Железном Троне. Полианна невольно прыснула, но тут же испуганно прикрыла рот ладонью. Сравнение птиц с её царственной кузиной было дерзким, но удивительно точным. Она снова повернулась к кусту, где, как ей показалось, мелькнуло еще одно яркое перышко. В этот момент маленькая, неприметная птичка с коричневой грудкой, сидевшая на соседней ветке, резко подалась вперед и метко кольнула Полианну клювом прямо в указательный палец. — Ай! — она резко отдернула руку, инстинктивно поднося уколотый палец ко рту. На нежной коже выступила крошечная, рубиновая капля крови. — Ну вот, — Тристан тут же оказался рядом, перехватывая её руку своей, горячей и мозолистой от рукояти меча. Он с беспокойством осмотрел крошечную ранку, и его брови сошлись на переносице. — Они, к сожалению, не обучены манерам при дворе. — Это всего лишь царапина, Тристан, — Полианна попыталась высвободить руку, густо краснея под его прямым взглядом. Ей было неловко от собственной неосторожности и от того, как сильно колотилось сердце в груди. — Не делай из мухи слона, а из синицы — дракона. Тристан не слушал её. Он стоял совсем близко, склонив голову, и всё его внимание было сосредоточено на её крошечной ранке. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву платана, золотил его каштановые кудри и резкие, но удивительно благородные черты лица. Он осторожно, почти невесомо, коснулся уколотого места подушечкой большого пальца, стирая рубиновую капельку крови. Полианна замерла. Она вдруг поймала себя на том, что смотрит не на свой пострадавший палец, а на него. На то, как серьезно он относится к этой чепухе, на его сильные, мозолистые от меча руки, которые сейчас были такими бережными, на этот запах — смесь сандала, конского пота и перезревших цитрусов, который исходил от его шелкового камзола.  — Ты смотришь. — Тристан, не поднимая головы, чуть заметно улыбнулся кончиками губ. Его голос вибрировал прямо в воздухе, смешиваясь с журчанием воды в бассейне. — Да... смотрю, — Полианна с трудом сглотнула, чувствуя, как предательский румянец заливает шею и уши. Ей хотелось отдернуть руку, сбежать, скрыться за колоннами беседки, но она стояла как вкопанная. — А на что же мне еще смотреть? На этих глупых птиц, которые не знают манер? Или на апельсины, от которых уже оскомина на зубах? — Не стыдно, Полианна? — Тристан наконец поднял глаза, и в его взгляде вспыхнул опасный, почти мальчишеский огонек. Он выпрямился, возвышаясь над ней, и его тень накрыла её лицо. — В Королевской Гавани принцесс учат опускать глаза, когда мужчина подходит так близко. Полианна вздернула подбородок, вскидывая на него вызывающий взгляд. В глубине её глаз, затуманенных смущением, вспыхнула та самая стальная искра, которая отличала кровь Дракона. — Я Таргариен, — отчеканила она, и её голос, хоть и дрогнул на секунду, прозвучал неожиданно твердо. — Мне ни за что не стыдно. Мы смотрим туда, куда нам вздумается. И тут же, в эту самую секунду, когда слова сорвались с её губ, время остановилось. В голове, словно вспышка молнии, пронеслось воспоминание о вчерашнем вечере. Он смотрел на неё, и Аксария, сидевшая на другом конце сада, могла бы поклясться, что видела, как в его глазах вспыхнуло понимание. Уголки его губ медленно поползли вверх в той самой ленивой, насмешливой ухмылке, от которой у Полианны холодело внутри. — Рад слышать, принцесса, — прохрипел он, и его голос был как патока, в которую подмешали яд. — Клянусь старыми и новыми богами, рад слышать, что кровь Дракона не знает стыда. Это... открывает перед нами интересные перспективы. Поллиана резко отвела взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам, становясь почти болезненным. Она едва не прикусила язык от досады — её собственная гордость выстроила ловушку, в которую она угодила с грацией новорожденного олененка. — Идемте, — бросила она, стараясь придать голосу ту сухую строгость, которой её учила Алисента, но вышло скорее поспешно и сбивчиво. — Солнце уже слишком высоко, чтобы стоять здесь и обсуждать птичьи манеры. Она приподняла подол платья из тонкого шелка и быстрым шагом направилась по мраморной дорожке к тени платана. Тристан шел следом, и Поллиана кожей чувствовала его взгляд, приклеенный к её затылку. Поллиана и Тристан подошли к платану, нарушая ту хрупкую, пропитанную запахом цитрусов тишину, в которой застыли Гвейн и Аксария. Гвейн даже не шелохнулся. Он продолжал сидеть на ковре, опираясь на локоть, и лишь его тяжелые веки чуть дрогнули, когда тень принца Тристана упала на его сапоги. В его взгляде не было ярости — только бесконечная, выжженная солнцем усталость и капля того презрения, которое всегда берегут для дорнийцев. — Птицы Дорна требуют внимания, сир Гвейн, — Тристан ослепительно улыбнулся, поправляя золотистую перевязь на плече. Гвейн медленно перевел взгляд на Тристана. Его реакция была ленивой, почти вялой, словно он слушал назойливое жужжание мухи, которую лень прихлопнуть. — Птицы Дорна, принц, — Гвейн наконец заговорил, и его голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки, — поют слишком громко. Клянусь Семерыми, порой от этого пения начинает болеть голова. Аксария молчала. Она медленно вытащила ноги из бассейна, наблюдая, как капли воды срываются с её пальцев и мгновенно впитываются в раскаленный мрамор. Она перевела взгляд с Тристана на Поллиану, и в её глазах читалось нескрываемое недоумение. Она всё еще не понимала, какую роль этот принц с его стихами и птицами играет в их компании. — Пора возвращаться, — Аксария поднялась, поправляя складки платья. Ткань прилипала к влажной коже, вызывая глухое раздражение. — Солнце скоро начнет выжигать глаза. Гвейн поднялся вслед за ней — одним слитным, хищным движением, которое выдавало в нем воина, даже когда он казался расслабленным. Аксария бросила на Гвейна быстрый, искристый взгляд, в котором еще плясали тени их бурной ночи, и, не дожидаясь его руки, ловко ускользнула вперед. — Идем, — бросила она через плечо, подхватывая кузину под локоть. — Пусть мужчины обсуждают свои важные железки. Гвейн и Тристан остались позади. Хайтауэр шел тяжело, чеканя каждый шаг по мрамору, а Мартелл двигался рядом с ним расслабленной, почти танцующей походкой, которая, клянусь богами, раздражала Гвейна больше, чем дорнийская жара.  Аксария же, чуть склонив голову к плечу Поллианы, ускорила шаг, уводя её подальше от лишних ушей. Когда между ними и мужчинами образовалось достаточное расстояние, Аксария чуть сжала локоть подруги и прошептала, не глядя на неё: — Рассказывай, принцесса. Не пытайся скормить мне сказки о редких птицах, я все видела. Поллиана вздрогнула, её пальцы судорожно вцепились в ткань своего платья.  — О чем ты, Аксария? — голос Поллианы был тихим, почти не слышным за шелестом листвы. — О Тристане, Поллиана, — Аксария чуть повернула голову, ловя её взгляд.  Поллиана долго молчала, слушая лишь ритмичный стук своих каблуков по камню. Она глубоко вздохнула, и этот вздох был полон такой растерянности и сладкой муки, что Аксария невольно смягчилась. — Вчера... — начала Поллиана, и её голос сорвался. Она облизала пересохшие губы и продолжила еще тише. — Вчера мы прогулялись... — Прогулялись? — Аксария вскинула бровь, и в её зеленых глазах вспыхнул насмешливый огонек. Она знала этот тон, знала это прерывистое дыхание. В Дорне прогулки под луной никогда не заканчивались просто созерцанием кактусов. Поллиана вдруг слабо улыбнулась, глядя куда-то в сторону крепостных стен, залитых слепящим маревом. — Он говорил о звездах, Аксария. О том, что Дорн никогда не склонится перед драконьим пламенем, о свободе и песках... А потом... потом он просто оказался слишком близко. Я даже не успела вспомнить о приличиях. Он поцеловал меня, Аксария. Аксария не выдержала и расплылась в широкой, понимающей улыбке. Она чуть толкнула её плечом, заставляя ту пошатнуться на ровном месте. — Поллиана, ты сумасшедшая. — тихо, но эмоционально воскликнула она, прикрывая рот ладонью, чтобы Гвейн, идущий сзади, не услышал лишнего. — Ты ведь понимаешь, что ваш роман не протянет долго? Визерис никогда не отдаст тебя в Солнечное Копье, а Доран не отпустит сына в Гавань. Это тупик, ты ведь знаешь. — Да, — отозвалась Поллиана, и, к удивлению Аксарии, в её голосе не было ни капли привычной меланхолии или грусти. Она расправила плечи, и её взгляд стал ясным, почти дерзким. — Знаю. Но я просто рада, Аксария. Рада, что целую кого-то кроме Эйриона. И, клянусь Семерыми, я не чувствую ни капли вины за это. Ни капли. Аксария замолчала, пораженная этой простой и честной жаждой жизни. — Тристан! — резкий, звонкий окрик Арианны с полянки разрезал тишину, заставив девушек вздрогнуть и обернуться. Принцесса Арианна, полулежа на подушках в тени лимонного дерева, махала брату рукой, держа в пальцах что-то ярко-алое. — Подойди-ка сюда! У тебя глаза на лоб полезут! Мужчины, шедшие сзади, остановились. Гвейн бросил на Аксарию тяжелый, вопросительный взгляд, а Тристан, обернувшись на зов сестры, лишь виновато улыбнулся Поллиане, прежде чем направиться к Арианне. Компания нехотя свернула с тропы, направляясь к густой, пахучей тени лимонного дерева. Там, на пестрых коврах и горах расшитых шелком подушек, расположилось настоящее змеиное гнездо в самом прекрасном его проявлении. Принцесса Арианна полулежала, закинув руку за голову, её темные волосы рассыпались по золотистой ткани. Рядом с ней, лениво обмахиваясь веером, устроилась Эллария Сэнд смотрела на мир с той самой хищной грацией, которая выдавала в ней женщину, знающую цену каждому вздоху в этом замке. С ними была и леди Тайен — одна из кузин Арианны, чьи пальцы были перепачканы соком каких-то экзотических плодов. — Быстрее! — Арианна поманила брата, не глядя на Гвейна, чей тяжелый взгляд мог бы заморозить даже дорнийский песок. В её пальцах, тонких и унизанных кольцами, подрагивал крошечный, вызывающе-алый стручок перца. — Мейстер Калеб клялся, что этот сорт «Пламя Ройны» привезли контрабандой из самого Асшая. Тайен уже попробовала и чуть не лишилась дара речи, а Эллария говорит, что это слаще, чем месть. Тристан усмехнулся, бросая короткий, ищущий взгляд на Поллиану, и опустился на колено рядом с сестрой. Все подошли ближе: Аксария скрестила руки на груди, с любопытством наблюдая за зрелищем, а Гвейн замер за её плечом, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось явное недоумение — зачем взрослым людям добровольно подвергать себя таким пыткам? Тристан, не в силах устоять перед вызовом, осторожно взял перец. Он посмотрел на него так, будто это был наконечник отравленной стрелы, а затем, лихо подмигнув Поллиане, отправил его в рот целиком. Первые две секунды тишина была абсолютной. Слышно было только, как в траве стрекочут цикады. А затем лицо Тристана начало стремительно менять цвет — от привычного оливкового до пугающе-пунцового. — Клянусь... всеми... богами... — прохрипел он, хватая ртом воздух, который здесь, под солнцем, казался раскаленным свинцом. Его глаза мгновенно заслезились, на лбу выступила испарина. Он судорожно схватил кувшин с ледяным вином, стоявший на подносе, и сделал несколько жадных глотков, пока Арианна и Тайен заливались звонким, бесстыдным смехом. — Будь ты проклята, Арианна! — Тристан наконец обрел голос, хоть он и звучал так, будто он только что проглотил живые угли. Он вытер слезы рукавом, отдуваясь и смеясь одновременно. — Ты хочешь оставить отца без наследника? — О, не будь такой неженкой, Тристан, — Арианна лениво потянулась, забирая кувшин из его рук. — Зато посмотри, какой ты теперь румяный. Гвейн, стоявший чуть позади Аксарии, не выдержал и коротко, сухо усмехнулся. Вид страдающего дорнийского принца явно доставил ему мрачное удовольствие. Поллиана тоже прикрыла рот ладонью, пряча улыбку, хотя в её глазах всё еще плескалось беспокойство за Тристана. — Варварство, — тихо заметила Аксария. Она смотрела на раскрасневшегося Тристана с явной усмешкой. — В Хайгардене мы предпочитаем вкус еды, а не ощущение пожара в горле. Вы изысканные мучители. Эллария Сэнд, до этого молча наблюдавшая за гостями из тени, медленно поднялась. Её движения были тягучими, почти гипнотическими. Тонкий шелк её платья цвета ночного песка зашуршал, как чешуя змеи, когда она подошла к Аксарии почти вплотную. От Элларии исходил густой, душный аромат мускуса, перемешанный с едким запахом тех самых благовоний, что жгли на террасах. — Неужели в Хайгардене всё настолько пресное? —  прошептала Эллария. Её взгляд, подведенный углем, скользнул по лицу Аксарии, задерживаясь на её губах. Может быть, вы всё же рискнете... попробовать? Она издевательски прищурилась, протягивая Аксарии зажатый между тонкими пальцами оставшийся хвостик алого перца. На нем еще блестела капля сока, прозрачная и смертоносная. Аксария не успела даже шелохнуться, как Гвейн мгновенно шагнул вперед, загораживая её своим плечом. Его тяжелая, горячая ладонь накрыла руку Аксарии, прижимая её к своему боку. — Леди не склонна к подобным экспериментам, — отчеканил он. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости, а в глазах, обращенных к Элларии, проскочила явная, холодная угроза. — Нам пора. Эллария лишь тихо, грудно рассмеялась, ничуть не испугавшись его тона, и медленно отступила назад к Арианне. Тристан, всё еще тяжело дыша и вытирая слезящиеся глаза краем рукава, наконец поднялся. Он бросил на Поллиану виноватый и одновременно озорной взгляд, в котором не было ни капли обиды на сестру. — Прошу прощения за это зрелище, принцесса, — выдохнул он, всё еще немного сипя. — Моя сестра — настоящая ведьма, и я боюсь, что это семейное. Поллиана тихо рассмеялась. Арианна, поправляя выбившийся локон, обернулась к ним, и её улыбка стала официально-загадочной. — Идите, — бросила принцесса, махнув рукой в сторону жилых башен. — Собирайтесь. У вас осталось не так много времени до заката. Поллиана уже сделала шаг вслед за Аксарией и Гвейном, но эти слова заставили её замереть. Она обернулась через плечо, глядя на Арианну с нескрываемым замешательством. — Куда собираться? — спросила она, и в её голосе прозвучала тревожная нотка. — Разве сегодня не обычный вечер на террасах? Арианна Мартелл закинула руки за голову, и её золотые браслеты мелодично звякнули, напоминая смех змеи. Она окинула Поллиану долгим, почти плотоядным взглядом, в котором читалось предвкушение грядущего зрелища. — Обычный вечер? — принцесса приподняла одну бровь, и её губы тронула лукавая усмешка. — В Дорне не бывает «обычных» вечеров, когда Матерь-Ройна требует внимания. Сегодня Фестиваль Смывания Грехов, дорогая. Солнце уйдет, и мы пойдем к воде. Все. Без исключений. Поллиана застыла, её пальцы невольно сжали ткань платья. Она перевела взгляд на Аксарию, ища поддержки, но та лишь нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает странное, липкое беспокойство. — Смывание грехов? — переспросила Аксария, и её голос прозвучал суше, чем песок в Теневом городе.  — Это очень... освежающе, леди Аксария, — подала голос Эллария Сэнд, поднимаясь с подушек и потягиваясь с кошачьей грацией. — Главное — вода. Она должна коснуться твоей кожи, смыть пыль дорог и... всё лишнее. Эллария сделала ударение на слове «лишнее», и её взгляд выразительно скользнул по закрытому лифу платья Аксарии. Гвейн, стоявший чуть поодаль, мгновенно напрягся. Его челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. Он прекрасно знал, что в Дорне «омовение» часто означает полное отсутствие одежды, и мысль о том, что Аксария — его Аксария — окажется на виду у всего Солнечного Копья, приводила его в яростное оцепенение. — Вы хотите сказать, — Гвейн сделал шаг вперед, и его голос был низким, полным скрытой угрозы, — что леди и принцесса должны будут войти в воду... публично? — Боги не смотрят на титулы, сир Гвейн, — Тристан, уже почти пришедший в себя после перца, подошел к Поллиане. В его глазах больше не было озорства — только мягкий, обволакивающий свет. — Матерь-Ройна видит нас такими, какими мы пришли в этот мир.  Поллиана сложила руки на животе, и в её взгляде, обращенном к Тристану, промелькнула искра истинно таргариеновского высокомерия, смешанного с мягкой иронией. — Извините, принцесса Арианна, — проговорила Поллиана, и её голос был чистым и ровным, как звон колокола в Великой Септе. — Но боюсь, что мы с Аксарией сегодня слишком... безгрешны для столь радикальных омовений. Клянусь Семерыми, после вашей жары и этих перцев, единственное святилище, которого мы жаждем — это прохладные простыни в наших покоях. Гвейн заметно расслабился, хотя его рука всё еще лежала на рукояти меча, словно он ждал подвоха. Аксария же едва заметно выдохнула, чувствуя, как липкий страх публичного позора отступает. Арианна замерла на мгновение, а затем разразилась звонким, искренним смехом, от которого задрожали сережки-кольца в её ушах. Она хлопнула в ладоши, переводя взгляд на Элларию, которая продолжала наблюдать за ними с ленивой полуулыбкой. — О, Эллария просто шутит, принцесса! — Арианна вытерла выступившую от смеха слезу, качая головой. — Вы слишком серьезно воспринимаете наши ритуалы. Конечно, никто не потащит племянницу Короля в воду силой, если она того не желает. Она сделала шаг к девушкам, и её голос стал тише, приобретая доверительный, почти заговорщический оттенок. — Считайте, что галочка на «честности в Дорне» у вас обеих стоит еще с того дня в купальнях, — принцесса выразительно подмигнула Аксарии, напоминая о том, как легко они расставались с одеждами в закрытых мраморных залах. — Вы помилованы. Матерь-Ройна примет ваше почтение и без лишних жертв.  Аксария почувствовала, как по спине пробежал холодок, и дело было вовсе не в вечерней прохладе. Тихая, короткая усмешка Гвейна, прозвучавшая прямо у неё за плечом, ударила больнее, чем если бы он её ударил. В этом звуке не было веселья — только опасное, собственническое удивление мужчины, который внезапно узнал, что границы, которые он считал неприкосновенными, уже давно были нарушены дорнийским гостеприимством. — До вечера, принцесса, — быстро, почти скороговоркой бросила Аксария, стараясь не смотреть на Арианну, чьи глаза сияли неприкрытым торжеством. — Поллиана, идем. Она не стала ждать ответа. Подхватив подол платья, Аксария двинулась прочь с лужайки, увлекая за собой принцессу. Но Гвейн не собирался плестись в хвосте. Он нагнал её в два широких шага, и его рука, твердая и горячая, собственнически легла на её локоть, уводя вперед, прочь от смеха Мартеллов и пронзительного взгляда Элларии Сэнд. — От кого убегаешь, Аксария? — негромко произнес Гвейн, и его голос, вибрирующий от сдерживаемого напряжения, заставил Аксарию непроизвольно втянуть голову в плечи. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к зубчатым стенам башни впереди, но хватка на локте была красноречивее любых слов. Поллиана, шедшая чуть позади, благоразумно примолкла. Они шли по мраморным дорожкам, и каждый шаг Гвейна отдавался в ушах Аксарии как удар молота. Он вел её уверенно, почти грубо, сокращая расстояние до Песчаного Корабля так быстро, будто за ними гнались все змеи пустыни. — Это были просто купальни, Гвейн. — попыталась вставить она, когда они скрылись в тени первой арки, но он лишь крепче сжал её руку. — Гвейн, не нужно, — Поллиана сделала шаг вперед, сложив руки на груди. Её голос звучал настойчиво, хоть она и видела, как ходят желваки на его скулах. — В этом не было ничего... порочного. Это семейные купальни Мартеллов. Здесь всё устроено иначе. После дороги через пески это был единственный способ смыть грязь и пыль, не задохнувшись в собственных платьях. Это Дорн, здесь нагота — не приглашение в постель. Гвейн усмехнулся, и этот звук был коротким и острым, как удар кинжала. Он чуть склонил голову, глядя на принцессу сверху вниз, и в его глазах вспыхнуло опасное, колючее