Heiresses of Ash and Roses

[ Солнечное Копье. Тернистый чертог. Полдень. ] Воздух в чертоге был густым и неподвижным, пропитанным ароматом сандала и острых специй. Золотые мозаики на стенах слепили глаза, отражая беспощадное полуденное солнце. Гвардейцы в чешуйчатых доспехах застыли у высоких арок, их копья неподвижно замерли, как ядовитые шипы. У дальнего края помоста, в тени колонн, расположились Мартеллы. Оберин вальяжно развалился в кресле, поигрывая кубком с темным вином. Рядом с ним Арианна, облаченная в прозрачные шелка, лениво обмахивалась веером, а юный Тристан с любопытством поглядывал на тяжелые дубовые двери, за которыми слышался шум прибывающей свиты. Аксария и Поллиана стояли чуть в стороне. Принцесса, чье лицо в золотом свете казалось отлитым из драгоценного металла, прищурилась, изучая профиль подруги. — Ты выглядишь так, будто сражалась с целым легионом мертвецов, Аксария, — шепотом произнесла Поллиана, едва шевеля губами. — У тебя под глазами тени темнее, чем дорнийская ночь. Почему ты не спала? Аксария сжала пальцы на подоле платья. — Засиделась в совятне, — так же тихо ответила Аксария, стараясь смотреть куда угодно, только не на принца. Поллиана резко повернула к ней голову, и её фиалковые глаза расширились. — Что? В совятне? — переспросила она, едва сдерживая изумление. — Ты провела всю ночь среди птиц и помета? Аксария, во имя Семерых, что ты там... Аксария на секунду пересеклась взглядом с Оберином. Он чуть приподнял кубок, будто салютуя ей, и на его губах заиграла та самая ленивая, невыносимая усмешка. Она тут же отвела глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар, который невозможно было списать на климат Дорна. — Позже, Поллиана. Не сейчас. В этот момент тяжелые двери чертога распахнулись. Гул голосов снаружи стих, сменившись тяжелым, уверенным стуком кованых сапог по мрамору. Сквозь полосу яркого света в зал вошел Сир Гвейн Хайтауэр. Он был весь в пыли, его доспехи потускнели от долгой дороги, но он нес свою голову так высоко, будто за ним стоял весь Старомест и семь сотен лет истории. Гвейн остановился посреди чертога, обвел зал холодным взглядом и, заметив Аксарию, на мгновение смягчил выражение лица, прежде чем официально поклониться Мартеллам. Он не склонил головы слишком низко — ровно столько, сколько требовал протокол для брата королевы. — Принц Тристан. Принц Оберин. Принцесса Арианна, — его голос, привыкший командовать на плацу Староместа, разнесся под сводами чертога сухим эхом. — Путь был долог, но долг перед короной не знает усталости. Он коротко кивнул слугам, и те вынесли вперед сундуки, окованные темным железом, и длинные тубусы со свитками. Юный Тристан, стараясь сохранять серьезность, подобающую наследнику, поднялся со своего места. Он сошел с помоста, жестом приказывая страже принять дары. Его движения были мягкими, чисто дорнийскими, что создавало резкий контраст с застывшим, как скала, Гвейном. — Мы ценим ваше рвение, Сир Гвейн, — звонко произнес Тристан, принимая из рук рыцаря главный свиток с печатью из зеленого воска. — Мой отец, принц Доран, с большим интересом изучит эти бумаги. Солнечное Копье радо гостям, которые привозят не только сталь, но и добрые вести. Тристан на мгновение перевел взгляд на Аксарию и вежливо улыбнулся ей. — И мы еще раз благодарим леди Аксарию. Ваши дары из Хайгардена, прибывшие с этим караваном, — истинное украшение нашего стола. Мир, скрепленный цветами и золотом, пахнет слаще любого другого. Оберин в это время лениво перекатывал вино в кубке, наблюдая за Гвейном как кот за очень крупным и очень колючим псом. Его взгляд то и дело соскальзывал на Аксарию, которая стояла, впившись пальцами в свои ладони. — Сир Гвейн, вы выглядите так, будто проглотили вертел вместе с мясом,  — подал голос Оберин, и в его тоне послышалась опасная медовая нотка. — Дорога из Хайгардена утомляет даже самых стойких. Думаю, принцесса и леди Аксария заждались возможности поприветствовать своего... «старого друга». Он сделал акцент на последнем слове, бросив на Аксарию короткий, пронзительный взгляд, прежде чем небрежно махнуть рукой, отпуская их. Ледяная маска на лице Аксарии треснула, уступая место сияющей, искренней улыбке. Она сделала шаг навстречу Гвейну, и в её глазах вспыхнул такой свет, какого Солнечное Копье не видело с момента их приезда. — Сир Гвейн, — звонко произнесла она, склонив голову в изящном, но чуть более живом реверансе, чем требовал этикет. — Ваши восемь дней пути казались нам вечностью. Мы с принцессой Поллианой уже начали опасаться, что дорнийские ветра унесли наш караван в море. Гвейн, чей взгляд при виде Аксарии мгновенно потеплел, подыграл ей с полуслова. На его суровом, обветренном лице расцвела та самая игривая улыбка, которую он берег только для неё одной. — Должен признать, леди Аксария, дорнийские дороги испытывают на прочность не хуже турнирных полей Староместа, — он коротко и галантно поклонился, и в этом жесте было столько скрытой нежности, что Поллиана невольно кашлянула, прерывая их идиллию. Поллиана, сохранив достоинство, сделала шаг вперед. — Добро пожаловать, Сир Гвейн. Нам определенно есть что обсудить вдали от лишних ушей и... — она бросила быстрый взгляд на Оберина, который всё еще наблюдал за ними, — ...лишних глаз.  Они двинулись прочь из чертога. Аксария шла так быстро, что подол её платья едва не путался в ногах. Как только тяжелые своды зала остались позади, а они свернули в тенистую галерею, ведущую к фонтанам, Аксария, не дожидаясь ни секунды, со смехом развернулась к Гвейну. Она бросилась к нему, и Гвейн, забыв о протоколе и тяжелых доспехах, подхватил её, крепко прижимая к себе. Его руки, всё еще пахнущие кожей и металлом, сомкнулись на её талии, а Аксария уткнулась лицом в его плечо, вдыхая родной запах дома, который он привез с собой сквозь тысячи миль.  Поллиана остановилась чуть поодаль, скрестив руки на груди и наблюдая за этой сценой с мягкой улыбкой, готовая в любой момент подать сигнал, если кто-то из слуг решит сунуть нос за угол. Гвейн отстранился первым, придерживая Аксарию за плечи. Его мозолистые ладони в дорожных перчатках обожгли её кожу, и он нахмурился, оглядывая её с ног до головы. В его светлых глазах, привыкших к строгому этикету Хайтауэров, отразилось искреннее недоумение. — Аксария... Боги, что на тебе надето? — выдохнул он, касаясь пальцами подола её платья. На ней сегодня был типичный дорнийский наряд: тончайший шелк цвета спелого апельсина, слишком открытые плечи и вызывающе глубокий вырез, скрепленный золотыми змейками. Для Староместа это выглядело как одежда для спальни, а не для приличной леди. Аксария, вместо того чтобы отстраниться, снова прижалась к его запыленному нагруднику, пряча лицо. Она чувствовала холод стали его доспехов, и это было лучшее ощущение за последние дни. — Это еще полбеды, Гвейн. — глухо прошептала она, и в её голосе Гвейн услышал ту самую надломленность, которую она так тщательно скрывала в тронном зале. Поллиана, стоявшая чуть в стороне, прикусила язык, едва сдерживая нервный смешок. Перед глазами принцессы мгновенно всплыли вчерашние «подарки» Оберина. — Ты еще многое увидишь здесь, Гвейн, — бросила Поллиана, и в её голосе послышался сухой смешок. — И поверь, эти шелка — самое приличное из того, что Дорн успел нам предложить. Аксария, всё еще не разжимая рук на его талии, согласно кивнула, чувствуя, как от Гвейна пахнет дорогой, кожей и домом. — Ты многому удивишься... — тихо добавила она, закрыв глаза. Гвейн негромко рассмеялся, чувствуя, как напряжение последних восьми дней пути наконец-то спадает. Он мягко положил ладони на плечи Аксарии, пытаясь осторожно отстранить её, хотя она явно не собиралась отлипать от него в ближайший час. — Поверьте, после недели в седле под этим беспощадным солнцем меня трудно удивить чем-то, кроме вида ванны, — он улыбнулся, глядя на Аксарию с нескрываемой нежностью. — Мне нужно как минимум смыть с себя половину дорнийской пустыни, Аксария. Поллиана поняла, что пора брать ситуацию в свои руки. Она подошла и мягко коснулась локтя подруги. — Пойдем, Аксария. Оставь рыцаря в покое, иначе он уснет прямо в своих латах. Встретимся все на ужине. При упоминании ужина Гвейн издал короткий, почти блаженный стон, полный предвкушения нормальной еды. — Ох, принцесса... Ни слова об ужине до самого ужина, умоляю вас. — остроумно заметил он, шутливо пригрозив Поллиане пальцем. Поллиана звонко рассмеялась, уводя Аксарию, которая всё еще бросала на Гвейна тоскливые взгляды. Аксария шла по мозаичному полу, едва касаясь его ногами. Улыбка не сходила с её лица, а в глазах всё еще стоял образ запыленного, но такого родного Гвейна. — Ну всё, Аксария, всё, — с доброй усмешкой осадила её Поллиана, качая головой. — Успокойся, он здесь. Твой рыцарь добрался до этого пекла в целости и сохранности. Теперь у тебя есть на кого опереться, кроме моих костлявых плеч. Аксария снова улыбнулась, глядя на подругу, но вдруг её лицо резко изменилось. Улыбка погасла, а в глазах мелькнула тень, от которой у Поллианы поползли мурашки по коже. Тирелл резко остановилась посреди коридора, коснувшись прохладной стены. — Поллиана... — прошептала она, и её голос вдруг стал пугающе серьезным. — На самом деле это страшно. Принцесса замерла и вопросительно выгнула бровь, не понимая, откуда в этот момент триумфа взялся такой холод. — Что страшно? — Поллиана подошла ближе, всматриваясь в лицо подруги. Аксария медленно покачала головой, и её пальцы непроизвольно сжали тонкую ткань дорнийского платья. — Ужин, Поллиана. Ужин, на котором Гвейн и Оберин окажутся в одной комнате. Одновременно. За одним столом. Поллиана на мгновение лишилась дара речи. Она представила эту картину: Гвейн с его стальными принципами Хайтауэров и Оберин с его ядовитыми шуточками и манерой смотреть на женщин как на личное имущество. — О боги... — выдохнула принцесса, и её фиалковые глаза потемнели. — Гвейн не спустит Оберину ни одного взгляда в твою сторону. А Оберин...  