Heiresses of Ash and Roses

[ 298 г. от З.Э. Хайгарден. Нижние сады, стрельбище у Золотой Рощи. ] Утро в Хайгардене не наступило — оно ворвалось в окна вместе с золотым светом и ароматом цветущих апельсинов. Маргери уехала на рассвете, оставив после себя шлейф суеты и пустых сундуков, но жизнь в замке Тиреллов не замедлилась ни на секунду. К полудню всё благородное собрание переместилось в Нижние сады, где на идеально подстриженном газоне были развернуты мишени, украшенные лентами цветов. Хайгарденская стрельба из лука мало походила на суровую муштру Винтерфелла. Здесь это было светское представление: слуги разносили охлажденное вино, над головами дам колыхались шелковые навесы, а лучники больше заботились о грации выстрела, чем о силе натяжения тетивы. Шел уже третий круг состязаний. В центре помоста, в тени массивного дуба, восседала леди Оленна. Рядом с ней лорд Мейс Тирелл что-то восторженно вещал, размахивая кубком, пока его жена, Алерия, величественно кивала, едва касаясь веером подбородка. Элинор Тирелл сидела по правую руку от них, сохраняя ту самую безупречную осанку, которой всегда славился Хайгарден. Гвейн стоял чуть позади, лениво опершись на спинку кресла Алерии, и его взгляд то и дело возвращался к мишеням. Уиллас Тирелл расположился чуть в стороне на скамье, вытянув поврежденную ногу. Он не стрелял, но внимательно наблюдал за каждым движением братьев, изредка делая замечания Гарлану, который сегодня был в ударе. Лорас же, сияющий в своем расшитом дублете, превращал каждый выстрел в шоу, чувствуя на себе обожающий взгляд Сансы Старк. Девочка сидела чуть поодаль, её щеки пылали, а пальцы судорожно сжимали платок всякий раз, когда стрела Рыцаря Цветов вонзалась в центр. Поллиана стояла на огневом рубеже, чувствуя на себе тяжелый, насмешливый взгляд Кригана Старка, который примостился у дерева неподалеку. Она выросла в Королевской Гавани, где принцесс учили вышивать и танцевать, а не охотиться на оленей. Её техника была безупречной с точки зрения эстетики: локоть поднят ровно так, как советовали мастера, спина прямая, пальцы изящно отпускают тетиву. Это была «дамская» стрельба — аккуратная, выверенная, лишенная той грубой силы, которую она видела ночью в движениях Кригана. Она выпустила стрелу. Снаряд со свистом пролетел через залитую солнцем поляну и вонзился в желтый круг, чуть левее центра. — Неплохо для той, кто привык держать только перо для писем Эйриону, — негромко, так, чтобы слышала только она, бросил Криган, делая глоток из своего кубка. Поллиана даже не обернулась. Она медленно опустила лук, чувствуя, как под тонким шелком платья всё еще ноют мышцы. Рядом с ней Аксария, сосредоточенная и спокойная, уже накладывала свою стрелу на тетиву. Хайгарденская принцесса двигалась с естественной грацией хищника, выросшего в этих лесах, и её выстрел был куда увереннее. — Ты слишком стараешься быть изящной, Поллиана, — заметила Аксария, прищурив один глаз. — В Хайгардене ветер коварен. Он не смотрит на то, как красиво ты держишь локоть. На трибунах лорд Мейс громко захлопал, когда Гарлан в очередной раз поразил «бычье око». Оленна Тирелл лишь сухо поджала губы, переводя взгляд с Поллианы на Кригана и обратно. Её острый глаз наверняка заметил и подозрительную бледность принцессы, и ту странную, понимающую усмешку, которая не сходила с лица северного волка. Солнце стояло в зените, заливая Золотую Рощу плотным, почти осязаемым теплом. Третий круг подходил к концу, и на стрельбище воцарилась та особая атмосфера ленивого азарта, которая бывает только в Хайгардене. Гарлан Тирелл, чья улыбка всегда казалась искреннее и теплее, чем у его братьев, лениво отделился от группы молодых рыцарей и подошел к девушкам. — О, Аксария, — протянул он, щурясь на солнце и поправляя перевязь. — Слышу, ты уже раздаешь советы по технике? Мне напомнить твои собственные первые попытки? Или ты предпочла стереть это из памяти вместе с теми несчастными фазанами, в которых ты так и не попала? Аксария даже не повела бровью. Она стояла вполоборота к нему, её профиль казался высеченным из слоновой кости на фоне яркой зелени садов. Медленно, с пугающей сосредоточенностью, она наложила стрелу на тетиву. Хайгарден постепенно привыкал к присутствию Поллианы — её серебряные волосы уже не вызывали такого трепета, как в первый день, а Гарлан и вовсе вел себя с ней так, будто они выросли в одной детской. Гарлан сделал шаг вперед, пристраиваясь за плечом сестры, якобы пытаясь подправить