Heiresses of Ash and Roses

[ 298 г. от З.Э. Солнечное Копье. Расцвет весны. Малый пиршественный зал. ] У дверей в малый зал, где уже вовсю пахло жареным ягненком с лимоном и острыми травами, Арианна и Поллиана притормозили, обмениваясь колкостями. Но звонкий, резкий оклик заставил их обеих замереть на месте. — Поллиана! Постой! Поллиана медленно обернулась, и её брови поползли вверх так стремительно, что на лбу прорезалась морщинка. Она застыла, приоткрыв рот, и на несколько секунд в коридоре воцарилась оглушительная тишина. — Аксария? — выдавила Таргариен, и её голос сорвался на недоверчивый хрип. — О… ого… Она окинула подругу взглядом с головы до ног, и её фиалковые глаза округлились. На Аксарии фактически не было одежды. Аксария стояла перед ними, пунцовая до самых кончиков ушей, судорожно сжимая в кулаке несчастную записку. Она выглядела как порочное видение, сошедшее с фресок Лиса, и при этом в её глазах плескалась такая концентрированная ярость, что воздух вокруг, казалось, начал вибрировать. Арианна же, в отличие от онемевшей Поллианы, не стала скрывать чувств. Её лицо мгновенно расплылось в широкой, хищной улыбке. Она оглядела Аксарию с чисто дорнийским одобрением, оценив и смелость выреза, и то, как золото подчеркивает белизну кожи Тирелл. — О боги, — Арианна не выдержала и издала короткий, торжествующий смешок, качнув головой так, что серьги зазвенели. — Он превзошел сам себя. Я-то думала, он ограничится просто парой комплиментов, но это... Принцесса сделала шаг к Аксарии, бесцеремонно поправляя на её плече сползающую прозрачную бретельку. Её горячие пальцы обожгли холодную, покрытую мурашками кожу леди Тирелл, заставив ту вздрогнуть. — Тебе идет этот цвет, Розочка, — прошептала Арианна, и в её голосе послышалось почти детское, искреннее веселье. — Идемте. Мой отец ненавидит ждать, а Оберин... о боги, он будет в абсолютном восторге. Поллиана наконец обрела дар речи. Она подошла к подруге, понизив голос до шепота, в котором сквозило чистое офигевание: — Ты в этом собралась идти к столу? Ты же... ты же почти голая! Гвейн Хайтауэр убил бы тебя, Аксария. А твоя бабушка… Аксария лишь крепче стиснула зубы, чувствуя, как вечерний сквозняк из коридоров предательски холодит соски под тонкой, почти невидимой тканью. Она чувствовала себя выставленной на позор, но ярость на Оберина жгла изнутри сильнее любого стыда. — Единственное, чему я сейчас искренне благодарна, Поллиана, — прошипела она сквозь зубы, не глядя на подругу, — это тому, что здесь нет ни Гвейна, ни моей бабушки. Иначе Дорн бы вымер еще до перемены блюд. Арианна, всё еще вне себя от радости, сложила ладони вместе, будто в предвкушении лучшего представления в своей жизни. — Семеро, ну и спектакль! — она хищно улыбнулась и, не давая Аксарии времени передумать, резким движением распахнула тяжелые резные двери в зал. Жар факелов и густой аромат пряного вина ударили им в лица. За столом, в неверном свете огней, уже сидел Доран, бледный и величественный в своем кресле. Но взгляд Аксарии, словно притянутый магнитом, мгновенно нашел Оберина. Красный Змей сидел боком, небрежно перебирая пальцами ножку кубка, но как только двери распахнулись, он замер. Медленно, с ленивой грацией хищника, он повернул голову. Его глаза, темные и блестящие, как обсидиан, расширились, когда он увидел на пороге свое оранжевое творение на теле Розы Хайгардена. На его губах медленно, дюйм за дюймом, расцвела та самая ядовитая, триумфальная усмешка, которой Аксария боялась больше всего. Двери захлопнулись за их спинами с глухим, окончательным стуком. В малом зале было душно от ароматов жасмина, жареного мяса и тяжелого красного вина. Доран Мартелл сидел во главе стола, его подагрические руки покоились на подлокотниках кресла, а лицо казалось высеченным из серого камня. Но как только девушки вошли, его брови дрогнули, а взгляд на мгновение замер на оранжевом облаке, в которое была закована Аксария. — Отец, — Арианна первой нарушила тишину, её голос звенел от предвкушения. Она подошла к отцу, мимоходом коснувшись его плеча. Поллиана, стараясь не смотреть по сторонам, сделала идеальный, безупречный реверанс — школа Красного Замка не пропивается даже в Дорне. — Принц Доран, — мягко произнесла она, и её фиалковые глаза на секунду встретились с глазами Дорана. — Благодарю за приглашение. Ваш дом полон сюрпризов. Аксария чувствовала, как на неё давит тишина зала. Она шагнула вперед, и шелк предательски скользнул по её бедрам, открывая ногу почти до самого паха. Она ощущала каждый взгляд в этой комнате как физическое прикосновение — горячее, липкое, раздевающее. — Принц Доран, — её голос был холодным и твердым, как лед Хайгардена в январе. Она склонилась в низком реверансе, и вырез платья опасно качнулся вперед, выставляя на обозрение всё то, что Оберин так жаждал увидеть. — Добрый вечер. — Леди Аксария, леди Поллиана, — Доран ответил медленно, его голос был сухим, как пергамент. Он перевел взгляд с племянницы на Аксарию, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Рад видеть, что вы... осваиваетесь в наших краях. Садитесь. Аксария выпрямилась и, наконец, позволила себе посмотреть на Оберина. Красный Змей не шелохнулся. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его взгляд буквально впился в её ключицы, спускаясь ниже, к золотому шитью на прозрачном лифе. На его лице блуждала та самая усмешка — сытая, торжествующая, абсолютно бесстыдная. Он медленно поднял свой кубок, салютуя ей, и его глаза сверкнули в свете факелов. — Добрый вечер, леди Аксария, — его голос был тихим, интимным рокотом, который, казалось, предназначался только ей одной. Аксария села на свое место прямо напротив него, чувствуя, как шелк стула холодит кожу через прозрачную юбку. Она ненавидела его так сильно, что у неё сводило челюсть. — Принц Тристан, — она чуть склонила голову в сторону младшего Мартелла, стараясь найти хоть какую-то опору в вежливости. Тристан, сидевший по правую руку от отца, прикусил губу, пытаясь скрыть мальчишескую ухмылку. В его глазах плясали чертики — ему явно доставляло удовольствие видеть, как эта ледяная леди из Хайгардена, которая еще пять дней назад читала лекции о бархате, теперь сидит перед его дядей в наряде, который не оставил места для фантазии. — Леди Аксария, — Тристан шутливо поклонился, не сводя глаз с её наряда. — Вы... преобразились. Дорн определенно смывает лишнее. Надеюсь, вам удобно? Оберин издал короткий, довольный смешок, отставляя кубок. Он оперся на локоть, беспардонно рассматривая Аксарию, задерживаясь на вырезе её платья чуть дольше, чем позволяли любые законы гостеприимства. — Удобство — это для калек и стариков, Тристан, — рокот Оберина заставил Аксарию внутренне сжаться. — Посмотри, как ей идет этот цвет. Слуги бесшумно заскользили вокруг стола, расставляя блюда с запеченными перепелами в меду и лепешки с острым сыром. Доран негромко окликнул Аксарию, спрашивая что-то о здоровье её матери, и она с облегчением, почти физически ощутимым, оборвала зрительный контакт с Красным Змеем, повернувшись к главе дома. Поллиана, заметив этот маневр и то, как пальцы Аксарии до белизны сжали нож, тут же подалась вперед к Тристану. — Скажите, принц Тристан, — голос Поллианы прозвучал мягко, но с той самой придворной уверенностью, которая заставляла мужчин выпрямлять спины. — Неужели все мужчины в Дорне так одержимы... честностью? Или это фамильная черта Мартеллов — искать правду под слоями ткани? Тристан, который только что лениво отвечал сестре, переключил внимание на Поллиану. В его глазах все еще плясали чертики, но теперь в них добавилось искреннее любопытство. — Мы просто не любим тратить время на загадки, которые уже разгаданы, принцесса, — он придвинул к ней вазу с фруктами, его пальцы на мгновение задержались рядом с её рукой. — В Солнечном Копье солнце слишком яркое, чтобы что-то скрывать. Поллиана лениво качнула кубком, наблюдая, как золотистое вино бликует в свете факелов, отражаясь в её глазах. — О, так всё дело в жаре? — она чуть приподняла бровь, и на её губах заиграла та самая полуулыбка, которую в Красном Замке считали предвестницей бури. Тристан замер на секунду, а затем прикусил изнутри щеку, сдерживая порыв рассмеяться в голос прямо при отце. Он подался еще ближе, так что край его расшитого рукава коснулся обнаженной руки Поллианы. — Только в нем, принцесса. Исключительно в нем, — он улыбнулся ей так открыто и дерзко, что в воздухе между ними, кажется, натянулась невидимая струна. — Солнце Дорна сдирает всё наносное, пока не останется одна суть. И, признаться, мне очень нравится... суть нашего сегодняшнего ужина. Его взгляд на мгновение скользнул по её губам, прежде чем снова вернуться к глазам — холодным, проницательным, но уже явно заинтересованным этим напором. Поллиана почувствовала, как по спине пробежал странный холодок, совсем не похожий на тот, что мучил Аксарию. Это был вызов. Чистый, неразбавленный флирт на грани фола, прямо под носом у Дорана. А тем временем Аксария, стараясь игнорировать этот интимный шепот рядом, была вынуждена вежливо отвечать принцу Дорна. — Моя мать чувствует себя прекрасно, ваше высочество, — произнесла она, чувствуя, как взгляд Оберина жжет её плечо. — Она передавала вам свои лучшие пожелания. Хотя, боюсь, если бы она увидела меня в этом... — она запнулась, чувствуя, как Оберин снова подается вперед. — Она бы увидела, что её дочь наконец-то расцвела, символично для роз Хайгардена. — вклинился Красный Змей, его голос прозвучал как удар хлыста, прерывая мирную беседу. — Перестаньте оправдываться, Аксария. Аксария резко повернула голову к нему. Её ноздри гневно раздулись, а тонкий оранжевый шелк на груди натянулся до предела. — Моя мать — Элинор Тирелл, принц Оберин, — отрезала она, и в её голосе прозвучал холод склепов Великой Септы. — И боюсь, её вера не подразумевает «любования» дочерью, которая выглядит как... — она осеклась, не желая произносить вслух то, что видел каждый в этом зале. — Вряд ли её фатализм зашел бы так далеко. Оберин лишь лениво прищурился, смакуя её гнев, как дорогое выдержанное вино. — Значит, ваша мать предпочитает молитвы жизни? — он хмыкнул, и его взгляд снова бесстыдно скользнул по прозрачной ткани юбки, подчеркивая каждое слово. — Какая потеря. Семерым не нужны ваши наряды, Аксария. Им всё равно, во что вы одеты, когда вы стоите на коленях. Аксария почувствовала, как ярость, смешанная с невыносимым стыдом, заставляет её сердце бухать в ребра. — А Дорну, значит, не всё равно, в чем я стою на коленях, принц Оберин? — её голос прозвучал резче, чем она планировала, звенящей нотой разрезая гул голосов в зале. Оберин замер. На мгновение воцарилась тишина, в которой было слышно только потрескивание факелов. Даже Тристан перестал нашептывать Поллиане комплименты, а Арианна застыла с кубком у самых губ. Ухмылка Оберина стала шире, превращаясь в нечто по-настоящему опасное и порочное. Он медленно откинулся на спинку стула, не сводя глаз с её лица, и его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. — Не могу знать, леди Аксария, — он сделал паузу, облизнув губы так, будто уже пробовал её на вкус. — Мне бы точно не было. Я был бы куда внимательнее к вашему наряду, чем все ваши боги вместе взятые. Он тихо рассмеялся — низким, грудным смехом, от которого у Аксарии по коже побежали мурашки. Это было