пламя. — Прошу прощения за мою дерзость, принцесса, — отчеканил он, и каждое слово падало в тишине пролета, как тяжелый камень. — Но, насколько мне помнится, у меня вполне получилось смыть грязь дорог без участия всего двора и Мартеллов. В Староместе мы справляемся с этим за закрытыми дверями и без лишних свидетелей. Поллиана замерла, пораженная его резкостью. Она медленно переглянулась с Аксарией. В этом обмене взглядами читалось всё: и нелепость ситуации, и то, насколько глубоко дорнийская свобода ранила гордость Гвейна. — Мы в Дорне, Гвейн, — тихо произнесла Аксария, пытаясь перехватить его взгляд. — Здесь свои правила. — Мои правила не меняются от того, что под ногами песок, а не трава Хайгардена, — отрезал он, снова увлекая её вперед, к лестнице, ведущей в жилые покои. — Идем. Нам обоим нужно остыть. Поллиана осталась стоять в тени арки, глядя им в след. ——— Когда солнце окончательно утонуло в закатных пучинах, окрасив горизонт в цвет перезрелого граната и запекшейся крови, Солнечное Копье преобразилось. Зной сменился бархатной, обволакивающей прохладой, принесшей с моря запах соли и гниющих водорослей, который здесь, на юге, мешался с приторным ароматом мирры. Фестиваль Смывания Грехов не был тихим молебном. Это был живой, пульсирующий хаос. Основное действо развернулось у подножия башен, там, где широкие мраморные ступени уходили прямо в воду залива. Вдоль берега на тяжелых цепях покачивались плоты, выстланные коврами. На них, под бой обтянутых кожей барабанов, танцевали ройнары. Их тела, густо смазанные маслами, поблескивали в свете тысяч факелов, отражаясь в черной воде. Танцы были резкими, ломаными, имитирующими течение реки и ярость шторма. Аксария вышла на террасу, чувствуя, как влажный воздух мгновенно заставляет её волосы завиваться кольцами. На ней было легкое платье из тончайшего песчаного шелка, удерживаемое на плечах лишь золотыми цепочками. Рядом стояла Поллиана, чьё белое одеяние в свете огней казалось почти призрачным. Гвейн шел позади них. Он сменил тяжелый дублет на легкую рубаху, но его взгляд оставался прежним — настороженным и колючим. Он смотрел на толпу внизу, где лорды Дорна, сбросив свои пышные наряды, в одних набедренных повязках входили в воду бок о бок со слугами и матросами. — Смотрите, — прошептала Поллиана, указывая на воду. По заливу медленно дрейфовали сотни водяных лилий. В сердцевине каждого цветка горела крошечная свеча, защищенная от ветра высокими лепестками. Казалось, будто звезды упали в море и теперь медленно качаются на волнах, унося с собой чьи-то тайные просьбы и покаяния. — Матерь-Ройна принимает всё, — раздался голос Тристана. Он возник из тени колонны, облаченный в простую тунику, перехваченную кожаным шнурком. Его глаза в свете факелов казались совсем темными. — Она не судит. Она просто омывает. Принцесса Арианна уже была внизу. Она стояла на самом краю нижней ступени, по колено в воде. Её смех долетал до террасы вместе с брызгами. Она держала в руках корзину с цветами, раздавая их всем желающим. Аксария почувствовала, как Гвейн положил ладонь ей на талию, словно пытаясь удержать её здесь, наверху, в безопасности камня и тени. Но ритм барабанов уже проникал под кожу. Воздух был пропитан дымом благовоний — тяжелым, дурманным ладаном, от которого мысли путались, а страхи отступали. Они начали спускаться. С каждой ступенью шум толпы становился громче, а запах моря — острее. Ройнары на плотах запели — их голоса, низкие и гортанные, сплетались в дикую мелодию, прославляющую Матерь-Рекку, что дала им жизнь в этих песках. Когда они достигли берега, к ним подошла Эллария Сэнд. В её руках был серебряный кувшин с благовонным маслом. Она медленно, почти ритуально, коснулась запястий Поллианы, а затем — Аксарии, оставляя на коже влажный, пахучий след. — Омойте руки и сердца, — нараспев произнесла Эллария, и её взгляд задержался на Гвейне, в котором сквозило неприкрытое отвращение к происходящему. — Здесь нет стыда, сир Хайтауэр. Есть только вода и то, что вы готовы ей отдать. Поллиана первой шагнула к кромке. Она взяла из рук подошедшего Тристана лилию с зажженной свечой. Принцесса опустилась на колени прямо на мокрый мрамор, её платье мгновенно намокло, становясь прозрачным, но она не обратила на это внимания. Она осторожно опустила цветок на воду, провожая его взглядом. — За всех, кто сгорел, — тихо произнесла она. Аксария последовала её примеру. Она чувствовала, как ледяная морская вода обжигает ступни, контрастируя с жарким воздухом. Она посмотрела на Гвейна, стоявшего в шаге от неё. Он выглядел как инородное тело в этом празднике плоти и веры, но когда Аксария протянула ему руку, он, помедлив, взял её. Ритм барабанов становился всё неистовее, вибрируя где-то в грудной клетке, а тяжелый запах жженой мирры забивал ноздри. Аксария и Гвейн присели на корточки у самой кромки, там, где пена лизала мраморные ступени. Гвейн всё еще сжимал её руку, но его пальцы были напряжены, как натянутая тетива скорпиона. — Гнусное зрелище, — выплюнул он, и его голос, низкий и ядовитый, прозвучал прямо у её уха, заглушая плеск воды. — Они называют это близостью к богам, Аксария? Септоны предали бы их анафеме. Это не вера. Это свалка тел. Он обернулся к ней, и в свете факелов его глаза казались черными провалами. Гвейн подался ближе, так что его дыхание коснулось её уха, перекрывая гул толпы. — Не пугай меня, — он кивнул в сторону плотов, где Эллария Сэнд смеялась, подставляя лицо брызгам. — Не смей становиться частью этого вертепа. Ты не как они. Ты — Тирелл из Хайгардена, в твоих жилах течет честь Хайтауэров по матери. Аксария посмотрела на него — взъерошенного, злого, бесконечно чужого этому празднику жизни. Она нежно накрыла его пальцы своей свободной рукой, чувствуя, как он вздрагивает от этого жеста. — Тише, Гвейн, — мягко выдохнула она, и на её губах заиграла та самая спокойная, чуть печальная улыбка, которую она берегла только для него. Она взяла из корзины водяную лилию. Свеча внутри цветка дрогнула, отразившись в её зеленых глазах. Одним плавным движением Аксария опустила подношение на черную гладь залива. Лилия качнулась и медленно поплыла прочь, вливаясь в сияющий поток сотен других огней. — Не волнуйся, — ответила она, не оборачиваясь, следя за тем, как её свет тонет в темноте моря. — Дорн — это временно. Всего лишь песок, который мы стряхнем с туфель, когда вернемся в простор Хайгардена. Она наконец повернулась к нему, и в её взгляде Гвейн увидел не экстаз, а холодную, расчетливую ясность. — Но сейчас притвориться, что всё нормально — лучший способ перенести этот визит безболезненно. Если боги Дорна хотят, чтобы мы намочили ноги — мы их намочим.  