её стойку или подстраховать, как делал это сотни раз в детстве. — Уйди, Гарлан, — не оборачиваясь, бросила Аксария. Её голос был ровным, но в нем прорезались опасные нотки. — Выстрелю в глаз. И не в тот, что на мишени. Гарлан коротко и весело рассмеялся, отступая на шаг, но не уходя совсем. Пока Аксария замерла, выцеливая желтый центр, он повернулся к Поллиане, заговорщицки понизив голос. — Ты бы видела её в десять лет, принцесса, — зашептал он, игнорируя то, как напряглась спина его сестры. — Когда я впервые дал ей в руки лук, она умудрилась попасть в задницу любимому скакуну отца. Лорд Мейс неделю не мог сесть в седло, пока лекари выхаживали бедного каштанового мерина... Стрела Аксарии со свистом сорвалась с тетивы и с глухим стуком вонзилась точно в центр мишени, едва не расщепив древко предыдущей. Она медленно опустила лук, всё еще не глядя на брата, но её голос прозвучал отчетливо и холодно: — Мейс и так ненавидит меня, Гарлан. Одним шрамом на крупе лошади больше, одним меньше — хуже я уже не сделала. — Именно поэтому он тебя и ненавидит, кузина, — со смехом парировал Гарлан, сверкнув глазами. Аксария лишь коротко фыркнула и, не тратя времени на споры, резким движением наложила вторую стрелу. Снова свист, снова глухой удар — мишень вздрогнула от очередного попадания в «бычий глаз». — А один раз, — продолжал Гарлан, явно наслаждаясь моментом и тем, как Поллиана во все глаза слушает эти хайгарденские хроники, — она так усердно целилась в яблоко на заборе, что стрела улетела за живую изгородь и пригвоздила подол платья бедной леди Мелиры Касвелл прямо к скамье. Бедняжка чуть не разделась на глазах у половины Простора, пытаясь встать и сделать реверанс перед моим отцом. Поллиана не выдержала и тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Картина застрявшей леди Касвелл, пытающейся сохранить достоинство с пригвожденным подолом, была слишком яркой для серьезного лица. Даже Криган Старк, стоявший неподалеку у раскидистого каштана, дернул углом рта в подобии усмешки, оценив «меткость» хайгарденской принцессы. Гарлан был самым открытым из Тиреллов — он принимал присутствие Поллианы с той естественной легкостью, которая заставляла забыть о ядовитых письмах Эйриона и интригах Оленны. Рядом с ним война и долг казались чем-то бесконечно далеким. — Это была ошибка в расчете ветра, Гарлан, — холодно вставила Аксария, наконец поворачиваясь к ним. Она передала лук подоспевшему слуге, и в её взгляде, брошенном на брата, мелькнула опасная искра. — Я расскажу принцессе, как ты в первый раз пытался самостоятельно надеть доспехи? После этого ты вряд ли сможешь так самоуверенно стрелять глазками в сторону дамских трибун. Гарлан мгновенно поднял руки в примирительном жесте, всё еще сотрясаясь от беззвучного смеха. — Сдаюсь, принцесса, сдаюсь! На трибунах лорд Мейс Тирелл что-то радостно закричал, размахивая расшитым платком и подзывая Гарлана к себе, чтобы в очередной раз похвалиться успехами сына перед Алерией и Элинор. Гарлан шутливо поклонился девушкам, подмигнул Поллиане и направился к помосту, оставив их одних под присмотром колючего, пронзительного взгляда Кригана, который продолжал молча наблюдать за ними издалека, словно оценивая, насколько глубоко принцесса Драконьего Камня успела пустить корни в эту благодатную почву Простора. Гарлан удалялся в сторону трибун своей легкой, уверенной походкой, оставляя после себя шлейф из неловких воспоминаний и смеха. Поллиана проводила его взглядом, всё еще чувствуя на губах остатки улыбки. Она повернулась к Аксарии, которая поправляла кожаную крагу на запястье с таким видом, будто только что хладнокровно расправилась с врагом, а не выслушала байку о пригвожденном платье леди Касвелл. — Сир Гарлан звучит так, будто он был твоим наставником, мастером над оружием и личным спасителем в одном лице. — негромко повторила Поллиана, наклонив голову набок. Аксария коротко усмехнулась, и в этой усмешке было больше снисхождения, чем злости. Она облокотилась на стойку с луками, глядя, как её брат театрально кланяется леди Алерии на помосте. — Гарлан сильно преувеличивает свою роль в моем обучении, Поллиана, — сухо заметила она. — Всё его «великое наставничество» в тот первый день свелось к одной-единственной фразе. «Аксария, перестань тянуть тетиву к лицу, как девственница к поцелую. Тяни её к груди, прямо под ключицу». Аксария фыркнула, потирая переносицу. — Сказал это и ушел пить эль с конюхами, бросив напоследок, что так