Аксария закусила губу, чувствуя, как страх за Гвейна начинает перевешивать радость от его приезда. — А у Оберина длинный язык, — тихо добавила она, глядя в пустоту коридора. — Если он хотя бы намекнет  о вчерашнем «платье» за столом, Гвейн… О Семеро… Поллиана остановилась и смерила подругу таким взглядом, будто та только что призналась в любви к одичалым. Она всплеснула руками, и широкие рукава её платья взметнулись, точно крылья рассерженной птицы. — Боги, Аксария, ну ты и дурная, — выдохнула принцесса, переходя на тот самый доверительный тон, за которым всегда следует жесткая правда. — Зачем ты вообще напялила это... это недоразумение?! Аксария резко обернулась. — А что мне оставалось делать, Поллиана? — в её голосе послышалось отчаяние вперемешку с яростью. — Если бы я вышла к нему в закрытом бархате, он бы до конца жизни издевался над моей трусостью. А в этом... Она брезгливо поморщилась. — В этом он праздновал мое поражение. Поллиана остановилась у самых дверей, сложив руки на груди, и посмотрела на Аксарию так, будто та была нерадивой ученицей септы.  — Иди в свои покои и доставай из сундуков самое тяжелое, самое закрытое и самое добросовестное платье, которое ты привезла из Простора. Никаких открытых плеч, никаких золотых змеек на вырезе. Аксария на мгновение замерла, представляя, каково будет сидеть в плотном бархате при дорнийской жаре. — Ты хочешь, чтобы я задохнулась? — тихо спросила она, хотя в глубине души уже понимала правоту подруги. — Я не хочу, чтобы сегодня вечером Гвейн задушил тебя! Или Оберина! Или вас обоих прямо на глазах у всего двора! — выпалила принцесса, всплеснув руками.  Аксария горько усмехнулась, вспоминая тяжелый, собственнический взгляд Красного Змея. Она коснулась пальцами прохладной ткани своего нынешнего платья, которое теперь казалось ей почти прозрачным под напором слов подруги. — Ты думаешь, Оберина это остановит? — тихо спросила она, глядя на массивные сундуки, в которых лежали её наряды из Хайгардена. — Он найдет, за что зацепиться, даже если я завернусь в ковер. Его издевательства не зависят от длины моих рукавов, Поллиана. Поллиана подошла вплотную и тяжело положила руки ей на плечи, заставляя смотреть прямо в глаза. — Да, — твердо отчеканила она. — Его это, может, и не остановит. Но ты, Аксария, хотя бы не будешь принимать в этом участие. Аксария глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри зарождается холодная решимость. Она подошла к самому большому сундуку и откинула тяжелую крышку. Запах лаванды и родного дома ударил в нос. — Доставай зеленое. — бросила она служанкам, указывая на платье из плотной парчи с высоким воротником, расшитым мелким речным жемчугом.  ——— Ужин был в самом разгаре. Принц Доран, укутанный в тяжелые парчовые одеяния, сидел во главе стола, его лицо оставалось непроницаемым, пока он слушал отчет Гвейна Хайтауэра о состоянии дорог в Марках. Арианна лениво ковыряла вилкой запеченный инжир, а Оберин... Оберин пил вино мелкими глотками, и его взгляд, острый, как наконечник копья, не отрывался от Гвейна. Ему было скучно слушать о королеве Алисенте и ценах на зерно, но он ловил каждое движение рыцаря, оценивая его как противника. В этот момент на террасу вышла Поллиана. Она была верна себе: черное с красным, цвета дома Таргариенов, но сегодня её платье было вызывающе закрытым по дорнийским меркам — высокий ворот-стойка, длинные узкие рукава. Она выглядела как символ власти, застегнутый на все пуговицы. Следом за ней шла Аксария. Тяжелый шелк Хайгардена изумрудного цвета глухо шуршал по мрамору. Никакого декольте, никакого намека на кожу — только жемчуг под самым подбородком и гордая осанка. У самых дверей, прежде чем ступить в круг света от факелов, Аксария притормозила и едва слышно шепнула подруге: — Я ценю твою жертву, Поллиана. Знаю, как ты ненавидишь эту духоту. Поллиана даже не повернула головы, сохраняя величественный профиль, но её голос прозвучал с явным сарказмом: — Я надеюсь, Аксария, что страдаю не просто так, а ради твоей моральной поддержки. Если я упаду в обморок от этого бархата, проследи, чтобы меня унесли красиво. Аксария не сдержала короткой, едва заметной усмешки. Это была их маленькая победа — стоять здесь, упакованными в свои традиции, назло всему этому дорнийскому бесстыдству. — Но я понимаю всю серьезность трагедии, — добавила Поллиана, и в её голосе промелькнула тень настоящей тревоги. — Если бы здесь сейчас сидел Эйрион... меня бы не спас даже саван. Аксария сглотнула, выпрямила спину и сделала шаг к столу. Оберин медленно поставил кубок. Его брови взлетели вверх, когда он увидел эту «крепость» из зеленой парчи. Гвейн же, напротив, выдохнул с таким видимым облегчением, что Тристан невольно проследил за его взглядом. Хайтауэр поднялся, приветствуя дам, и в его глазах читалось: «Слава Богам, ты снова похожа на себя». За столом повисла секундная тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и плеском фонтана где-то внизу. Арианна прищурилась, и её веер замер, едва не коснувшись кончика носа. Она перевела взгляд с черного бархата Поллианы на тяжелую изумрудную парчу Аксарии, и в её голосе прозвучало искреннее, почти детское недоумение, за которым скрывалась острая шпилька. — Леди Аксария, принцесса... — Арианна изящно повела плечом, и её собственные шелка качнулись, обнажая золотистую кожу. — Вам не жарко? Смотреть на вас сейчас — всё равно что смотреть на костер в полдень. Оберин негромко хмыкнул, прижимая кубок к губам. Его глаза хищно блеснули. Он явно наслаждался моментом. — Вы выглядите... монументально, — подхватил он, и его голос прозвучал как бархатный рык. — Слишком официально для простого ужина в кругу друзей, не наодите, Сир Гвейн? Гвейн, который до этого момента с гордостью смотрел на Аксарию, медленно повернул голову к Оберину. Его лицо осталось непроницаемым, но рука на столе чуть сжалась в кулак. — В Хайтауэре и Хайгардене ценят достоинство выше прохлады, принц, — отчеканил Гвейн, глядя Оберину прямо в глаза. — Леди Аксария выглядит именно так, как подобает женщине её статуса, представляющей свой дом. Аксария почувствовала, как под тяжелым платьем по спине пробежала струйка пота, но она даже не моргнула. Она перевела взгляд с Арианны на Оберина и ослепительно улыбнулась — той самой холодной, безупречной улыбкой. — Благодарю за заботу, принцесса Арианна, — голос Аксарии был ровным и чистым. — Но холод Хайгардена всё еще живет в моем сердце. Мне совсем не жарко. Поллиана лишь едва заметно кивнула, поддерживая подругу, и потянулась к кубку с водой, стараясь не выдать, что её собственный воротник-стойка уже начинает казаться ей петлей. За столом воцарилась видимая гармония: Доран Мартелл неспешно перечислял достоинства хайгарденских вин и зерна, отдавая дань уважения щедрости Тиреллов. Слуги бесшумно подносили блюда с пряным ягненком и ледяным шербетом, но для Аксарии этот ужин превращался в пытку инквизиции. Гвейн, сидевший по правую руку от неё, чуть наклонился, делая вид, что поправляет приборы. Его голос был едва слышным шепотом, предназначавшимся только ей. — Тебе жарко, Аксария. — сказал он, и в его тоне слышалось не издевательство, как у дорнийцев, а искренняя тревога. Аксария на мгновение замерла с вилкой в руке. Она почувствовала, как капелька пота медленно катится между лопатками под слоями подкладки. Она с трудом сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. — Да, — выдохнула она, не поворачивая головы, чтобы не привлечь внимание Оберина, который, она была уверена, читал по губам. Гвейн нахмурился. Он бросил быстрый взгляд на её наглухо закрытую шею и тяжелые рукава, которые в этом климате выглядели как смертный приговор. Его рука под столом на секунду накрыла её ладонь — его пальцы были горячими, но это было родное, защищающее тепло. — Зачем ты вышла... в этом? — в его шепоте прорезалось недоумение. — Поллиана сказала, что Дорн меняет людей, но я не думал, что ты решишь изображать из себя септу посреди пустыни. — Думала, будет прохладнее... — прошептала Аксария, и в её голосе промелькнула едва заметная дрожь, которую Гвейн уловил мгновенно. Он прищурился, его взгляд стал жестким. Он хотел было возразить, напомнить ей, что в Дорне прохладно бывает только в склепах, но Аксария уже профессионально «соскочила» с темы. Она резко выпрямилась, разжимая руку под скатертью, и с безупречной улыбкой повернулась к главе стола. — Вы абсолютно правы, принц Доран, — её голос зазвучал чисто и звонко, перекрывая шепот Гвейна. — Плоды Хайгардена в этом году особенно сочные. Мой дядя лично следил за отправкой лучших сортов персиков и дынь для вашего стола. Он всегда говорил, что ничто так не скрепляет дружбу между нашими домами, как сладость, которую можно разделить. Оберин, услышав про «сладость», которую можно разделить, едва заметно приподнял бровь и бросил на Аксарию многозначительный взгляд, полный иронии.  — О, мы ценим это, леди Аксария, — мягко ответил Доран, его голос был тихим, но властным. — Дары вашего дяди будут приняты с должным почетом. Как и ваше пребывание здесь. Гвейн в это время сидел напряженный, как натянутая струна. Он чувствовал, что за этими разговорами о персиках и мире скрывается что-то гнилое. Он перевел взгляд на Оберина, который лениво крутил в пальцах нож для фруктов, и его челюсть сжалась. — Надеюсь, — холодно вставил Гвейн, прерывая Дорана, — что леди Аксарии здесь оказывают не меньший почет, чем её дарам. Старомест и Хайгарден очень трепетно относятся к безопасности своих цветов. Оберин медленно откинулся на спинку кресла, и на его губах заиграла та самая хищная, предвкушающая усмешка. Он перевел взгляд с напряженного плеча Гвейна на жемчужный воротник Аксарии и уже открыл рот, чтобы вставить свою язвительную ремарку про «ночных птиц» или «щедрость дорнийских спален»... Но Поллиана, сидевшая с прямой спиной, как истинная дочь дракона, среагировала мгновенно. Она звонко поставила кубок на мрамор стола, перекрывая голос Змея. — Не волнуйтесь так, Сир Гвейн, — её голос прозвучал как удар хлыста, чистый и уверенный. — Дорн действительно умеет удивлять гостей. Он щедр и едой, и приемами, и... — она сделала крошечную, почти издевательскую паузу, глядя прямо в глаза Оберину, — богатым выбором тканей. Нам здесь предложили столько шелка, что хватило бы обернуть весь Хайгарден. Аксария на мгновение перестала дышать. Поллиана же, не теряя самообладания, слегка склонила голову в сторону Оберина, чьи глаза в этот момент вспыхнули нескрываемым восторгом от её дерзости. — Прошу прощения, Принц Оберин, что прервала вас, — добавила она с безупречной светской улыбкой, в которой сквозила чистая сталь. — Просто не могла не поделиться своими впечатлениями... Вы ведь именно это хотели сказать? Оберин был вне себя от удовольствия. Эта сцена — то, как Аксария плавится в своем монументальном платье, пытаясь сохранить лицо для своего рыцаря, и то, как Поллиана бросается на амбразуру, — была для него лучшим развлечением за весь год. Он не разозлился. Напротив, он оценил этот маневр. — Именно так, принцесса, — промурлыкал Оберин, салютуя ей кубком. — Я хотел сказать, что Дорн всегда дает гостям то, в чем они нуждаются. Кому-то нужны свитки и мир... а кому-то просто нужно немного больше «ткани», чтобы скрыть то, что рвется наружу. Он бросил быстрый, обжигающий взгляд на Аксарию, от которого у неё потяжелели веки. Гвейн перевел подозрительный взгляд с Поллианы на Оберина. — Рад, что мы понимаем друг друга, — холодно отозвался Хайтауэр, хотя его рука всё еще лежала на рукояти меча под столом. Аксария на мгновение перевела взгляд на Гвейна. Она видела, как на его шее бьется жилка от напряжения, и как он до белизны сжал пальцы на кубке. Ей хотелось коснуться его лица, успокоить, сказать, что всё это — лишь дорнийский морок, но тяжелая парча платья напоминала ей о дистанции, которую она обязана держать. Тристан, сидевший рядом с Поллианой, лениво отодвинул тарелку с оливками. Он наблюдал за этой немой сценой с проницательностью, которой позавидовал бы сам Доран. Он видел, как Гвейн смотрит на Аксарию, и как Аксария буквально прячется в эти метры хайгарденского шелка от липких воспоминаний о прошлой ночи. — Знаете, принцесса, — негромко произнес Тристан, наклоняясь к Поллиане так, чтобы его услышала только она. — Я могу понять леди Аксарию. Иногда ткани — это единственный способ забаррикадировать дверь, которую уже взломали. И я вижу, кто держит ключ от этой двери... и это явно не мой дядя. Он бросил короткий взгляд на Гвейна и понимающе усмехнулся. — Но вы? — Тристан вопросительно выгнул бровь, оглядывая закрытый наряд Поллианы. — Для меня загадка, зачем вы добровольно согласились на эту пытку жарой. Вам ведь не от кого прятаться, верно?  Поллиана на мгновение замерла, прижимая кубок к губам. Она вдруг осознала, что впервые за долгое время тень Эйриона, вечно стоящая у неё за спиной с его холодным контролем, отступила. — Не от кого, Тристан, — ответила она, и в её голосе прорезалась та самая дерзкая нотка, которую в Королевской Гавани сочли бы опасной. — Я надену то, что захочу. И сегодня я захотела быть поддержкой для подруги. Тристан лишь коротко усмехнулся, смакуя её ответ так же медленно, как пряное вино в своем бокале. — Вы очень... наблюдательны, принц, — Поллиана прищурилась, изучая его молодое, но уже пугающе проницательное лицо. — И смелы. Выносить такие доводы о Сире Гвейне и леди Аксарии прямо здесь, за столом... Тристан прервал её коротким цоканьем языка, покачивая головой. В его жесте было столько же истинно дорнийского высокомерия, сколько и мудрости. — Им не скрыть этого, принцесса. Такое всегда видно людям. А если не видно — значит, ничего настоящего в этом нет, и скрывать, по сути, нечего. Поллиана на секунду забыла о жаре. Слова принца ударили в самую цель. Она задумалась, переводя взгляд на Аксарию, которая сидела рядом с Гвейном, прямая как струна, но всё равно неуловимо «тянулась» к нему всем своим существом. — Если всё настоящее, — продолжил Тристан, понизив голос до интимного полушепота, — ты не скроешь этого ни в одном жесте, ни в едином случайном взгляде. Даже за десятью слоями вашего хайгарденского шелка. Поллиана медленно повернула голову к нему, и в её фиалковых глазах заплясали опасные огоньки. — Мне присмотреться к вашим взглядам, Тристан? — с вызовом бросила она, пытаясь перехватить инициативу в этой игре. — Что же они скрывают под этой вежливой улыбкой принца? Тристан не отвел глаз. Напротив, он подался чуть вперед, так что аромат сандала и дорнийских специй, исходивший от его кожи, стал почти осязаемым. — Пока что я смотрю только на вас, принцесса, — ответил он с такой обезоруживающей прямотой, что Поллиана почувствовала, как к щекам приливает жар, который невозможно было списать на плотный бархат наряда. — И, поверьте, мне совсем нечего скрывать. Поллиана не отвела взгляд. Напротив, она подалась чуть вперед, так что расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Она смотрела Тристану прямо в глаза, и в этом фиалковом омуте плескался вызов, смешанный с внезапным, острым любопытством.  И тут, словно поддавшись секундному порыву, Поллиана мельком, на долю мгновения, опустила взгляд на его губы. Это было почти неуловимо, движение ресниц, крошечный акцент, но для Тристана это прозвучало громче, чем крик. Принц мгновенно перехватил этот взгляд. Его зрачки расширились, а на губах заиграла та самая торжествующая, чисто мартелловская усмешка. Тристан медленно отстранился, возвращаясь в свое кресло, но не разрывая зрительного контакта. В его жесте было столько ленивого превосходства и обещания, что Поллиана невольно сжала пальцы на ножке кубка. Аксария, сидевшая рядом, на мгновение отвлеклась от Гвейна и заметила эту искру между подругой и Тристаном. Она удивленно приподняла бровь, но промолчала — у неё самой под столом рука Гвейна сжималась всё сильнее, требуя ответов. Оберин, конечно, тоже всё видел. Он перевел взгляд с Тристана на Поллиану и весело подмигнул племяннику, явно одобряя его выбор «цели» на этот вечер. ——— Слуги начали уносить последние блюда, и над террасой повисла та особенная тишина, которая бывает только после долгого и напряженного сражения — пусть даже словесного. Доран Мартелл первым подал знак, что вечер окончен. Аксария поднялась, чувствуя, как тяжелая парча платья за эти часы превратилась в настоящие вериги. Она грациозно склонила голову, стараясь не выдать, как сильно у нее дрожат колени от усталости и жары. — Благодарю за гостеприимство, Принц Доран. — произнесла она, вкладывая в последнее слово весь двойной смысл своих мучений. Поллиана встала следом, бросив на Тристана прощальный, странно затуманенный взгляд, который тот поймал с торжествующей усмешкой. — Доброй ночи, принцесса Арианна, принц Тристан, — официально добавила Поллиана, и её голос прозвучал на удивление твердо для человека, который только что чуть не сгорел в бархате. Мартеллы начали обмениваться любезностями, желая гостям спокойного сна. Гвейн уже сделал шаг к Аксарии, его рука почти коснулась её локтя, чтобы собственническим жестом увести её прочь от этого змеиного гнезда. Он уже видел впереди прохладу коридоров и тишину, в которой он наконец-то вытрясет из неё правду. Все уже направились к выходу, когда тишину разорвал ленивый, тягучий голос Оберина. Он единственный остался сидеть, вальяжно развалившись в кресле и рассматривая остатки вина на дне своего кубка. — Сир Гвейн... — бросил он в спину уходящему рыцарю. Гвейн замер, и Аксария почувствовала, как воздух между ними мгновенно наэлектризовался. Хайтауэр медленно обернулся, его лицо превратилось в каменную маску. — Выпейте со мной, — Оберин поднял глаза, и в них был  только чистый, концентрированный вызов.  