Она коснулась его щеки, стирая каплю пота, и Гвейн, вопреки своей ярости, невольно прильнул к её ладони, закрывая глаза. — Арианна! Аксария! — голос Поллианы долетел до них сквозь брызги. Она стояла чуть дальше, смеясь и пытаясь удержать равновесие на скользком камне, пока Тристан придерживал её за талию. Аксария поднялась, потянув Гвейна за собой. Фестиваль продолжался, и Матерь-Ройна забирала свечи, лилии и шепот их клятв, унося их туда, где кончается песок и начинается вечность. Аксария уже сделала шаг к смеющейся Поллиане, но пальцы Гвейна, только что сжимавшие её ладонь, вдруг рывком дернули её обратно. Она не успела вскрикнуть — мир качнулся, мокрый шелк платья мазнул по ногам, и в следующую секунду она оказалась прижата к его груди, жесткой и горячей, как доспех. Гвейн не стал ждать позволения. Его ладонь, грубая и шершавая от рукояти меча, взметнулась вверх, накрывая её затылок, пальцы больно впились в корни волос, запрокидывая её голову назад. Он поцеловал её — остро, ядовито, с тем самым вкусом обладания, который он копил в себе весь этот душный вечер. Его губы, сухие и горячие, смяли её, требуя покорности. Аксария опешила, её руки на мгновение застыли в воздухе, прежде чем судорожно вцепиться в его промокшую рубаху. Она почувствовала, как его язык, влажный и настойчивый, прорвался сквозь её сомкнутые зубы, вторгаясь в её рот, сплетаясь с её языком в диком, первобытном танце. Аксария, вопреки здравому смыслу и приличиям, ответила на этот поцелуй. Её тело, предавшее её разум, выгнулось навстречу его телу. Она почувствовала, как его вторая рука скользнула вниз, по её спине, сминая тонкий шелк платья, и тяжелая ладонь легла на её ягодицу, бесстыдно прижимая её к себе.  В паре шагов от них Поллиана, обернувшаяся на резкое движение Гвейна, охнула. От неожиданности и зрелища этой неприкрытой северной страсти прямо посреди священного праздника, она потеряла опору. Её расшитые жемчугом туфли скользнули по слизистому, мокрому мрамору ступени. Её тело неминуемо должно было встретиться с темной водой залива, но Тристан Мартелл среагировал мгновенно. Он перехватил её поперек талии, притягивая к себе так сильно, что Поллиана буквально врезалась спиной в его грудь. Свеча в её руке опасно качнулась, обдав пальцы горячим воском, но драконья кровь даже не почувствовала боли — всё её внимание было приковано к Гвейну и Аксарии, которые замерли в тени колонны, наплевав на всех богов Ройны разом. Тристан сильнее сжал пальцы на талии Поллианы, удерживая её на самом краю скользкого выступа. Его грудь, обтянутая тонким льном, прижималась к её лопаткам, и принцесса чувствовала каждое его ровное, насмешливое дыхание. — Я говорил тебе, Поллиана, — прошептал он, и его губы почти коснулись мочки её уха. — Дорн меняет людей. Поллиана замерла, не в силах отвести взгляда от Гвейна и Аксарии. Её подруга, всегда такая расчетливая и сдержанная, сейчас выглядела как смятый цветок в руках рыцаря. Поллиана едва заметно качнула головой, всё еще не веря своим глазам. — Кажется... — выдохнула она, чувствуя, как жар от пальцев Тристана пробивается сквозь шелк. — Кажется, сир Гвейн адаптировался в Дорне быстрее всех нас. Тристан лишь тихо рассмеялся, и этот звук потонул в гулком бое барабанов. — Тем лучше, принцесса. Меньше колючих взглядов — больше места для настоящих чувств. Аксария наконец нашла в себе силы отстраниться. Она уперлась ладонями в широкую грудь Гвейна, чувствуя, как под пальцами перекатываются его мышцы. Тяжело дыша, она оглянулась, и осознание ударило её под дых: вокруг были десятки людей. Лорды, слуги, ройнары на плотах — все они видели, как сир Хайтауэр только что бесстыдно присвоил её губы. — Гвейн... — прошептала она, её голос дрожал. Она инстинктивно прикрыла рот рукой, словно пытаясь вернуть себе ту девичью скромность, которую он только что развеял по ветру. — Что ты... Гвейн лишь лениво опустил руки, но не отошел ни на шаг, оставаясь в её личном пространстве. На его губах играла та самая полуулыбка, которая обычно предвещала победу на турнире. — Ты сама сказала, Аксария, — произнес он, и в его голосе больше не было той ядовитой брезгливости. Только низкий, бархатный рокот. — Это лучший способ перенести этот визит безболезненно. Аксария молчала, растерянно глядя на него. Её идеальный план «притворства» только что обернулся против неё самой, и она не знала, злиться ей или... просить продолжения. Гвейн сделал шаг ближе, сокращая те жалкие дюймы, что их разделяли. — И ты была права, — добавил он, наклоняясь к самому её лицу. — Мне уже гораздо легче переносить их... Аксария почувствовала, как уголок её рта невольно дернулся вверх. Она посмотрела в его торжествующие глаза и тихо, с вызовом спросила: — Их честность? Гвейн коротко кивнул, и его взгляд на мгновение снова скользнул к её припухшим губам. — Да. Теперь я тоже... «честен». По-дорнийски. Аксария не успела ответить — слова потонули в резком, оглушительном ударе бронзового гонга, который пронесся над заливом, заставив чаек с криком сорваться с парапетов. Это был сигнал. Ройне больше не нужны были тихие молитвы и робкие свечи. Ей нужна была кровь, пот и танец. Музыка сменила ритм. К низкому гулу барабанов добавился пронзительный, тягучий звук зурны и резкий перебор струн дорнийских лютней. Ройнары на плотах вскинули руки, и в небо взметнулись фонтаны искр — они бросали в жаровни особый порошок, который вспыхивал изумрудным и лазурным пламенем, окрашивая лица толпы в призрачные цвета. На середину водного пространства, между плотами, выплыла огромная ладья в форме водяной змеи. На её носу стояла женщина в одной лишь прозрачной вуали, расшитой речным жемчугом. Она начала петь — гортанно, дико, на древнем языке ройнаров, который звучал как плеск волн о камни. И в ту же секунду толпа на берегу пришла в движение. Это не было просто гуляние. Это был «Поток». Люди подхватывали друг друга за руки, образуя живые цепи, которые извивались вдоль кромки воды, имитируя течение великой реки Ройны.  Внезапно музыка оборвалась на высокой ноте, и тысячи голосов выдохнули в едином порыве: — Ройна! Наступила секундная, звенящая тишина, в которой было слышно только тяжелое дыхание тысяч людей и плеск залива.  