за гранью. Это было грязное, открытое приглашение, брошенное прямо в лицо под взглядами всей его семьи. Тристан, видя, как Поллиана наблюдает за этой сценой с нескрываемым интересом, снова склонился к её уху. — Видите? — шепнул он, и его теплое дыхание коснулось её шеи. — Я же говорил. Суть. Мой дядя просто называет вещи своими именами. А ваша подруга... она ведь сама спросила, не так ли? Поллиана перевела взгляд на Тристана, и в её фиалковых глазах вспыхнул опасный огонек. — В Дорне у мужчин слишком длинные языки. В Королевской Гавани за такие шутки о коленях можно лишиться не только репутации, но и головы. Тристан лишь шире улыбнулся. — Как хорошо, что мы не в Гавани, — он прикусил губу, глядя ей прямо в глаза. — Здесь головы теряют только от любви. Ну или от жажды. Вы уже хотите пить, Поллиана? Тристан, не дожидаясь ответа, по-хозяйски взял её кубок и наполнил его густым, тёмным вином, которое пахло ежевикой и опасностью. Его пальцы намеренно скользнули по её ладони, когда он возвращал серебро. Поллиана молча приняла вызов. Она сделала долгий, глубокий глоток, чувствуя, как терпкая сладость обжигает горло, и посмотрела на Тристана. Но принц уже отвлекся — он что-то быстро и весело зашептал Арианне на ухо, и та расхохоталась, откинув голову назад. В профиль Тристан был чертовски хорош: резкая линия челюсти, прямой нос и эти непокорные кудри, в которых запутался свет факелов. Поллиана поймала себя на том, что её взгляд невольно задерживается на изгибе его губ, на том, как уверенно он держится в своем доме. Красив. Порочен. Жив. И тут же, как ледяной укол под ребра, в памяти всплыл Эйрион. Опять. Его лицо, его молчание, его не отправленные ответы. Её буквально затошнило от этой привычки — мерить каждого встречного мужчину меркой того, кто даже не соизволил черкнуть ей пару строк. Даже здесь, в Дорне, в прозрачном шелке, под взглядом принца, она всё еще была в плену у того письма, на которое не пришел ответ. Как же ей это надоело. Как надоело быть призраком в собственной жизни. Поллиана резко поставила кубок на стол. Звук удара серебра о дерево прозвучал как выстрел. Она встала. Разговоры за столом оборвались мгновенно. Смех Арианны затих, Тристан замер, так и не договорив шутку, а Доран медленно поднял на неё свои тяжелые глаза. Даже Оберин замолчал и прищурился, переводя фокус на Таргариен. В малом зале повисла такая густая тишина, что было слышно, как трещит фитиль в одной из свечей. Поллиана стояла, выпрямив спину, и её серебристые волосы в полумраке казались нимбом падшего ангела. — Принц Доран, — её голос был тихим, но в этой тишине он резал не хуже валирийской стали. — Простите мою несдержанность, но мне нужно уйти. Она не смотрела на Тристана, хотя кожей чувствовала, как его любопытство сменилось чем-то более острым. Она просто хотела уйти от этих мыслей, от этого стола и от самой себя. Доран проводил её тяжелым, проницательным взглядом. В этом прищуре не было злобы, лишь бесконечная усталость человека, который привык видеть насквозь чужие интриги и юношеские страсти. Он едва заметно кивнул, признавая её право на уход, и его голос прозвучал сухо, как шелест песка в пустыне. — Доброй ночи, принцесса Она поднялась, чувствуя, как взгляды Тристана и Оберина буквально прожигают её спину. Поллиана на мгновение задержалась, бросив быстрый взгляд на Аксарию. Роза Хайгардена сидела неподвижно, её глаза были расширены от шока и непонимания — она всё еще переваривала ту дерзкую черту, которую только что переступил Красный Змей. В её взгляде метался немой вопрос, почти мольба о помощи. Поллиана коротко, едва заметно кивнула подруге, давая понять, что разговор не окончен, и быстрым шагом направилась к выходу. Стук её каблуков по мрамору эхом отдавался под сводами зала, подчеркивая наступившую тишину. Она вышла в прохладный коридор, чувствуя, как ночной воздух Водных Садов остужает пылающее лицо. Поллиана шла к своим покоям, почти физически ощущая, как Дорн медленно, но верно затягивает их в свои сети, из которых не выбраться без потерь. Захлопнув дверь своей комнаты, она прислонилась к ней спиной, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Она почти подбежала к тяжелому дубовому столу. Ее пальцы дрожали, когда она выхватила чистый лист пергамента и с силой обмакнула перо в чернильницу. Она не думала о красивых оборотах — слова сами выплескивались на бумагу, обжигающие и горькие, как дорнийское вино. Мой кузен, Я пребываю в полнейшем смятении, тщетно пытаясь отыскать хоть крупицу смысла в том ледяном безразличии, которым ты решил вознаградить мои чувства. Неужели в твоем сердце нашлось место сомнению в искренности моих слов? Или же страдания той, что была тебе предана, не стоят и мгновения твоего драгоценного внимания? Мне это неведомо, и отныне я не желаю искать истину в твоем молчании… Кончик пера скрипнул по бумаге, оставив жирную кляксу, когда в дверь настойчиво постучали. Поллиана вздрогнула, резко оборачиваясь. В глазах все еще стоял дерзкий прищур Тристана и ядовитая ухмылка Оберина. — Уйдите! — крикнула она, и ее голос сорвался на высокой ноте. — Я никого не желаю видеть! Оставьте меня в покое! — Поллиана, это я... — раздался за дверью приглушенный, дрожащий голос. — Это Аксария. Поллиана замерла. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках, и быстро накрыла письмо чистым листом. Она подошла к двери и с тяжелым вздохом потянула на себя массивную ручку. На пороге стояла Аксария. Оранжевый шелк Оберина в неверном свете коридорных факелов казался почти кровавым. Она все еще была в том самом «платье», которое едва прикрывало ее тело, и выглядела так, будто только что сбежала с собственной казни. Поллиана молча отступила в сторону, пропуская подругу внутрь, и тут же заперла дверь на засов. — Ты как ушла оттуда? — Поллиана пристально посмотрела на Аксарию, замечая, как та судорожно кутается в собственные руки, пытаясь закрыться этой прозрачной тканью. — Оберин... он что-то сделал? Аксария прошла вглубь комнаты и буквально рухнула в кресло у камина, даже не заметив, как разрез платья обнажил ее ногу почти до бедра. Она резко вскинула голову, заметив на столе пергамент и перо. — Боги, Поллиана! — Аксария вскинула руки, и широкие рукава-крылья её призрачного платья взметнулись, как языки пламени. — Как же я сейчас мечтаю знать хотя бы пару слов на валирийском, чтобы правильно описать всё то, что я думаю об этом... об этом змее! В моем родном языке просто не хватает грязи, чтобы выразить его сущность! Она металась по комнате, и каждый её шаг заставлял прозрачную юбку взлетать, обнажая ноги. Аксария выглядела как разъяренная богиня заката, которую заперли в четырех стенах. Внезапно она замерла, её взгляд упал на стол, где под свечой белел пергамент. — Ты пишешь ему? Опять? — в её голосе прорезалась горькая, почти болезненная нотка. — Своему кузену? Поллиана медленно опустила перо, не оборачиваясь. Плечи её были напряжены. — Да, — коротко бросила она. Аксария прищурилась, подходя ближе. Оранжевый шелк шуршал по ковру, как чешуя. Она заглянула подруге в лицо, пытаясь поймать её взгляд. — Он прислал ответ? — спросила Тирелл, и в её тоне надежда смешалась с сарказмом. — Нет. Аксария на секунду замолчала, переваривая это «нет», которое повисло в воздухе тяжелым камнем. Она устало опустилась на край стола, и разрез платья предательски разошелся до самого бедра, но ей было уже плевать. — Поллиана...? — Аксария горько усмехнулась, качнув головой. — Зачем ты пишешь в пустоту? Если он молчит... Боги, что же ты такое сделала, что он не может тебя простить? Поллиана резко обернулась, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый фиалковый огонь, который заставлял Тристана за столом прикусывать щеку. — Что я сделала?! — она почти прошипела это, и в воздухе словно запахло озоном перед грозой. — Я любила его так, как никто в этом проклятом мире не посмеет любить! Я отдала ему всё, Аксария! А он... Она замолчала на секунду, тяжело дыша, и вдруг из её груди вырвался гортанный, резкий звук. — Bantis zōbrī sēte rāpax! (Ночь темна и полна лжи!) — выплюнула она, и её голос вибрировал от скрытой силы. — Nyke jorrāelgon daor gūrogon vestris! (Мне не нужно его молчание!) Аксария отпрянула, прижимая ладонь к губам. Она не понимала слов, но чувствовала их вес — тяжелый, как чешуя дракона. — Поллиана... — прошептала тирелл, глядя на подругу с ужасом. — Прекрати. Этот язык... Он звучит как проклятие. — Это и есть проклятие! — Поллиана обернулась к ней, и её лицо было белым, как мрамор.— Я ничего не сделала, Аксария! В том-то и дело! — она почти выкрикнула это, сминая пальцами край письма. Аксария нахмурилась, глядя на дрожащие руки подруги. Прозрачный оранжевый шелк её юбки соскользнул, открывая колено, но она даже не поправила его, слишком поглощенная странным тоном Поллианы. — Тогда к чему эта драма? — Аксария непонимающе склонила голову. — Почему просто не поговорить с ним, когда мы вернемся в Гавань? Он твой родственник, Поллиана, он не может дуться вечно. — Потому что, пока я здесь жду его «прощения», daorun vestriagon (ничего не говоря), он уже разделит ложе с сотней девок в Гавани, считая себя свободным! — Поллиана почти задыхалась, ее глаза сверкали фиалковым безумием. — А я буду сидеть здесь, в этих проклятых песках, и представлять, как его руки касаются других! Я буду думать об этом каждую секунду, Аксария! Ты не понимаешь... это не просто молчание кузена! Это не Лорас, не Уиллас, не Гарлан! В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. До Аксарии не сразу дошел смысл сказанного. Она замерла, её рот приоткрылся в немом шоке. Она перевела взгляд с измятого письма на пылающее лицо подруги. — Поллиана...? — прошептала Аксария, и её голос прозвучал тонко и надломленно. — Что? О чем ты... о чем ты вообще говоришь? Эйрион и... другие женщины? Какое тебе дело до его постели? Она замолчала, и в её взгляде мелькнуло осознание, от которого её лицо стало белее, чем её привычный жемчужный бархат. Поллиана резко выпрямилась. Вся её придворная маска осыпалась, как сухая штукатурка, обнажая дикое, хищное и бесконечно влюбленное нутро Таргариенов. Она шагнула к подруге, не давая той отвести взгляд. — Аксария! — выкрикнула она, и это имя прозвучало как приговор. — Перестань на меня так смотреть! Мы такие же, как половина браков Таргариенов! Zaldrīzes ēdruta iksos (Дракон спит), но когда он просыпается, ему плевать на законы людей! Она схватила Аксарию за плечи, и её пальцы впились в обнаженную кожу леди Тирелл. — Да, я люблю его! — голос Поллианы дрожал от ярости и облегчения. — Я люблю его не как своего кузена, не как брата по крови. Я люблю его так, как ты любишь своего Гвейна, Аксария! Нет... я люблю его сильнее, потому что в нашей крови течет огонь, который выжигает всё остальное. Мы принадлежим друг другу по праву рождения, по праву пламени! Аксария стояла ни жива ни мертва, чувствуя, как оранжевый шелк Оберина липнет к её телу от холодного пота. Мир, который она знала, где кузены — это защита, а любовь — это чинные прогулки под присмотром дуэний, рушился прямо здесь, в этой душной дорнийской комнате. — Ты... вы... — Аксария попыталась высвободиться, но Поллиана держала крепко. — Но он твой…Поллиана... Это же безумие. Это грех перед Семерыми... — К черту твоих Семерых! — Поллиана отпустила её, едва не оттолкнув. — Оберин