Аксария застыла в дверях, вцепившись пальцами в косяк. Гвейн стоял неподвижно, его широкие плечи в дорожном дублете казались каменными на фоне заходящих звезд. Он почувствовал, как Аксария вздрогнула рядом, и как её пальцы судорожно сжали косяк двери. — Принц Оберин, — голос Аксарии прозвучал чуть выше обычного, выдавая её нервозность. — Сир Гвейн едва с дороги... он не спал несколько ночей и, боюсь, слишком устал для долгих тостов. Ему нужен отдых, а не дорнийское вино. Она попыталась потянуть его за рукав, надеясь увести за собой в спасительную тень коридоров, но Гвейн не шелохнулся. Он медленно повернул голову к ней, и в его взгляде Аксария увидела ту самую стальную решимость, которая делала его лучшим рыцарем Староместа. Он мягко накрыл её руку своей, успокаивающе сжав пальцы. — Всё в порядке, Акси, — тихо, но твердо произнес он, и от этого сокращенного имени у неё потеплело в груди, несмотря на ужас ситуации. — Пара кубков с принцем не свалят меня с ног. Оберин, наблюдая за этой сценой, расплылся в такой широкой и довольной улыбке, что Аксарии захотелось закричать. Он отсалютовал ей полупустым кубком, вальяжно откинувшись в кресле. — Ступайте, леди Аксария, — промурлыкал Змей, и в его голосе слышалось торжество охотника, загнавшего дичь в угол. — Мы с Сиром Гвейном найдем общий язык. У нас ведь так много общего... интерес к истории, к политике... Аксария сглотнула комок в горле. Она видела, как Оберин провожает её взглядом — долгим, липким, изучающим её от затылка до самого подола тяжелого платья. Он смотрел на неё как на трофей, который он временно выпустил из рук, чтобы поиграть с её защитником. Поллиана, видя, что дело дрянь, осторожно обняла Аксарию за плечи, увлекая её прочь с террасы. — Идем, — шепнула принцесса. — Гвейн не маленький мальчик, Аксария, он справится. Аксария сделала шаг в темноту коридора, чувствуя, как за спиной слышится звон кубков и первый, обманчиво дружелюбный смех Оберина. Как только тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отрезая их от звуков террасы, Аксария сорвалась. Она вцепилась пальцами в свои виски, едва не выдирая жемчужины из прически, и заметалась по комнате, как раненая лань. Тяжелый шлейф хайгарденского платья мешался под ногами, делая её движения еще более лихорадочными. — Боги, за что? За что мне всё это?! — выдохнула она, и в её голосе было столько чистого отчаяния, что Поллиана невольно вздрогнула. Принцесса быстро подошла к ней и с силой схватила за плечи, заставляя остановиться. — Аксария, спокойнее! Дыши! Ты сейчас сама себя в гроб загонишь раньше, чем они допьют первый кувшин, — Поллиана встряхнула её, пытаясь вернуть подругу в реальность. — Он только приехал, Поллиана! — Аксария вскинула на неё глаза, в которых блестели слезы ярости. — Только сегодня! Он проделал весь этот путь ради мира, ради меня... А теперь Оберин расскажет ему всё! Он разрушит всё, что Гвейн обо мне думал, одним своим ядовитым языком! — Ему нечего рассказывать, Аксария! — отрезала Поллиана, хотя сама чувствовала, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия. — Ничего не было! Ты просто стояла в совятне, ты просто была в дурацком платье! — Гвейн... он другой, Поллиана! — Аксария вырвалась и закрыла лицо руками. — Оберин обязательно расскажет ему о том платье... Он выдумает детали нашей встречи в совятне, он припишет мне взгляды, вздохи, слова, которых я не говорила! Он заставит Гвейна поверить, что я... что я наслаждалась его вниманием! Поллиана тяжело вздохнула и начала расшнуровывать воротник подруги, понимая, что та сейчас просто задохнется от жары и паники. — Послушай меня, — тихо сказала принцесса. — Гвейн любит тебя. Он не променяет годы доверия на пьяный бред Змея. Аксария горько усмехнулась, чувствуя, как по щеке катится первая горячая слеза. — Я ухожу… мне нужно… — Аксария не договорила, голос сорвался на высокой ноте. Она прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать всхлип, который уже рвался из груди. Тяжелая изумрудная парча шуршала по камню, как будто сама земля под ней стонала от этого напряжения. Поллиана лишь молча кивнула, видя, как в глазах подруги отражается чистый, неразбавленный страх. — Хорошо… Иди, — тихо ответила принцесса. Аксария резко развернулась и почти побежала вглубь коридора, скрываясь за массивными дверями своих покоев. Поллиана осталась стоять одна в полумраке, освещаемая лишь редкими факелами.  Она смотрела вслед ушедшей подруге, чувствуя, как внутри неё самой закипает глухая ярость на Оберина и весь этот проклятый Дорн с его играми. Шорох легких шагов за спиной заставил её вздрогнуть. Она не обернулась — по запаху сандала и тому особому ощущению опасности, которое исходило от этого человека, она уже знала, кто это. Тристан подошел почти вплотную, остановившись так близко, что Поллиана кожей почувствовала исходящее от него тепло. — Ваша подруга бежит от призраков, принцесса. — негромко произнес он, и в его голосе не было издевки, только странное, тягучее спокойствие. Поллиана медленно обернулась, её лицо было бледным и холодным, как лунный камень. Она посмотрела Тристану прямо в глаза, пытаясь найти в них хоть каплю сочувствия, но видела лишь отражение собственного беспокойства. — Она бежит не от призраков, Тристан, — отчеканила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А от яда твоего дяди. Который он сейчас вливает в уши человеку, не заслужившему ни капли этой дорнийской грязи. Он  сделал ещё шаг, сокращая расстояние так, что Поллиана невольно уперлась спиной в холодный камень стены. Его улыбка стала шире, приобретая тот самый опасный оттенок, который бывает у людей, знающих о тебе слишком много. — Дорнийской грязи, принцесса? — переспросил он, и его голос понизился до вкрадчивого шепота. — Вы так яростно защищаете честь Хайтауэра от яда Оберина, но скажите мне... Мы действительно хотим поиграть в игру «Чей дядя хуже»? Поллиана открыла рот, и на языке уже закипала едкая отповедь о том, что Деймон хотя бы не прячет свои клыки за медовыми речами. Она была готова напомнить ему, что драконье пламя очищает, а дорнийский яд лишь заставляет гнить заживо... Но Тристан, не дав ей вымолвить ни слова, внезапно изменил позу. Все его опасное напряжение испарилось, уступив место безупречной, почти издевательской галантности. Он чуть отстранился, давая ей пространство, и изящным жестом подал свой локоть. Поллиана замерла, прижатая спиной к холодному камню. Она вопросительно вскинула брови, глядя на его руку так, будто это была живая змея, готовая вцепиться ей в запястье. — Прогуляемся, принцесса? — мягко произнес Тристан, и в его голосе теперь не было ни капли той желчи, что секунду назад отравляла воздух. — В Садах сейчас поют цикады. Поллиана сглотнула, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она посмотрела на его локоть, потом снова в его темные, непроницаемые глаза. Она понимала, что идти с ним — значит добровольно войти в логово зверя, но оставаться здесь, в этом душном коридоре, было еще невыносимее. — Сначала вы обливаете грязью мою семью, а теперь зовете смотреть на звезды? — выдохнула она, но всё же медленно положила пальцы на его локоть.  — Звезды — это лишь декорации. — Тристан накрыл её ладонь своей, слегка сжав пальцы, и повел прочь от покоев Аксарии. — Идемте, Поллиана.  