Она длилась ровно мгновение, прежде чем барабаны ударили снова — на этот раз быстрее, яростнее, заставляя кровь пульсировать в самых кончиках пальцев. Это был сигнал к началу второго акта, когда пресная вода из Садов должна была хлынуть в морские каналы, смешивая стихии. Гвейн уже наклонился к самому уху Аксарии, его горячее дыхание обжигало её влажную кожу, а руки собственнически скользили по талии, намереваясь увести её прочь от этого вертепа, в тишину башен. — Идем... — начал он, но договорить не успел. — Аксария! — звонкий, почти истерический от восторга крик Поллианы разрезал гул. — Позвольте, сир Гвейн!  Принцесса, только что выпутавшаяся из объятий Тристана, налетела на них как маленький ураган в мокром шелке. Она бесцеремонно схватила Аксарию за локоть, буквально выдирая её из захвата Гвейна. Её глаза горели безумным светом, а на щеках пылал такой румянец, что его не мог скрыть даже призрачный свет факелов. — Хотя вы и так уже слишком много себе позволяете! — бросила Поллиана через плечо, даже не глядя на опешившего рыцаря, чьи руки на секунду застыли в воздухе. Хайтауэр вдруг коротко и на удивление искренне усмехнулся. В этой усмешке было признание поражения: в эту ночь в Солнечном Копье правила не сталь, а наглость. Поллиана потащила Аксарию за собой, увлекая в самую гущу человеческого водоворота. Они пронеслись мимо плотов, где воздух был тяжелым от запаха лилий и дурманящих масел. Гвейн и Тристан остались позади, два темных силуэта на фоне огней, провожающие их взглядами, в которых читалось немое обещание расплаты за этот побег. — Что это было, Аксария?! — закричала Поллиана, как только они нырнули в живой лабиринт из тел и смеха. Она едва не подпрыгивала, сжимая руки подруги так сильно, что костяшки побелели. — Боги, я видела это! Я видела всё! Ты... он... на глазах у всего Дорна! Аксария только рассмеялась, запрокинув голову. Её волосы, мокрые от брызг, хлестали по лицу, а во рту всё еще стоял вкус Гвейна — терпкий и горячий. Этот смех был её единственной защитой от того шока, который она сама едва переварила. — Гвейн Хайтауэр! — Поллиана захлебывалась словами, перекрывая неистовый рокот зурны. — Твой чопорный, вечно недовольный Гвейн только что... он чуть не съел тебя на этой лестнице! Я думала, Хайтауэры занимаются этим только в полной темноте и под присмотром септонов, а он... — Тише, Поллиана! — Аксария сквозь смех попыталась прижать ладонь к губам принцессы, оглядываясь на танцующих ройнаров. — Поздно уже, Аксария! — Поллиана перехватила её руки, её лицо светилось восторженным торжеством. — Я могу закричать об этом на весь залив, и никто даже бровью не поведет! Гвейн об этом позаботился.  Они пробирались сквозь лабиринт из рук, ног и смеха. Аксария едва успевала переставлять ноги по мокрому мрамору, чувствуя, как брызги воды летят ей в лицо. Они вышли к длинной косе, уходящей в море. Здесь, на песке, были разложены огромные костры. Огонь танцевал, отражаясь в черной глади залива, создавая сюрреалистичную картину. Тысячи водяных лилий со свечами внутри медленно дрейфовали к горизонту, унося с собой чьи-то тайные покаяния. Арианна и Эллария уже были здесь, у самого большого костра. Они стояли на коленях в воде, осторожно опуская на волны огромную, сияющую лилию, которая была в три раза больше остальных. Поллиана замерла, сжав руку Аксарии. Её взгляд был прикован к воде, где сотни огней сплетались в дикий, прекрасный узор. — Все-таки в нем есть что-то красивое, — тихо произнесла Аксария, и её голос едва пробивался сквозь рокот прибоя и треск гигантского костра позади. — В Дорне. Поллиана шмыгнула носом, не сводя глаз с золотых бликов на волнах. Она крепче сжала руку подруги, чувствуя, как внутри неё самой что-то тает, как воск на дорнийском солнце. — Да... — выдохнула принцесса, и на её лице отразился отблеск костра. — Хоть и звучало всё это чертовски страшно. «Танцы ройнаров», «смывание грехов в чем мать родила»... Поллиана коротко рассмеялась, качнув головой, и пара соленых капель с её волос упала на платье. — А в итоге мы стоим здесь, смотрим на звезды в воде, а твой рыцарь-защитник превращается в самого наглого дорнийца, — она лукаво толкнула Аксарию бедром. — Знаешь, если бы я не видела этого своими глазами, я бы решила, что Оберин подсыпал ему в вино какой-то любовный яд.  Аксария невольно вздрогнула при упоминании имени Оберина. Странное, липкое чувство беспокойства кольнуло её где-то под сердцем. Она на секунду замерла, оглядывая темные террасы, нависающие над заливом, и тени, пляшущие в проемах высоких арок. Красного Змея не было видно с самого рассвета. Его отсутствие в такой важный для Дорна вечер ощущалось как затишье перед бурей — слишком зловещее, слишком правильное. «Где он? — промелькнуло у неё в голове. — Наблюдает ли он за нами из темноты? Видел ли он поцелуй Гвейна?» Она сделала глубокий вдох, втягивая влажный, пряный воздух, и решительно тряхнула головой, отгоняя навязчивый образ темных, смеющихся глаз принца. Ей не хотелось, чтобы тень Оберина испортила этот момент. Не сегодня.  — К черту Оберина, — прошептала она, и в её голосе снова появилась та самая мягкая уверенность. — Идем к кострам, — Аксария потянула Поллиану за собой по теплому песку. — Я хочу попробовать то вино с пряностями, о котором говорил Тристан.  Песок под ногами был еще теплым, а жар от главного костра приятно покалывал кожу, высушивая намокший шелк платьев. Эллария Сэнд сидела на расшитых золотом подушках прямо у огня, лениво помешивая вино в серебряной чаше. Рядом с ней Арианна, откинув голову назад, смеялась чему-то, что шептал ей на ухо один из гвардейцев. Когда Аксария и Поллиана подошли, Эллария медленно подняла голову. Её глаза, подведенные сурьмой, хищно блеснули в сполохах пламени. — Присаживайтесь, красавицы, — пропела она, указывая на свободные подушки. — Ройна смыла пыль, теперь вам нужно согреть кровь. Слуга в безрукавке мгновенно наполнил кубки. Вино было густым, тяжелым, пахнущим корицей и терпким, вяжущим гранатом. Аксария сделала глоток, чувствуя, как по телу разливается опасный, дурманящий жар. Эллария пригубила напиток, не сводя с Аксарии изучающего взгляда. В свете пламени её лицо казалось маской из темной бронзы. — Прелестное представление, Аксария, — протянула она, и в её голосе зазвучали сальные, ядовитые нотки. — Столько внезапной страсти, столько... прямо искры из глаз. Признаться, я думала, что ваш сир Хайтауэр сделан из того же холодного камня, что и башни его Староместа. Она обернулась к Поллиане, обдав её взглядом, полным неприкрытой насмешки. — И принцесса тоже не осталась обделенной. Тристан умеет выбирать момент, верно? Поллиана поперхнулась вином, её лицо вспыхнуло, но прежде чем она успела вставить хоть слово, Арианна Мартелл, сидевшая чуть в стороне, звонко рассмеялась. Принцесса Дорна закинула ногу на ногу, поправляя выбившуюся прядь