предлагает тебе встать на колени и молиться ему, и ты злишься, потому что это честно! А я молюсь Эйриону каждую ночь. И его молчание для меня страшнее, чем любой костер инквизиции. Мы — Таргариены, Аксария. Мы сами себе боги. При упоминании Оберина и его грязного предложения Аксарию буквально передернуло. Поллиана увидела, как побледнело лицо подруги, как задрожали её губы, и фиалковый огонь в её глазах мгновенно погас, сменившись горьким раскаянием. — Аксария! — Поллиана резко отпрянула, её ладони соскользнули с обнаженных плеч Тирелл. — Прости... Прости меня, я не имела этого в виду. Я не... Она запнулась. — Я не думаю, что ты хочешь стоять на коленях перед Оберином, — быстро, почти шепотом добавила Поллиана, и её голос дрожал от осознания того, какую соль она сейчас насыпала на свежую рану. — Видит небо, я знаю, как ты его ненавидишь. Я просто... я схожу с ума. Аксария молчала. Она стояла посреди комнаты, глядя в глаза принцессе. — Прости, — еще раз повторила принцесса, чувствуя, как собственная решимость рассыпается в прах. Она медленно отошла назад и бессильно опустилась на стул перед столом. Перо всё еще лежало там, где она его бросила, а недописанное письмо к Эйриону казалось теперь чем-то постыдным. Поллиана уронила голову на руки, скрывая лицо. Тишина в комнате стала густой, как дорнийский мед, но в ней больше не было того ядовитого напряжения. Аксария стояла неподвижно, глядя на то, как Поллиана, ссутулившись, замерла над столом. Взвесив всё — и безумие своей подруги, и её обжигающее признание, и собственную беспомощность перед Оберином — Роза Хайгардена вдруг поняла: им обеим нужно это освобождение. — Пиши, Поллиана, — негромко, но твердо произнесла Аксария. Поллиана медленно обернулась. Её глаза, всё еще влажные от невыплаканных слез, расширились. Взгляд Аксарии был прямым и понимающим. — Ты знаешь, что писать, раз села за стол, — добавила Аксария, чуть приподняв подбородок. — Не оставляй это в себе. Поллиана слабо, почти призрачно улыбнулась и коротко кивнула, чувствуя, как ком в горле наконец начинает таять. — Посиди со мной, Аксария... Пожалуйста. Тирелл молча подошла к широкой кровати и опустилась на край. Оранжевый шелк скользнул по покрывалу, ложась ярким пятном, но сейчас ей было всё равно. Она просто ждала, глядя в спину подруги. Поллиана глубоко вдохнула, перечитала последние строки: «Мне это неведомо, и отныне я не желаю искать истину в твоем молчании» — и перо снова заскрипело по бумаге, выводя резкие, решительные буквы. «Я более не намерена униженно стучаться в запертые двери твоего расположения. Если пламя, что некогда согревало нас, в тебе угасло — пусть будет так. В таком случае, я более не принадлежу тебе. И хотя мятежное сердце мое всё еще преступно верно тебе одному, с сего мига я вольна следовать лишь велениям собственной прихоти. Никакие узы не удержат ту, чью любовь ты столь легко оттолкнул. Спешу уведомить тебя, что возвращение мое в Королевскую Гавань не состоится. Этот город, задыхающийся в собственных интригах, стал для меня чужим. Единственным смыслом моего пребывания в тех стенах был ты. Боюсь, я была привязана к тебе слишком крепко, чтобы вынести твое холодное небрежение, глядя тебе в глаза. Молю, прости, если мои письма отвлекают тебя от дел государственной важности — или же от тех сомнительных ласк, в которых ты ныне ищешь забвения. Я более не оскверню твой покой своими излияниями. Надеюсь, ты обретешь то, что ищешь, я же со временем научусь усмирять бурю в своей душе. Возвращение в Красный замок стало бы для меня пыткой, ибо сейчас мое желание раствориться в тебе всё еще стократ сильнее, чем воля обходить тебя стороной. Твоя Поллиана» Поллиана медленно отложила перо, и звук дерева о пергамент прозвучал в тишине как выстрел. Она смотрела на ровные ряды букв, которые только что стали могильной плитой для её прошлого. — Всё... — выдохнула она, и этот звук был едва слышным, надломленным. Аксария, сидевшая на краю кровати, медленно наклонила голову. В неверном свете догорающих свечей её оранжевое платье изменнически мерцало, подчеркивая каждый изгиб её застывшего тела. — О чем оно? — тихо спросила Аксария, всматриваясь в лицо подруги. — О чем ты написала ему в этот раз? Поллиана обернулась. Её фиалковые глаза были сухими, но в них читалась такая невыносимая боль, что Аксарии на мгновение стало трудно дышать. — Я написала... — Поллиана сглотнула вставший в горле ком. — Я написала, что мы с ним — всё. Больше нет никакой связи. Никаких ожиданий. На лице Аксарии промелькнуло искреннее, приятное удивление. Она подалась вперед, и оранжевый шелк скользнул по её коленям, обнажая бледную кожу. В её мире, где всё решала Олленна и Семерые, такая дерзость со стороны женщины казалась чем-то невероятным, почти героическим. Она открыла рот, чтобы сказать, как она гордится этой силой, как это правильно — перестать быть тенью мужчины, который тебя не ценит... Но Поллиана перебила её, и её голос стал жестким, как дорнийская сталь. — И еще... — Принцесса вцепилась пальцами в край стола. — Я написала, что не хочу возвращаться в Гавань. Аксария замерла, её рука, потянувшаяся было к плечу подруги, повисла в воздухе. — Не возвращаться? — прошептала Тирелл, и в её голосе прорезался страх. — Но Поллиана... Гавань — это твой дом. Там твоя семья... Если ты не вернешься туда... где ты останешься? Здесь? В этом змеином логове? Она окинула взглядом комнату, словно само Солнечное Копье было клеткой, которая вот-вот захлопнется навсегда. Для Аксарии, которую Оберин уже почти «приручил» этим унизительным нарядом, мысль о том, чтобы остаться здесь по доброй воле, звучала как безумие. — Я не могу смотреть