Звуки пиршества и звон кубков остались где-то далеко позади, отрезанные тяжелыми каменными арками и густой зеленью. Здесь, в низине сада, царила оглушительная природная тишина, нарушаемая лишь ритмичным стрекотом цикад и далеким рокотом моря. Воздух был прохладным, но сухим, и Поллиана наконец-то позволила себе сделать глубокий вдох, не чувствуя, как воротник платья впивается в горло. Они остановились у широкой каменной скамьи, вырубленной прямо в скале и укрытой пышными кустами «ночной красавицы». Тристан галантно подождал, пока принцесса присядет, расправляя тяжелые складки своего черно-красного наряда, а затем опустился рядом. Но не слишком близко — ровно на том расстоянии, которое заставляет кожу гореть от ожидания. — Здесь нет ушей, Поллиана, — тихо произнес он, глядя не на неё, а на серебряную дорожку луны в море. — Только мы и боги, если они вообще заглядывают в Дорн по ночам. Поллиана сложила руки на коленях, стараясь сохранить ту самую «драконью» осанку, которая всегда была её щитом. — И зачем мы здесь, Тристан? — её голос прозвучал мягче, чем она планировала. — Чтобы я не мешала вашему дяде потрошить душу сира Гвейна? Тристан медленно повернул к ней голову. В лунном свете его лицо казалось отлитым из темной бронзы, а глаза — двумя бездонными колодцами. — Вы удивительная, — вместо ответа произнес он, и в его голосе послышалось искреннее, почти болезненное восхищение. — Сидите здесь, в этом коконе из бархата, защищая подругу, которая сама себя загнала в ловушку. Поллиана замерла, не зная, что ответить. Его слова проникали под её броню гораздо глубже, чем любые оскорбления. — Вы так боитесь за честь Аксарии, — продолжил Тристан, и в его голосе проскользнула странная, почти покровительственная нежность. Он смотрел на то, как судорожно сжались пальцы Поллианы на ткани платья. — Но её честь... она вовсе не под угрозой, принцесса. Поллиана вспыхнула мгновенно. Фиалковые глаза сверкнули гневом, а спина выпрямилась так, будто она проглотила меч. — Не под угрозой?! — её голос сорвался на свистящий шепот, полный ярости. — Он не просто угрожает её чести, Тристан, он собирается выпотрошить её и выставить на всеобщее обозрение ради забавы! Она уже была готова вскочить со скамьи, чтобы бежать обратно на террасу и прекратить этот кошмар, но Тристан вдруг негромко, бархатисто рассмеялся. Этот смех был таким неуместным и спокойным, что Поллиана замерла на полудвижении, ошарашенно глядя на него. — Тш-ш-ш, — Тристан приложил палец к своим губам, призывая её к тишине, и его глаза весело заблестели в лунном свете. — Тише, яростная принцесса. Вы всё еще судите Дорн по законам септ и рыцарских романов Хайгардена. Он чуть наклонился к ней, так что его плечо почти коснулось её плеча, затянутого в тяжелый бархат. — Послушайте меня внимательно, — его голос стал серьезным, но мягким. — Оберин не станет бесчестить Аксарию перед Гвейном. Зачем ему это? Чтобы Гвейн возненавидел её? Нет. Тристан усмехнулся, глядя на то, как гнев Поллианы медленно сменяется замешательством. — Оберин не расскажет ничего, что сделало бы её «падшей» в глазах вашего рыцаря. Он просто напомнит Гвейну, что пока тот скакал по пыльным дорогам, его Роза здесь дышала полной грудью, смеялась и носила платья цвета солнца. Честь — это то, что вы сами придумали, чтобы держать женщин в клетках.  Поллиана резко дернула плечом, сбрасывая наваждение его близости. Её глаза полыхали фиалковым пламенем, а голос дрожал от сдерживаемого возмущения. — И зачем Гвейну знать об этом?! — почти выкрикнула она, хотя вокруг была лишь тишина сада. — Чтобы он злился? Чтобы он ревновал до безумия? Что в этом хорошего, Тристан?! Ты хочешь, чтобы они разругались в первую же ночь его приезда? Тристан не шелохнулся. Он продолжал смотреть на неё с тем самым раздражающе-спокойным видом, который бывает у людей, знающих финал пьесы. — Чтобы он не забывал, Поллиана... — Тристан сделал паузу, и его голос стал похож на шёлк, скользящий по коже. — ...что Аксария — не его. Она не его собственность, не его ваза из Староместа, которую можно поставить на полку и уехать воевать. Она — женщина. Поллиана снова вспыхнула, её щеки запылали под лунным светом. Она уже открыла рот, чтобы выдать тираду о рыцарстве, долге и святости союза, но Тристан перехватил инициативу, подавшись вперед. — Поллиана! — он произнес её имя с такой силой, что она невольно замолчала. — Если он злится — он дурак, который не видит, какое сокровище перед ним. Если он ревнует — это лишь отличный повод для него не расслабляться. В любви нельзя засыпать, принцесса. — Это игры, Тристан! — отчеканила она, пытаясь вернуть себе почву под ногами. — Игры, интриги, яд... Это не любовь. Любовь — это доверие, это тишина и уверенность в завтрашнем дне. А то, что предлагаешь ты — это хаос. Тристан усмехнулся, и на этот раз в его улыбке было столько мужской уверенности, что Поллиане стало не по себе. Он протянул руку и на этот раз не коснулся её платья, а едва ощутимо провел тыльной стороной ладони по её щеке, убирая выбившийся локон. — Это подогрев чувств, если пожелаешь, принцесса, — он наклонился к самому её уху, так что она почувствовала жар его дыхания. — Оберин просто подбросил немного дров в их пресный костер. Если Гвейн настоящий мужчина, он выйдет с этой террасы не в ярости, а с желанием сорвать с неё всё это изумрудное золото и напомнить ей, чья она на самом деле. Разве это плохой финал для вечера? Поллиана вспыхнула так ярко, что, казалось, её щеки могли бы осветить этот сад не хуже луны. Жар прилил к лицу мгновенно, и даже душный бархат платья перестал казаться главной проблемой. Её сердце забилось где-то в самом горле, мешая вытолкнуть слова. — Да как ты смеешь! Тристан! Это… это возмутительно! — выпалила она, резко отстраняясь. — Как ты можешь… так говорить? О леди?! О сире Гвейне?! Тристан лишь тихо, по-доброму рассмеялся, откидываясь на спинку скамьи. Этот смех был таким естественным, будто они обсуждали погоду, а не то, как рыцарь будет срывать парчу с её лучшей подруги. — Что «это», принцесса? — промурлыкал он, наблюдая за её замешательством с нескрываемым удовольствием. Поллиана запнулась, открыв рот, но так и не найдя аргументов. Она никогда, ни на секунду не позволяла себе зайти в мыслях так далеко: представить их вместе, в темноте спальни, без всех этих чертовых слоев одежды. А Тристан… для него это было так же очевидно, как то, что солнце встает на востоке. — Ты… ты просто невыносим, — наконец выдавила она, стараясь не смотреть ему в глаза, потому что там плясали слишком красноречивые чертики. — В твоей голове только… это? Ты хоть понимаешь, что Гвейн — человек чести? Он не станет… «напоминать» ей что-либо в таком ключе, пока они не связаны узами брака перед Семи Богами! Тристан снова усмехнулся, подаваясь вперед и ловя её взгляд. — О, Поллиана, — его голос стал тише и еще интимнее. — Семеро Богов сейчас спят в Королевской Гавани. Тристан наклонился еще ближе, так что край его темного кафтана коснулся её колена. В воздухе между ними, казалось, можно было высекать искры — настолько плотным стало напряжение. Его голос вибрировал у самого её уха, низкий и уверенный, не оставляющий места для возражений. — И уже поздно для сказок, Поллиана, — выдохнул он, и его взгляд скользнул по её губам, прежде чем снова впиться в фиалковые глаза. — Оставь эти баллады о платонических вздохах септонам. Поллиана почувствовала, как по спине пробежал холодок, а потом всё тело обдало жаром. Она сжала губы, стараясь, чтобы её взгляд остался холодным и отстраненным. — Ты… ты не можешь знать этого наверняка, — наконец выдавила она, но её голос прозвучал слишком тихо, почти надломленно. — Это просто твои дорнийские фантазии, Тристан.   Он медленно кивнул, и уголок его губ опустился в почти покорной улыбке. — Хорошо, Поллиана, — тихо, почти смиренно произнес он. — Раз ты так говоришь. Пусть это будут мои дорнийские фантазии. Поллиана выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. Она поудобнее перехватила подол своего тяжелого платья, стараясь вернуть себе маску ледяной принцессы. — Вот именно, — отчеканила она, стараясь, чтобы голос прозвучал твердо и убедительно. — У Гвейна и Аксарии… у них всё по-другому. Это благородное чувство, Тристан. А не то, что вы привыкли называть страстью здесь, под палящим солнцем. Они ценят… чистоту. И Оберин не имеет права… Она замолчала, заметив, что Тристан всё еще находится слишком близко. Поллиана судорожно вдохнула, стараясь не смотреть на его губы, которые были слишком близко. — За пределами Дорна... это — правильно, — упрямо повторила она, и её голос дрогнул, теряя былую сталь. — Там люди знают цену сдержанности. Там любовь не выставляют напоказ, как товар на рынке... Тристан слушал её с каким-то странным, почти нежным вниманием, не сводя глаз с её лица. — Хорошо, принцесса, — выдохнул он, и его голос вибрировал у самого её уха, заставляя кожу покрыться мурашками. — Я понял твою позицию. И раз уж мы заговорили о чистоте, благородстве и о том, что правильно... я не буду тебя целовать. Поллиана замерла, её брови взлетели вверх, а в глазах отразилось такое искреннее, почти детское недоумение, что на мгновение маска ледяной принцессы треснула и осыпалась. — Что?.. — только и смогла выдавить она, хлопая длинными ресницами. Внутри всё предательски сжалось, а в груди разлился какой-то холодный, пустой вакуум. — Почему?.. Она осеклась, осознав, как жалко и почти призывно это прозвучало в тишине сада. Щёки обожгло густым, яростным румянцем, который невозможно было скрыть даже в лунном свете. — То есть... Боги... почему ты это вообще… — она попыталась вернуть себе хотя бы крупицу достоинства, но слова застревали в пересохшем горле. — Почему ты об этом заговорил? К чему ты… Тристан не дал ей договорить. Он лишь коротко, торжествующе усмехнулся, любуясь её полной растерянностью и тем, как дрожат её губы, когда она пытается спорить. Он вдруг резко подался вперед, нарушая все свои «обещания» и её границы одним мощным движением. Он не стал спрашивать разрешения. Его ладони, горячие как песок пустыни, обхватили её лицо, заставляя закинуть голову назад, и он поцеловал её. Это не был поцелуй рыцаря, просящего благословения. Это было нападение. Жадное, властное, со вкусом запретной свободы, которую Поллиана так долго подавляла в себе ради Эйриона и приличий. Его губы требовали, сминали, обжигали, выбивая из неё все мысли о «правильности». Поллиана ахнула, и этот короткий, судорожный вдох стал концом её обороны. Она почувствовала, как её пальцы судорожно впились в ткань его кафтана, вместо того чтобы оттолкнуть.  