темных волос, и посмотрела на Элларию с мягкой, но колючей улыбкой. — Оставь их, Эллария, — бросила Арианна, качнув кубком. — Сир Гвейн оказался куда интереснее, чем ты пророчила в своих ядовитых шуточках, вот ты и бесишься. Арианна подмигнула Аксарии, но в её глазах всё равно читался интерес хищницы. — О, разумеется, Арианна, — протянула она, и сарказм в её голосе был настолько густым, что его можно было резать кинжалом. — Я не сплю ночами, мечтая о чопорности Хайтауэров. Мной движет исключительно зависть. Она издала короткий, гортанный смешок, который больше походил на мурлыканье, и снова перевела взгляд на Аксарию, изучая её так, словно та была редким экзотическим фруктом, который она решает, стоит ли пробовать на вкус. — Конечно, — подала голос Поллиана, чей румянец от вина и смущения еще не сошел, но в глазах уже плескалась та самая таргариеновская дерзость. Она сделала смелый глоток из своего кубка и добавила, глядя Элларии прямо в лицо: — И безрассудность. В этом Дорн тоже не знает себе равных. Эллария медленно выгнула идеально очерченные брови. Тишина, повисшая между ними, была нарушена лишь треском полена в костре и далеким криком ройнарского певца. — Безрассудность, принцесса? — переспросила Эллария, и её голос упал до опасного шепота. — Какое интересное слово для той, кто еще полчаса назад дрожала в руках Тристана, как испуганная лань.  — Еще одно слово, Эллария, — отчетливо, почти ласково произнесла принцесса, и этот тон был куда страшнее крика. — И дрожать как лань будешь ты. В свои последние секунды перед Минтаркс. Поверь, она не любит, когда на её хозяйку шипят беспородные змеи. Эллария возмущенно поперхнулась вином, закашлявшись так сильно, что пара капель темной влаги упала на её золотистую кожу. Она схватилась за горло, глядя на Поллиану с дикой смесью ярости и внезапного, острого осознания: перед ней не просто гостья, а Кровь Дракона. Аксария на секунду прикрыла глаза, чувствуя, как виски сдавило от напряжения. Она уже собиралась мягко перехватить инициативу, чтобы не допустить дипломатического пожара, как вдруг густая тень за её спиной шевельнулась. — Какое… яркое воображение, — раздался низкий, бархатный голос, от которого у Аксарии по позвоночнику пробежал ледяной холод. Она обернулась. Оберин Мартелл стоял у самого края света костра, скрестив руки на груди. Он не улыбался своей обычной хищной ухмылкой, в его взгляде не было привычного вызова или насмешки. Напротив, Красный Змей выглядел пугающе спокойным. Его движения были размеренными, а лицо — почти беспристрастным, что пугало Аксарию куда сильнее, чем если бы он размахивал отравленным копьем. — Принцесса Поллиана. Леди Аксария, — произнес он, слегка склонив голову. Его взгляд на мгновение задержался на Аксарии — долгий, тяжелый, лишенный всякого яда. В нем не было ни намека на колкость по поводу сира Гвейна или их недавнего «представления» у воды. Эллария, почувствовав поддержку, хотела было вставить очередную шпильку о северной морали, но Оберин едва заметно шевельнул пальцами, пресекая её на полуслове. — Уходи, Эллария, — негромко, но стальным тоном бросил он, не сводя глаз с Аксарии. — И ты, Арианна. Оставьте нас.  Эллария возмущенно открыла рот, глядя на любовника с недоумением. — Ты это серьезно, Оберин? — она дерзко выгнула спину, обжигая Поллиану взглядом, полным чистейшей, нефильтрованной ненависти. — Ты позволяешь этой... «принцессе» верить, что её крылатая ящерица успеет учуять запах дорнийского песка раньше, чем её собственная кровь выкипит в... — Эллария, — перебил её Оберин. Его голос был тихим, как шелест песка в песочных часах, но в нем слышался лязг стали о сталь. Он медленно повернул к ней голову, и в его глазах, обычно полных похоти и яда, сейчас отражалась только бездонная, холодная справедливость. — Чем больше ты открываешь свой рот, тем больше мне нравится идея принцессы Поллианы. Уходи. Немедленно. Эллария застыла, словно её ударили наотмашь. Вино на её платье казалось пятном свежей крови в свете костра. Она никогда не видела Оберина таким — уравновешенным до ужаса, справедливым до тошноты. Она резко вскочила, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Надеюсь, хайгарденская сука не утомит тебя так быстро, Оберин, — прошипела она, бросая последний, пропитанный ядом взгляд на Аксарию. Она развернулась, обдав их шлейфом пряных духов и ярости, и скрылась в тени арок, задев плечом Арианну, которая лишь молча покачала головой и последовала за ней, чувствуя, что этот вечер только что сменил цвет с золотого на черный. Оберин проводил их взглядом, а затем снова посмотрел на Аксарию. Его лицо было непроницаемым, как древняя стена Солнечного Копья.  Поллиана, всё еще сжимая кубок, вызывающе вскинула подбородок. — Не принимайте на свой счет, принц Оберин, — голос принцессы прозвучал звонко и холодно, — но если вдруг окажется, что под «хайгарденской сукой» Эллария Сэнд имела в виду леди Аксарию Тирелл… Моя Минтаркс очень неразборчива в еде, когда я расстроена. Оберин лишь коротко кивнул, едва заметно дернув углом рта. — Ваше право на гнев неоспоримо, принцесса, — произнес он, и в его голосе не было ни капли привычного сарказма. — Но оставьте месть на завтра.  Поллиана замерла, её рука с кубком задрожала. Этот сухой, безучастный тон пугал её больше, чем угрозы Элларии. Это было совсем не похоже на Оберина — человека-бурю, человека-скандал. Сейчас перед ней стоял кто-то другой. — Вы... — начала Поллиана, пытаясь найти слова, но Оберин перебил её, даже не взглянув в её сторону. — Мне нет дела до того, до чего договорится с вами Сэнд своим длинным языком, принцесса, — отрезал он, глядя на то то, как последняя лилия скрывается в черной пасти залива. — Слова Элларии — это всего лишь шум прибоя. Завтра они забудутся. Аксария сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Она всматривалась в его профиль, в эти резкие морщины у глаз, которые казались сегодня глубже обычного. — Вы выглядите... уставшим, — тихо произнесла она. Оберин замер. Он медленно повернул к ней голову, и на его губах расплылась ленивая, почти измученная ухмылка. — Усталость — это роскошь, которую я редко себе позволяю, леди Тирелл, — прошептал он, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на искреннюю скорбь, которую он тут же спрятал за пеленой безразличия. — Но вы проницательны. Дорн сегодня выпил из меня больше, чем я рассчитывал. Он выпрямился, поправляя складки своего шелкового халата, и этот жест был полон какой-то финальной, тяжелой грации. Но прежде чем сделать шаг во тьму, он замер, словно вспомнив о чем-то неважном, но необходимом. Его рука скользнула в широкий рукав халата, и он извлек оттуда сложенный вдвое пергамент. — Принцесса, — произнес Оберин, и его голос снова обрел ту самую безучастную, ледяную интонацию. — Вам пришло письмо. Поллиана вскинула голову, её глаза, отражающие пламя костра, расширились от удивления. — Из Королевской Гавани? — быстро спросила она, и в её голосе Аксария услышала тень беспокойства. Оберин лишь коротко, лениво кивнул, даже не потрудившись подтвердить её догадку словами. Он протянул пергамент Поллиане. Принцесса взяла его, чувствуя, как её пальцы, всё еще хранящие тепло рук Тристана, внезапно похолодели. Она странно прищурилась на Красного Змея, изучая его непроницаемое лицо с подозрением, которое росло с каждой секундой. — Почему... оно у вас, принц Оберин? — в голосе Поллианы зазвучала та самая ледяная дерзость, которая так пугала Элларию. — Доран обычно... — Принц Доран был занят, — отрезал Оберин, не давая ей договорить.  