ему в глаза, зная, что я для него — пустое место, — отрезала Поллиана, глядя на письмо. — Ты... ты можешь остаться в Хайгардене, когда я вернусь, — тихо, почти умоляюще произнесла Тирелл. — Мои сады укроют тебя от любых сплетен Гавани. Там тихо, Поллиана. Там никто не будет смотреть на тебя так, как смотрят здесь. Поллиана обернулась и грустно, почти по-матерински улыбнулась подруге. В её взгляде была такая бесконечная усталость, что Аксарии стало не по себе. — Это... слишком близко, Аксария, — выдохнула принцесса, качая головой. — Хайгарден прекрасен, но от него до Королевской Гавани — всего лишь путь по Розовому тракту. Аксария непонимающе наклонила голову, и одна золотистая прядь упала ей на обнаженное плечо. — Прости, Аксария... — Поллиана отвела взгляд на своё письмо, где чернила уже окончательно высохли. — Но мне нужен кто-то, кто знает меня... лучше, чем ты. Аксария почувствовала легкий укол ревности, но тут же всё поняла. На её губах расцвела печальная, понимающая улыбка. — Криган? — шепотом спросила она. Поллиана молча кивнула. Имя Старка прозвучало в дорнийской духоте как глоток ледяной воды. — Но Криган... — Аксария запнулась, вспоминая карту Вестероса. — Он же на Севере, Полли. В Винтерфелле. Или всё еще на пути туда... Это же другой конец света. Поллиана снова кивнула, и её пальцы непроизвольно сжали край пергамента. — Да, настолько это далеко, Аксария, — горько признала она. — Между нами тысячи лиг, горы и вечные снега. Это так далеко, что мне ни за что не позволят туда поехать. Поллиана сорвалась. Резко, по-драконьи, словно внутри нее лопнула перетянутая струна. Она вскочила со стула, едва не опрокинув чернильницу, и зашагала по комнате, игнорируя то, как подол сорочки путается в ногах. — Знаешь что, Аксария? Позволят. Мне позволят туда поехать! Аксария вздрогнула, инстинктивно сжавшись в комок на краю кровати. — Поллиана, тише... — прошептала Тирелл, пытаясь поймать безумный взгляд подруги. — О чем ты? Король Визерис никогда не отпустит тебя на край света к дикарям Севера. Успокойся, прошу тебя... — Нет, Аксария! — Поллиана замерла посреди комнаты, тяжело дыша, её глаза горели фиалковым пожаром. — Это единственный вариант. Я напишу Деймону. Она горько усмехнулась, вспоминая принца, который сам был воплощением хаоса. — Это из-за него я здесь! Это он отправил меня в это змеиное логово! Из-за него я ходила нагая по этим проклятым купальням! Из-за него я до сих пор вспоминаю Эйриона, вместо того чтобы... — она запнулась, чувствуя, как ярость душит её. — Вместо того чтобы быть в его постели! Он задолжал мне, Аксария. Аксария попыталась подняться, протянуть руку, но Поллиана отмахнулась. Она была охвачена лихорадочной решимостью. Поллиана с грохотом отодвинула стул и схватила чистый лист пергамента. Её рука летала над столом с пугающей скоростью. — Он назовет меня bēvior (наглой), — прошипела она, беря новую бумагу и с силой прижимая её к столешнице. — Скажет, что я абсолютно līrari (бешеная). Она яростно макнула перо в чернильницу, едва не сломав кончик. — Напишет, что я zōkla (истеричная), jēda (несносная) и angos (дерзкая)! — Валирийские слова вылетали из её уст, как раскаленные угли. — Пусть называет как хочет! Поллиана обернулась к Аксарии, и на её губах заиграла опасная, почти торжествующая улыбка. — Но Деймон поймет... Он сам такой же. Он знает, каково это — выгрызать свое право на свободу. И если я выставлю ему счет за все унижения в Дорне, он найдет способ убедить Визериса, что принцессе необходимо «остыть» в снегах Винтерфелла. Аксария смотрела на неё снизу вверх, и в её глазах страх смешивался с тихим восхищением. Поллиана склонилась над столом, и свет единственной свечи выхватывал из темноты её решительный профиль. Аксария сидела на кровати, не сводя глаз с подруги. В этой тишине шуршание пера казалось громче, чем шум прибоя за окнами замка. «Ñuha jorrāelagon dārys, Мой дорогой дядя, спешу уведомить тебя, что я в добром здравии, хотя дорнийские пески и пытаются выпить мою волю. Я нахожусь здесь лишь пять дней, но время в Солнечном Копье тянется медленно, точно густая смола, превращая каждое мгновение в вечность. Свитки были переданы по назначению едва ли не в тот миг, когда подошвы моих туфель коснулись этой раскаленной земли. Признаюсь, Дорн оказался куда более тернист, чем я смела воображать. Здесь повсюду царит дух разврата, а тени былого величия нашей династии тают под полуденным зноем. Местные нравы шокируют меня: представь, в первый же день служанки, не ведая стыда, дерзко предложили мне облачиться в шелка цветов дома Мартелл! Неслыханная дерзость, как и то, что дети высоких домов здесь без тени смущения играют с бедняками в пыли. К подобному хаосу трудно привыкнуть, но я стараюсь не терять достоинства, надеясь, что ты будешь мною горд. И всё же, мой любимый дядя, в моем сердце нет места упрекам. Напротив, я благодарна тебе за этот путь. Благодаря твоему решению во мне пробудилась жажда странствий, стремление увидеть мир за пределами опостылевших стен. Думаю, ты уже прозрел суть моей мольбы. Я прошу тебя стать моим заступником перед Его Величеством Королем — долгих лет его мудрому правлению. Испроси для меня высочайшее разрешение на отъезд на Север. Не стану лукавить: мое нежелание возвращаться в Королевскую Гавань неразрывно связано с Эйрионом, но я предпочту оставить детали этого разлада в тишине. Путь к Винтерфеллу долог и полон опасностей, но я клянусь быть осторожной и явиться домой по первому же твоему зову. Ты ведь знаешь, как долго я грезила северными ветрами. Годы неумолимы, дядя, и совсем скоро меня, по обычаю, отдадут в руки какому-нибудь лорду, дабы я тешила его гордыню