Как только Тристан почувствовал, что Поллиана перестала сопротивляться и её губы судорожно раскрылись навстречу его напору, он перестал сдерживаться. Это был не поцелуй — это была капитуляция всех её северных приличий перед дорнийским голодом. Он потянул её на себя, сокращая последние крохи пространства, так что её грудь в жестком корсете с силой впечаталась в его грудную клетку. Поллиана всхлипнула прямо ему в губы, и этот звук, полный растерянности и жажды, окончательно сорвал у Тристана тормоза. Его язык ворвался в её рот, властно и глубоко, заставляя её задохнуться от этой внезапной, почти болезненной близости. Его рука, горячая, как раскаленный песок, сорвалась с её затылка и грубо скользнула вниз по спине, сминая тяжелый бархат платья. Он прижал её к себе за талию так сильно, что она почувствовала жесткую линию его бедер сквозь все слои своих юбок.  Поллиана выгнулась в его руках, её пальцы судорожно впились в его плечи, ногти вонзились в ткань кафтана, пытаясь найти опору. Тристан не отрывался от её губ, буквально выпивая её дыхание. Его вторая рука нашла её челюсть, жестко фиксируя голову, пока он вжимал её в каменную спинку скамьи. Поллиана чувствовала жар его кожи даже через одежду, чувствовала, как его колено настойчиво втиснулось между её бедрами, приподнимая тяжелую парчу и заставляя её вскрикнуть в его рот. — Т-тристан! — она попыталась отстраниться, выдохнув это имя прямо ему в губы, её шепот сорвался на возмущенное шипение. — Это уже... Она уперлась ладонями в его грудь, пытаясь восстановить хотя бы сантиметр дистанции, но он даже не шелохнулся. — Что «уже», принцесса? — Тристан усмехнулся, и эта усмешка была такой порочной и уверенной, что у Поллианы перехватило дыхание. — Уже неприлично? Поллиана судорожно вздохнула. Её взгляд метался от его темных глаз к губам, которые всё еще блестели от их поцелуя. Она видела эту дерзкую ухмылку и понимала, что проигрывает по всем фронтам. Она впилась в его губы с какой-то отчаянной яростью, обрывая его смех. Это был уже не просто ответ на его напор — это был её собственный вызов. Поллиана запустила пальцы в его темные волосы, притягивая его к себе так сильно, будто хотела срастись с ним кожей. Она больше не спорила. Она просто хотела чувствовать этот жар, это колено между своих ног и эту спокойную, убивающую всякую волю уверенность Тристана Мартелла. Они прерывисто дышали друг другу в губы, их общая, тяжелая одышка была единственным звуком в этой части сада, пока Тристан, наконец, медленно не отстранился. Но он не отпустил её. Его руки скользнули вниз, крепко обхватывая её за талию, а лоб уперся в её лоб, объединяя их в одном пространстве тишины. Поллиана сидела неподвижно, прижавшись к нему, чувствуя, как её сердце колотится в бешеном ритме о его грудную клетку. Её фиалковые глаза были широко открыты, но взгляд был затуманен, блуждая где-то в тенях арок. Она больше не была «стеной» для подруги — она была просто девушкой, которая только что отдала всё своё «правильно» дорнийскому принцу. Тишина сада казалась оглушительной после того шторма, что они только что устроили. Поллиана медленно, будто выходя из транса, сфокусировала взгляд на Тристане. На её губах, всё еще влажных и припухших от его напора, вдруг расцвела слабая, почти соучастная улыбка. Она коротко усмехнулась своим мыслям и тут же отвела взгляд в сторону, пряча вспыхнувшие щеки в тени своих волос. Но Тристан не собирался давать ей убежище. Он мягко, но настойчиво коснулся пальцами её подбородка, заставляя её снова встретиться с его темным, искрящимся взглядом. Его улыбка была полна такого нескрываемого торжества и нежности, что у Поллианы снова перехватило дыхание. Он медленно наклонился и запечатлел невесомый, обжигающий поцелуй в самый уголок её губ, закрепляя свою победу. Затем он плавно, с чисто дорнийской грацией, поднялся на ноги. Поправив свой камзол, Тристан протянул ей руку, ладонью вверх, и в его глазах снова заплясали те самые насмешливые чертики. — Не посмею больше задерживать вас в ночи, принцесса, — произнес он, и в его голосе сквозила такая неприкрытая ирония, что Поллиана едва не прыснула. — Это ведь... совершенно неправильно. А мы здесь, в Солнечном Копье, только и делаем, что печемся о вашем благородном спокойствии. Поллиана снова усмехнулась, на этот раз уже смелее и открытее. Она посмотрела на его протянутую ладонь — ту самую, которая еще минуту назад не знала никаких границ — и уверенно вложила в неё свою руку. ——— Аксария мерила шагами комнату, и тяжелый шелк её ночного платья шуршал по коврам, как рассерженная змея. Она остановилась у окна, вцепившись пальцами в каменный подоконник так сильно, что костяшки побелели. Дорнийская ночь снаружи казалась ей душной, липкой и полной скрытых угроз. Она вспомнила, как Гвейн смотрел на неё за столом — с этой его вестеросской преданностью, с верой в то, что их «грязный секрет» надежно спрятан под слоями приличий. Но здесь, в Солнечном Копье, секретов не существует. Аксария резко обернулась на звук двери, сердце подскочило к самому горлу. Она подошла к двери, но рука застыла в паре сантиметров от задвижки. Пальцы мелко дрожали. В голове роились самые жуткие картины: Гвейн в ярости, Гвейн, который презирает её после разговора с оберином... — Открывай уже, Аксария. Голос за дверью был пугающе спокойным. В этом спокойствии для неё было больше угрозы, чем в любом скандале. Она сглотнула вязкий ком страха, прижала ладонь к груди, пытаясь унять дрожь, и медленно, скрежеща металлом, отодвинула засов. Дверь тяжело поддалась. На пороге стоял Гвейн. Свет масляных ламп из коридора падал ему на лицо, рисуя резкие тени под глазами. Он выглядел уставшим, но взгляд его был острым, как дорнийский кинжал.  Аксария сделала шаг назад, пропуская его, и тишина в комнате стала настолько густой, что её можно было резать ножом. — Ты долго... — выдохнула она, и этот звук показался ей самой жалким оправданием. — Оберин... о чем вы говорили? Гвейн медленно закрыл за собой дверь, не сводя с неё глаз. Он не спешил подходить. Вместо этого он замер на месте, медленно, почти бесстыдно осматривая Аксарию с ног до головы. Его взгляд задержался на её платье с тем самым высоким, тугим воротником, который она так и не сняла после ужина. Казалось, этот шелк душит её сильнее, чем все дорнийские тайны вместе взятые. — Ты скоро задохнешься в этом, — негромко произнес он. Голос был ровным, лишенным привычной теплоты, от чего у Аксарии по спине пробежал холодок. Она лишь коротко качнула голвой, сжимая пальцы. Нет. Она не задыхалась от платья. Она задыхалась от неизвестности. Гвейн, не дожидаясь ответа, двинулся вперед. Он не остановился перед ней, а прошел мимо, обдавая запахом терпкого вина и ночного ветра, и зашел ей за спину. Аксария застыла, чувствуя его присутствие всем телом. Его пальцы, привыкшие к мечу, а не к тонкому шелку, уверенно коснулись завязок на её спине. Один узел, второй... платье начало медленно ослабевать, но Аксария только сильнее напряглась, выпрямившись как струна. — Гвейн, это не смешно, — выдохнула она, не оборачиваясь. Голос дрожал. — Что он говорил? Гвейн продолжал свою работу, его движения были методичными и спокойными. — Мы обсуждали сорта дорнийских вин, — отозвался он буднично, будто они не сидели в гнезде змей, а гуляли по садам Хайгардена. — Он советовал попробовать урожай из Красных гор. Говорит, у них особенный привкус... земли и крови. Аксария резко обернулась к нему, удерживая руками сползающую с плеч ткань. Лихорадочный блеск в её глазах выдавал её с головой. — Что еще, Гвейн? Не лги мне. Он не звал тебя пить ради разговоров о винограде. Гвейн поднял брови, глядя на неё сверху вниз. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине глаз промелькнуло нечто темное, тяжелое. Он медленно сократил расстояние между ними, так что она снова почувствовала его жар. — А что он должен был сказать, Аксария? — спросил он вкрадчиво, почти шепотом.  — Я не знаю, — выдохнула она, качая головой. — Он мог сказать что угодно, Гвейн. Что угодно, чего я не делала и не говорила. Гвейн лишь едва заметно усмехнулся — горько и остро. — И про его подарки, которые ты «не принимала»? — вкрадчиво спросил он, и каждое слово упало как капля раскаленного свинца. — Тоже ложь, Аксария? Она замерла. Мир вокруг будто схлопнулся до этой маленькой точки между ними. Аксария медленно прикрыла глаза, чувствуя, как под веками начинает пульсировать кровь. Скрывать это дальше было бессмысленно. Гвейн стоял так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его тела, и запах выпитого вина. Он выдохнул, и этот звук был полон горького разочарования, смешанного с каким-то темным, тягучим желанием. — Покажи мне его, — тихо бросил он. Аксария нахмурилась, не понимая, и вскинула на него взгляд. В её глазах плескалось недоумение, смешанное со страхом. — Что показать, Гвейн? О чем ты... — Платье, Аксария, — перебил он её, и в его голосе прорезалась та самая ленивая, опасная мука, от которой у неё потянуло внизу живота. — Это чертово платье. Подобие его, или те пару слоев ткани, которые он тебе прислал... что бы это ни было. Его пальцы, всё еще лежащие на её плечах, едва заметно дрожали. — Он был щедр на описания, — прошептал он ей в самые губы. — Я сожгла его… — выдохнула Аксария, и этот шепот показался ей громче крика. — Гвейн… его больше нет. Она подняла на него взгляд, полный отчаянной честности. Она не хотела больше лгать. Не здесь, не в этой душной башне, где каждое слово Оберина превращалось в петлю на их шеях. — Я швырнула его в камин, как только осталась одна, — продолжала она, и её голос окреп, наполняясь горькой решимостью. — Гвейн, поверь мне… для меня это были просто куски ткани, пропитанные его издевкой. Гвейн смотрел на неё, не мигая, и в его взгляде, застывшем и тяжелом, медленно выгорала ярость, уступая место какой-то обезоруживающей пустоте. Он видел её отчаянную честность, видел, как дрожит её голос, и понимал, что эта «петля», которую сплел Мартелл, душит их обоих одинаково сильно. — Гвейн… — еще раз позвала она, и это имя сорвалось с её губ как последняя мольба, как единственный якорь в этом дорнийском безумии. И Гвейн сдался. Он не ворвался в этот поцелуй, не стал брать её штурмом. Сначала он просто коснулся её губ своими — едва ощутимо, почти невесомо, будто проверял, настоящая ли она. Это было мимолетное, дрожащее касание, от которого по коже Аксарии пробежал электрический разряд. Но уже в следующее мгновение он, словно в трансе, приоткрыл губы и глубоко, властно захватил её, заставляя весь мир вокруг окончательно исчезнуть. Его рука, тяжелая и горячая, медленно поднялась вверх. Он не просто коснулся её волос — он обхватил её голову, пальцы жестко и в то же время бережно запутались в её прическе, фиксируя этот момент, не давая ни единому сомнению просочиться между ними. Аксария почувствовала, как по телу прошла волна невыносимого, острого облегчения. Она инстинктивно свела брови, почти зажмурившись от того, как сильно и правильно это ощущалось.  Этот поцелуй перестал быть просто нежностью в ту секунду, когда Гвейн почувствовал ответную дрожь Аксарии. Он разомкнул губы, захватывая её нижнюю губу, терзая её с какой-то отчаянной, почти болезненной жаждой. Это не было грубостью ради грубости — это была его душа, которая кричала от ревности и облегчения одновременно. Его рука, запутавшаяся в её волосах, сжалась крепче, заставляя Аксарию чуть сильнее запрокинуть голову, открывая ему доступ к своей шее. Гвейн выдохнул ей в губы — это был тяжелый, рваный звук человека, который наконец-то дошел до цели после долгого изнурительного пути. В животе у Аксарии всё скрутилось в тугой, горячий узел. Это было похоже на падение в пропасть, от которого перехватывает дыхание и подкашиваются ноги. Она невольно подалась вперед, ища опору, и наткнулась на жесткий шелк его дублета. Её ладони, до этого бессильно лежавшие на его груди, теперь жили своей жизнью: пальцы впились в ткань, сминая её, пытаясь через одежду прочувствовать каждый бугорок его мышц, каждый удар его бешеного сердца. Гвейн не выдержал этой пытки расстоянием. Его свободная рука соскользнула с её плеча вниз, по изгибу талии, и плотно прижала её к себе. Он заставил её почувствовать всё: его жар, его напряжение, его абсолютную, невыносимую потребность в ней. — Развернись... — прошептал Гвейн ей в самые губы, обрывая этот рваный, дерзкий поцелуй, который уже давно переступил все границы приличия. Аксария, будто в трансе, повиновалась. Её тело, ведомое его руками, развернулось спиной к нему, и она снова почувствовала холодное дерево двери, в которую он её вжимал. Гвейн, не теряя ни секунды, подался вперед, прижимаясь к ней всем своим тяжелым, горячим телом. Он не ждал. У него больше не было терпения. Его пальцы, привыкшие к эфесу меча, теперь с небывалой, пугающей ловкостью скользнули по её спине. Узлы на платье, которые он уже начал ослаблять, поддались мгновенно. Тяжелая парча Хайгардена начала медленно, дюйм за дюймом, сползать с её плеч, обнажая её кожу прохладному ночному воздуху. — Какая жалость, что платья нет, Аксария... — прошептал он ей в самое ухо. Его голос, хриплый и сорванный, звучал так нежно, что у неё по телу прошла электрическая судорога. — Какая невыносимая жалость, что Красный Змей не увидит тебя такой... Он медленно, почти ласково, провел языком по чувствительной коже за её ухом, и Аксария невольно застонала, закидывая голову назад, на его плечо. Её платье продолжало сползать вниз, обнажая её беззащитность, её сдачу, её абсолютную верность, которую она сейчас доказывала ему не словами, а своим телом. Гвейн не остановился. Наоборот, этот жест полной капитуляции только подстегнул его. Его губы продолжили свой путь по этой натянутой, горячей линии её шеи. Он буквально вжимался лицом в её плоть, впитывая её стоны кожей своих губ. Его руки, до этого терзавшие шнуровку, теперь переместились. Одна ладонь плотно легла ей на живот, чувствуя, как там всё скручивается в тугой узел, а вторая — тяжелая, собственническая — накрыла её плечо, удерживая её. Платье уже безнадежно сползло, удерживаясь только на честном слове и на его ладонях. Тяжелая парча окончательно проиграла этот бой. Гвейн резко, но удивительно бережно развел ладони, и платье Аксарии с глухим, едва слышным шелестом опало к её ногам, собравшись у щиколоток бесполезным изумрудным кольцом. Она осталась перед ним почти беззащитной, прижатой спиной к его груди, чувствуя кожей каждую вышивку на его камзоле, каждую пуговицу, которая теперь казалась ей раскаленным металлом. Гвейн рвано выдохнул ей в затылок — это был звук человека, который наконец-то коснулся святыни. Аксария чувствовала, как его вторая рука медленно, дюйм за дюймом, ведет по её бедру, сминая тонкую ткань сорочки, поднимая её выше.  Он резко развернул ее к себе, и Аксария сдавленно вскрикнула, когда ее лопатки с силой впечатались в твердое дерево двери. Он не дал ей и секунды на вдох — его губы накрыли ее рот с такой яростью, что зубы слегка клацнули друг о друга. Это был поцелуй-захват, тяжелый, влажный, пахнущий им самим и кожей. Гвейн вцепился пальцами в ее талию, сминая податливую плоть, и сжал так сильно, что на бедрах наверняка останутся отчетливые следы его ладоней. Он подался вперед, втираясь всем своим жестким, напряженным телом в ее изгибы, и потянул Аксарию на себя, заставляя ее оторваться от двери и буквально повиснуть на нем. Она судорожно оперлась ладонями о его предплечья, чувствуя под пальцами стальные, перекатывающиеся мышцы, которые дрожали от едва сдерживаемого напора.  Гвейн рвано выдохнул ей в губы, обжигая их своим жаром, и его правая рука скользнула вниз, бесстыдно и уверенно. Он завел ладонь под сорочку, пробираясь пальцами по внутренней, самой чувствительной стороне ее бедра. Аксария невольно вскрикнула прямо ему в рот и выгнулась дугой, когда его подушечки начали гладить нежную кожу, поднимаясь все выше. Она чувствовала каждое движение его суставов, каждый нажим, от которого по ногам пробегала электрическая судорога. Он не отрывался от ее губ, продолжая терзать их, пока они пятились к кровати. Гвейн толкал ее перед собой, не разрывая этого тесного, потного контакта, пока край матраса не ударил ее под колени.  