Поллиана приняла пергамент с таким видом, будто ей в руки вложили не письмо, а зажженную лучину. Она сделала несколько шагов в сторону, к самому краю света от костра, где тени были гуще. Её пальцы быстро, почти судорожно сломали печать. Аксария замерла, не сводя глаз с подруги. Она ждала, что лицо Поллианы исказится, что она вскрикнет или побледнеет, но лицо принцессы оставалось неподвижным, словно высеченным из драконьей кости. Только зрачки, отражавшие пляшущее пламя, казались огромными. Аксария так увлеклась наблюдением за подругой, что не заметила, как Оберин сократил расстояние между ними. Он подошел со спины — бесшумно, как змея в высокой траве. — Вам пришло два, леди Аксария, — раздался над самым её ухом низкий, бархатный шепот. Аксарию пробила крупная, неуправляемая дрожь. Его голос, лишенный привычного издевательского тона, обжег кожу холодом. Ей на мгновение захотелось обернуться и ударить его — со всей силы, наотмашь, лишь бы смыть это пугающее спокойствие с его лица, лишь бы он снова стал тем раздражающим, невыносимым Красным Змеем, к которому она привыкла. Она медленно, с трудом преодолевая сопротивление затекших мышц шеи, повернула голову. Оберин стоял так близко, что она чувствовала запах его вина и горького миндаля. В его руке белели два конверта. — Откуда? — её собственный голос прозвучал чужой, надтреснутой нотой. Она никого не ждала. Поллиана вела бесконечные переписки: письма летели к Эйриону, летели к Деймону, полные столичных интриг и секретов. Но Аксария не писала домой. Хайгарден был далеко, и она надеялась, что его покой останется непотревоженным, пока она здесь, в логове врага своего рода. Принц Оберин посмотрел на письма в своей руке, а затем перевел взгляд на Аксарию. — Из дома, — тихо произнес он, и в этом «тихо» Аксарии почудился звон погребального колокола. — Из Хайгардена. Оба. Аксария хмуро потянулась за письмами, её пальцы почти коснулись шершавого пергамента, но Оберин резко отвел руку назад, скрывая послания в складках шелка. — Не хотите последовать моему совету? — негромко спросил он. Аксария еще сильнее нахмурила брови, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение на этого человека, который вечно играл не по правилам. В свете углей её лицо казалось бледным, почти прозрачным. — О чем вы, принц? — бросила она, не сводя глаз с его спрятанной руки. — Вскрывайте их утром, — Оберин сделал шаг назад, уводя её за собой в тень, подальше от любопытных глаз ройнаров и даже от Поллианы, которая всё еще была поглощена своим письмом. — Читайте медленно, когда солнце Дорна будет достаточно высоко, чтобы согреть вас. Не сейчас. Аксария замерла, её сердце предательски екнуло. В этом его тоне было слишком много веса. Слишком много несвойственной ему заботы. — Вы знаете, о чем они? — она выговорила это почти шепотом, чувствуя, как во рту пересохло от внезапного страха. Оберин лениво ухмыльнулся, но эта ухмылка не затронула его глаз, оставшихся темными и пустыми. — Догадаться несложно, леди Аксария. Птицы из Хайгардена редко приносят благие вести в Дорн.  Аксария ничего не понимала. Её мысли путались: Оленна? Маргери? Или, может, Мейс снова ввязался в какую-то столичную авантюру? Почему два письма? — Просто поверьте мне, — добавил Оберин, и этот мягкий, почти отеческий тон ударил по её нервам сильнее, чем если бы он её ударил. — Одна ночь покоя стоит дороже, чем тысяча ответов, полученных в темноте. Аксария вскинула голову, её глаза сверкнули гневом, скрывающим нарастающую панику. Она привыкла защищаться от него, привыкла ждать удара, и это его «милосердие» казалось ей самой изощренной пыткой. — О, принц, — она горько усмехнулась, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Мы снова заговорим о плодах доверия вам?  Оберин лишь устало прикрыл глаза на секунду, словно её колкость была назойливой мухой, которую у него не было сил прихлопнуть. Он молча склонил голову, принимая этот удар. Он не стал оправдываться, не стал язвить в ответ. Он снова открыл глаза, вглядываясь в лицо Аксарии с какой-то странной, пугающей серьезностью, словно пытался запомнить её такой — еще не сломленной, еще способной на гнев. — Я уверен, леди Тирелл... — он сделал паузу, и его голос прозвучал непривычно чисто, без единой нотки яда. — Я уверен, что вы сделаете всё правильно. Вовремя. А сейчас... просто берегите себя. Больше в этом городе беречь вас некому. Он выпрямился, и его фигура на мгновение заслонила собой свет догорающего костра. — Доброй ночи. Аксария замерла. Слово «правильно» застряло у неё в голове, как заноза. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как реальность вокруг плывет, превращаясь в густой, липкий туман. — Доброй ночи... принц Оберин, — выдохнула она, словно находясь в трансе. Имя врага соскользнуло с её губ непривычно мягко, почти как молитва. Он молча протянул ей письма, на этот раз не убирая руку. Два свертка легли ей на ладонь — один холодный и тяжелый от избытка воска, пахнущий старым шкафом и гарью, другой — тонкий, ломкий, написанный в спешке. Оберин развернулся и ушел, растворившись в темноте Садов так бесшумно, будто его здесь и не было. Аксария осталась сидеть на расшитой подушке, чувствуя, как песок под пальцами ног остывает. Она медленно подняла глаза на Поллиану. Принцесса стояла всего в паре шагов, прижимая свое письмо к груди. Свет костра выхватывал её бледное лицо, и в тишине было слышно только, как море лениво облизывает берег. Поллиана смотрела на подругу с немым вопросом, но Аксария не могла произнести ни слова. Она лишь крепче сжала два письма в руках, чувствуя, как воск впивается в кожу.