и рожала наследников. Тогда бескрайний Север навсегда останется для меня лишь призрачной мечтой, скрытой за пеленой домашних забот. Молюсь за твой скорейший ответ и надеюсь, что в столице всё дышит покоем. Kirimvose, lēkia, Iksan aōha qēlos, Polliana» Поллиана отложила перо, и звук сухого дерева о столешницу поставил точку в этой опасной игре. Она осторожно подула на свежие чернила, наблюдая, как изящные буквы складываются в её единственный шанс на спасение. Аксария, всё это время сидевшая неподвижно, медленно наклонила голову набок. Её взгляд был прикован к пергаменту, исписанному ровным, ледяным почерком принцессы. — Ты умолчала о купальнях, — тихо заметила Аксария, и в её голосе послышалась слабая тень улыбки. Поллиана подняла голову, и в её глазах мелькнула холодная, расчетливая искра. — Так я избежала пары новых издевательств, которые он обязательно ввернул бы в свой ответ, — отрезала она, складывая письмо. — Если я напишу ему о своей наготе, он решит, что я жалуюсь. А если я пишу о «разврате Мартеллов» — я защищаю честь династии. Деймон любит, когда мы играем в величие, Аксария. Она коротко кивнула своим мыслям, запечатывая свиток каплей горячего воска. — Этого достаточно, — добавила Поллиана, глядя на подругу. — Драматично, вежливо и... он поймет, что я не прошу, а требую плату за своё послушание здесь. Аксария молча наблюдала за ней. В её взгляде, устремленном на уставшую, побледневшую Поллиану, больше не было того шока, что парализовал её в начале разговора. Только бесконечная, тихая поддержка. — Я могу отнести письма, — вдруг произнесла Аксария, поднимаясь с кровати. Поллиана вскинула голову. Её взгляд, затуманенный усталостью, на мгновение прояснился. — Правда? — вырвалось у неё прежде, чем она успела включить принцессу. — Да, — Аксария расправила плечи, и оранжевый шелк Оберина вызывающе скользнул по её коже. — Мне всё равно идти в свои покои мимо совятни. Выгуляю этот наряд напоследок, прежде чем сожгу его к чертям в камине. Поллиана не выдержала и коротко, хрипло рассмеялась. Этот смех был первым живым звуком в комнате за последние часы. Она быстро завернула письма в плотную ткань, чтобы морской воздух не испортил чернила, и протянула их подруге. — Ты — настоящая роза, Аксария. Тирелл осторожно взяла свитки, пряча их в складках своего «платья». Она подошла к двери, на мгновение замерла, проверяя засов, а затем обернулась. — Доброй ночи, Поллиана. Постарайся поспать. — Доброй ночи, Аксария... — тихо ответила принцесса. Дверь тихо скрипнула и закрылась. Стук каблуков Аксарии быстро затих в коридоре, оставляя Поллиану наедине с догорающей свечой и запахом расплавленного воска. ——— [ Башня воронов. Солнечное Копье. Предрассветный час. ] Ветер с моря здесь, наверху, был резким и соленым. Он бесцеремонно забирался под тончайший шелк Аксарии, заставляя ткань липнуть к ногам и вздыматься за спиной, точно огненные крылья. Тирелл стояла у парапета, судорожно завязывая шнурки на лапках почтовых воронов. Пальцы подрагивали — то ли от холода, то ли от адреналина. — Летите. — прошептала она, подбрасывая первую птицу в воздух. Вторая птица тяжело захлопала крыльями и скрылась в предрассветных сумерках, унося с собой судьбу Поллианы. Аксария прислонилась к холодному камню, чувствуя, как ткань платья, которое она поклялась сжечь, нещадно хлещет её по бедрам. Она закрыла глаза всего на секунду, вдыхая ночную прохладу... — Ночной воздух Дорна коварен. Голос Оберина раздался так близко, что Аксария вздрогнула всем телом, едва не вскрикнув. Она резко обернулась, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. Красный Змей стоял в тени арки, прислонившись плечом к каменному своду. В тусклом свете факелов его улыбка казалась еще более хищной, а взгляд... он не просто смотрел, он сканировал её, задерживаясь на каждой складке шелка, который он сам на неё надел. — Принц Оберин... — её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — Я не знала, что вы любите проводить ночи в совятне. Оберин остановился в паре шагов, и Аксария почувствовала запах вина, пряностей и опасности. Его взгляд скользнул по её обнаженному плечу, по нитке жемчуга и замер на пустых клетках, откуда только что вылетели птицы. — Кому же пишет леди из Простора в такой час? — он приподнял бровь, и в его глазах блеснул опасный интерес. — Неужели твой друг настолько плох в переписке, что тебе приходится будить моих птиц до рассвета? Оберин сделал еще шаг, и теперь Аксария чувствовала исходящее от него тепло, которое боролось с холодным морским бризом. Его присутствие заполняло всё пространство совятни, не оставляя ей путей для отступления, кроме как прыгнуть с парапета. — Мой друг? — переспросила она, и в её затуманенном усталостью мозгу это слово отозвалось странным эхом. — Сир Гвейн, — Оберин произнес это имя с легким, почти незаметным пренебрежением, будто пробовал на вкус дешевое вино. — Как вы выразились... ваш друг. Аксария медленно подняла брови. Она понимала, что должна возмутиться, должна напомнить ему о приличиях, но всё, чего ей хотелось — это чтобы этот бесконечный день наконец закончился. Сонная дымка обволакивала её, превращая реальность в какой-то сюрреалистичный театр теней. Она не грубила ему только потому, что на это не было сил. — Знаете, принц Оберин... — она прислонилась спиной к холодному камню парапета, и оранжевый шелк облепил её фигуру, как вторая кожа. — Вы можете прямо сейчас уйти. А когда я наконец проснусь в вашей невыносимой жаре, я просто решу, что мне приснился очень затянувшийся кошмар с вашим участием. Оберин негромко рассмеялся — этот звук был низким и вибрирующим, он пробирал до костей. Он протянул руку и оперся