Гвейн навис над ней, вжимаясь коленями в мягкий матрас по обе стороны от ее бедер. Он тяжело дышал, и этот звук — рваный, горячий — заполнял всё пространство между ними. Его пальцы, всё еще подрагивающие от напряжения, скользнули к завязкам ее тонкой сорочки на груди. Он не рвал ткань, нет, он развязывал ее с пугающей медленностью, глядя Аксарии прямо в глаза, заставляя ее проживать каждую секунду этого ожидания. Когда ткань наконец разошлась, Гвейн накрыл ее грудь ладонями. Его кожа была грубой, мозолистой от меча, и этот контраст с ее мягкостью заставил Аксарию судорожно выдохнуть, выгибая спину навстречу его рукам. Гвейн низко наклонился, его губы прошлись по ее ключицам, оставляя влажные, обжигающие следы, а зубы осторожно, на грани боли, прихватили чувствительную кожу. — Я скучал по тебе... — прохрипел он ей в ложбинку между грудей, и его голос вибрировал прямо в ее теле. Он спустился ниже, его ладони сжимали ее талию, пальцы впивались в кожу, оставляя розовые пятна. Аксария задыхалась, ее руки запутались в его золотистых волосах, она тянула его к себе, не в силах больше терпеть эту дистанцию. Когда его губы нашли ее сосок, она вскрикнула, откидывая голову на подушки, и ее пальцы с силой сжали его затылок. Гвейн резко подался вперед, заставляя ее ноги разойтись и обхватить его за талию. Он чувствовал, как она дрожит под ним, как ее тело буквально умоляет о большем. Его рука скользнула вниз, туда, где всё уже было влажным и горячим от этого ожидания. Его пальцы вошли в нее — медленно, глубоко, массируя и растягивая, заставляя Аксарию стонать его имя, срываясь на хрип. Она чувствовала каждое его движение внутри, каждый толчок его пальцев, от которых в глазах темнело. Он не останавливался ни на секунду. Гвейн двигался ритмично, жестко, но с такой душевной отдачей, будто каждый его жест был клятвой верности. Он поднял ее бедра выше, притягивая к себе, и Аксария почувствовала его эрекцию сквозь тонкую ткань его одежды. — Аксария, — позвал он, и когда она открыла затуманенные глаза, он вошел в нее одним мощным, заполняющим толчком. Аксария замерла, широко открыв рот в немом крике, чувствуя, как он заполняет ее до самого предела. Гвейн замер на мгновение, давая ей привыкнуть к этому жару, который теперь стал общим. Его лицо было совсем рядом — челюсти сжаты так, что желваки ходили под кожей, а в глазах плескалось что-то темное, первобытное и в то же время до боли нежное. Он начал двигаться. Сначала медленно, тягуче, смакуя каждое мгновение их соприкосновения, каждый сантиметр ее тела, который он покорял. Аксария судорожно вцепилась пальцами в его плечи, ее ногти впивались в его кожу, но он будто не чувствовал боли — только этот безумный ритм. С каждым его толчком она выгибалась всё сильнее, ее бедра инстинктивно подавались навстречу, а из горла вырывались рваные, хриплые стоны. Гвейн ускорялся. Его движения стали жесткими, глубокими, до самого предела. Он подхватил ее ноги, закидывая их себе на талию, чтобы войти еще глубже, чтобы между ними не осталось даже атома воздуха. Аксария чувствовала, как внутри всё сжимается в одну раскаленную точку, как по телу проходят волны электричества. Она задыхалась, ловя губами его кожу на шее, кусая его плечо, чтобы не закричать на весь замок. Его кожа — горячая, влажная — скользила по ее самым чувствительным местам, создавая невыносимое трение, от которого у нее искры летели из глаз. Он вошел в нее снова — глубоко, до самого упора, меняя вектор атаки. Теперь каждое его движение попадало точно в ту самую точку, заставляя Аксарию буквально задыхаться. Она ловила губами его шею, ее зубы впивались в его плечо, оставляя багровые отметины, а из горла вырывался только сдавленный, хриплый скулеж. Она пыталась не закричать, но этот новый ритм, рваный и беспощадный, лишал ее всякой воли. Гвейн двигался мощно, его таз с силой вбивался в ее бедра, и этот звук — плоти о плоть — заполнял тишину покоев лучше любых слов. Его руки не просто держали ее, они владели ею: пальцы впивались в ягодицы, притягивая ее еще ближе, сажая на себя еще глубже. Это трение под новым углом, эта влажная, лихорадочная близость довели ее до края за считанные секунды. Внутри Аксарии всё натянулось, как струна перед обрывом. Она почувствовала, как новая, еще более мощная волна экстаза подкатывает к горлу, и на этот раз она не выдержала. Она выгнулась всем телом, ее пальцы судорожно впились в его спину, раздирая кожу, и она сорвалась на крик, который он тут же заглушил своим ртом, впиваясь в ее губы, чувствуя, как ее тело под ним продолжает содрогаться в мелкой, лихорадочной дрожи. Она всё еще не могла прийти в себя, ее ощущения обострились до предела. Он не останавливался. Медленно, с пугающей глубиной, Гвейн продолжал свои толчки, доводя ее до самого края снова и снова. Его губы переместились на ее шею, он вжимался лицом в ее горячую плоть, оставляя влажные, обжигающие поцелуи на натянутой вене. Аксария закинула голову на подушки, ее стоны стали тише, превратившись в рваный, горловой скулеж, от которого у Гвейна внутри всё скручивалось в узел. Его руки — тяжелые, собственнические — плотно обхватили ее бедра, приподнимая их еще выше, подставляя ее под этот нещадный, глубокий ритм. Он чувствовал, как она пульсирует вокруг него, как ее пальцы, до этого терзавшие его спину, теперь бессильно соскользнули на простыни, сжимая ткань в кулаки. Гвейн наклонился к ней совсем низко, вжимаясь грудью в ее пылающее тело. Аксария, обезумевшая от этой запредельной близости, инстинктивно вскинула ноги, намертво обхватывая его бедрами за талию и закидывая стопы ему за спину, притягивая к себе так плотно, что между ними не осталось места даже для вздоха. Она дрожала каждой клеткой, ее таз ходил ходуном, подставляясь под его сокрушительные, глубокие толчки. Ее стоны уже не были членораздельными — это был сплошной, прерывистый поток звуков, перемежающийся тяжелым, рваным дыханием. В самый последний момент, когда наслаждение стало невыносимым, обжигающим и готовым вырваться наружу, Гвейн резко, с утробным стоном, вырвался из нее. Он упал рядом, тяжело дыша, его тело всё еще содрогалось от мощного разряда. Аксария осталась лежать, раскинув руки, ее грудь бурно вздымалась, а бедра продолжали мелко пульсировать от фантомных толчков. Она задыхалась, пытаясь поймать ртом воздух, и ее затуманенный взгляд медленно фокусировался на балдахине кровати. Всё внутри еще горело, всё ныло от этой нечеловеческой интенсивности. Гвейн, не давая ей остыть, тут же притянул ее к себе, накрывая своим тяжелым телом. Он уткнулся лицом в ее шею, жадно вдыхая запах ее кожи, перемешанный с ароматом их общей страсти. Его сердце колотилось о ее ребра, как пойманная птица. Воздух застыл, тяжелый, пропитанный ароматом мускуса, пролитого вина и соленого пота. Гвейн не спешил подниматься. Его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и мерным. Он повернул голову и медленно, с какой-то почти благоговейной усталостью, прижался губами к ее виску. Кожа там была влажной от испарины, к ней прилипла прядь, которую он аккуратно отодвинул кончиком носа. — Теперь я спокоен, Аксария... — прохрипел он ей в самые волосы. Голос его был сорван, лишен привычной стальной уверенности, осталась только голая, выжженная искренность. Аксария судорожно выдохнула, чувствуя, как легкие наконец-то расправляются. Она повернула голову, встречаясь с ним взглядом.  Гвейн чуть приподнялся на локтях, нависая над ней. Свет единственной догорающей свечи на столике выхватывал резкие тени на его лице, подчеркивая каждую черточку, каждую морщинку гнева и страсти. Его рука, всё еще тяжелая и собственническая, скользнула по ее животу вверх, останавливаясь там, где под кожей бешено колотилось ее сердце. — Теперь скажи мне... — он замолчал на мгновение, и в его глазах блеснула опасная, насмешливая искра, за которой скрывалась глубокая, застарелая ревность. — Проблема была только в той сорочке?  Упоминание Оберина в этой тишине прозвучало как удар хлыстом по открытой ране. — Я не хочу говорить о принце, — выдохнула она, и её голос, хриплый и надломленный, дрогнул. Она попыталась высвободить руку из-под его тяжелой ладони, но Гвейн лишь крепче прижал её к матрасу. — А я не говорю об Оберине, — Гвейн чуть склонил голову, и прядь его волос коснулась её щеки. В его глазах вспыхнул опасный, почти насмешливый огонек, хотя челюсти оставались плотно сжатыми. — Я говорю о «платье-сорочке», Аксария. Он замолчал, намеренно давая этой фразе повиснуть между ними. Аксария наконец повернулась к нему, глядя в упор, и в её глазах Гвейн увидел ту самую смесь изнеможения и капитуляции, которой он так жаждал. — Да, Гвейн... — прошептала она, и в этом коротком слове было всё: и признание его власти, и крик о том, что он уничтожил её сопротивление. — Этого мало? Он медленно, почти болезненно прикусил изнутри щеку, пытаясь подавить то дикое, собственническое чувство, которое сейчас захлестнуло его с головой. Его взгляд на секунду смягчился, теряя свою стальную хватку. — Достаточно, Аксария... — прохрипел он, и этот шепот был тише шелеста листвы за окном. — Клянусь Семерыми, этого более чем достаточно. Наклонившись, Гвейн накрыл её рот своим, но теперь в этом поцелуе не было той яростной борьбы, что раньше. Это было долгое, глубокое и почти отчаянное касание, в котором он пытался передать ей всё то, что не мог облечь в слова — свою преданность, свою боль и это темное, всепоглощающее обожание.