о парапет прямо над её плечом, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось её щеки. — В кошмарах меня не бывает, леди Аксария, — прошептал он, и его глаза хищно блеснули в полумраке. Аксария чувствовала, как холод камня за спиной пробирается сквозь тонкий шелк, в то время как тепло Оберина перед ней становилось почти осязаемым. Она набрала полные легкие соленого ночного воздуха, пытаясь отогнать дурманящую сонливость. Ей нужно было вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. — Что вы делаете, принц Оберин? — её голос прозвучал на удивление твердо, разрезая тишину башни. Красный Змей медленно поднял брови, не убирая руки с парапета. Он не отодвинулся ни на дюйм, продолжая нависать над ней, точно грозовая туча. В его глазах промелькнул неподдельный интерес — он не ждал от неё такой прямой атаки в этот час. — Почему вы решаете находить меня? — продолжала Аксария, чувствуя, как внутри закипает горькое раздражение. — Почему продолжаете висеть надо мной? Зачем присылаете мне эти... «подарки»? Она едва заметно повела плечом, заставляя оранжевый шелк соскользнуть еще ниже. Оберин молчал. Он смотрел на неё сверху вниз, и его взгляд был тяжелым, изучающим. Он не спешил оправдываться или играть в вежливость. — Потому что я могу, Аксария, — коротко ответил он, и этот ответ был лишен всякого тепла. В этом «потому что я могу» было всё: и его власть в Дорне, и его пренебрежение к правилам Гавани, и то пугающее влечение, которое он даже не считал нужным скрывать. Он не давал ей ответов, которых она ждала — о Гвейне, о письмах или о политике. Он просто констатировал факт своего присутствия в её жизни как неизбежную стихию. — Дорн — жестокое место для тех, кто привык к тени хайгарденских роз, — добавил он, и его голос стал еще тише, почти превращаясь в шепот. — Я просто слежу за тем, чтобы солнце не сожгло вас слишком быстро. Или чтобы вы не заблудились в своих «ночных прогулках». Слова Оберина о «заботе» подействовали на Аксарию как пощечина. Сонливость мгновенно испарилась, оставив после себя лишь звенящую, кристально чистую ненависть. — Оставьте свою заботу для своих змеек, принц Оберин, — отчеканила она, и её голос стал острым, как бритва. — Вы говорите о жестокости Дорна так, будто это стихия, а не ваш осознанный выбор. Она сделала резкий шаг вперед, заставляя его либо отступить, либо коснуться её — и в этом движении было столько брезгливости, что шелк на её плечах зашуршал, протестуя. — Я прекрасно знаю, на что способна ваша «забота», — Аксария почти выплюнула эти слова ему в лицо. — Уиллас тоже когда-то почувствовал её на себе. Оберин не отвел взгляда. Напротив, он подался чуть ближе, и его лицо застыло в маске ленивого, почти сонного спокойствия, которое пугало сильнее любой вспышки ярости. Он медленно выпрямился, убирая руки с парапета, и поправил манжет своего роскошного камзола. — Он продолжает жить, леди Аксария, — произнес он голосом, в котором сквозила скука хищника, сытого по горло. — Ваш брат не живет тем неудачным днем. Он живет настоящим. И, насколько мне известно, делает это весьма неплохо для человека его... положения. Аксария на мгновение лишилась дара речи. Гнев сдавил ей горло, превращаясь в ледяной ком. — Неудачным днем? — переспросила она, и в её голосе задрожала такая ярость, что вороны в клетках заволновались. — Вы называете тот день, когда навсегда лишили молодого рыцаря возможности крепко стоять на ногах, просто «неудачным»? Оберин лениво наклонил голову, глядя на неё сквозь опущенные ресницы. Его спокойствие в этот момент казалось высшим проявлением садизма. — В жизни случаются падения, Роза. Кони спотыкаются, доспехи подводят. — Невероятно, — Аксария сделала шаг назад, и её силуэт в оранжевом шелке четко выделился на фоне предрассветного неба. — Видимо, у нас в роду это наследственное — то, что все наши самые «неудачные» дни неразрывно связаны с вами, принц. Она смерила его ледяным взглядом, в котором читалось всё её презрение к его дорнийской вольности. — Уиллас потерял ногу из-за вашего азарта на турнирном поле. А я... я вынуждена стоять здесь, в этом бесстыдном наряде, и выслушивать ваши нравоучения в пять утра. Знаете, Оберин... — она горько усмехнулась. — Если бы я была суеверной, я бы решила, что вы — наше личное проклятие. Но я просто знаю, что вы — человек, который не умеет созидать, а умеет лишь калечить всё, до чего дотягиваются его руки. Оберин всё еще стоял, нависая над ней, его рука тяжело покоилась на каменном парапете, отрезая путь. В его взгляде промелькнуло нечто темное — то ли признание её силы, то ли желание немедленно её подавить. Но Аксария уже не видела в нем принца, она видела в нем лишь разрушителя. — Руки... — она перевела ледяной взгляд на его пальцы, сжимающие камень рядом с её плечом. Голос её звенел от ярости, ставшей холоднее морской глубины. — Руки, которые вы сейчас уберете от меня. И которые больше никогда, принц Оберин, не посмеют открыть дверь моих покоев. Оберин прищурился, его губы дрогнули в какой-то странной, почти болезненной полуулыбке, но он не шелохнулся. Он ждал, что она дрогнет. Но Роза Хайгардена больше не собиралась увядать. Она резко подалась вперед и, не дожидаясь его реакции, с силой оттолкнула его руку. Аксария прошла мимо него, обдав волной аромата хайгарденских масел и соленого ветра. Она не обернулась. Она шла по ступеням вниз, чеканя шаг, и каждый стук её каблуков по камню звучал как приговор его самоуверенности. Оберин остался один в совятне. Он медленно повернул голову, глядя вслед исчезающему в тенях оранжевому всполоху. На его лице больше не было ленивой усмешки. Только тишина башни и далекий крик проснувшейся птицы.