плечи не затекают. Вот и вся школа Галантного Гарлана. Поллиана на мгновение замерла, а потом звонко рассмеялась, представляя эту картину. — «Тяни к груди, а не к лицу»? — она шутливо передразнила уверенный тон Гарлана, картинно прищурив один глаз и опуская локоть гораздо ниже, чем её учили в Красном замке. — И это всё? А как же «целься глазом в наконечник»? Аксария серьезно кивнула, хотя в уголках её губ спряталась тень улыбки. — Да. И самое ужасное, Поллиана... это работает. Когда рука ниже, ты чувствуешь натяжение спиной, а не шеей. Она сделала приглашающий жест рукой в сторону огневого рубежа, протягивая Поллиане свой лук. Он был теплым от солнца и удивительно послушным. Поллиана глубоко вдохнула, наполняя легкие ароматом роз и скошенной травы. Она наложила стрелу, и вместо того, чтобы тянуть тетиву к щеке, резко увела руку ниже, под ключицу, упирая натяжение в мышцы спины. Плечи больше не сводило судорогой, а лук перестал дрожать в руках, превратившись в жесткую, послушную опору. Свист. Оперение мазнуло по щеке, и стрела, прорезав золотистый воздух, с сухим, хлестким стуком вонзилась в мишень. Она затрепетала всего в паре дюймов от самого центра — «бычьего глаза». Это был лучший выстрел Поллианы за всё время пребывания в Хайгардене. — Ого! — донесся сзади густой, рокочущий голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим. — Смотри-ка, принцесса, не только кувшины умеешь бить. Поллиана обернулась, не скрывая торжествующей, дерзкой улыбки. Криган Старк всё так же подпирал дерево, скрестив мощные руки на груди, но теперь в его серых глазах не было холодного безразличия. Он одобрительно кивнул ей, и эта скупая похвала северянина стоила больше, чем все фальшивые аплодисменты лорда Мейса на помосте. Аксария подошла ближе, по-хозяйски заглядывая на результат. — На сегодня хватит крови воображаемых воров, — Аксария отбросила лук подоспевшему слуге, даже не взглянув, поймал он его или нет. — Мои ноги гудят так, будто я сама бегала за этими стрелами. Стрельбище быстро пустело. Лорд Мейс, раскрасневшийся от вина и гордости за Гарлана, уже вел Алерию и Элинор к павильонам, где подавали засахаренные фрукты. Криган Старк, до этого подпиравший каштан, отлепился от ствола и направился к конюшням, не бросив на девушек ни взгляда, лишь его тяжелые шаги по гравию выдавали его присутствие. ——— Лес за пределами ухоженных садов Хайгардена встретил их прохладой и тяжелым запахом прелой хвои. Кони шли мерным шагом, копыта мягко тонули в ковре из прошлогодней листвы. Поллиана чувствовала, как шершавая ткань её дорожного платья натирает бедро — последствия ночной скачки на шелковых простынях давали о себе знать тупой ломотой в мышцах. Аксария ехала рядом на своей любимой кобыле — высокой, масти «в яблоках», чья шкура отливала серебром в пятнах солнечного света, пробивавшегося сквозь кроны. Кобыла нервно поводила ушами, чуя лесную дичь, и Аксария уверенно сжимала поводья, её пальцы в перчатках из тонкой козлиной кожи казались на удивление сильными. — Без Маргери и её бесконечного щебета о фасонах рукавов Хайгарден кажется пустым склепом, обмотанным плющом, — Аксария нарушила молчание, поправив выбившийся локон. — Ты скучаешь по ней, — Поллиана перехватила поводья поудобнее, чувствуя, как кожа седла скрипит под её весом. — Не думала, что признаешь это так быстро. — Не скучаю, а скорее чувствую сквозняк, — Аксария горько усмехнулась, пришпорив кобылу, чтобы та не отвлекалась на кусты ежевики. — Она была как заслонка. Теперь, когда её нет, весь холод нашей «дружной» семьи дует мне прямо в лицо. Мейс завтракает молча, Алерия смотрит сквозь меня, а Уиллас... — Теперь у тебя буду я, — Поллиана бросила на неё быстрый взгляд, заметив, как Аксария судорожно сжала челюсти. — Хотя я, конечно, не заменю тебе сестру, которая знает, какой сорт вина ты предпочитаешь в среду. Поллиана мгновенно почувствовала, как по коже пробежал неприятный холодок — она поторопилась. Эта внезапная нежность в голосе, эта готовность занять пустующее место в жизни кузины показались ей сейчас жалкими, лишенными той драконьей гордости, которую она так старательно взращивала в Королевской Гавани. Она видела, как напряглись плечи Аксарии под тонким шелком, и как та сильнее сжала поводья, словно отгораживаясь от этой неуместной заботы. Аксария молчала долго, глядя прямо перед собой на извилистую тропу, усыпанную влажной хвоей. — Арборское золотое, — наконец произнесла Аксария, и тень улыбки коснулась её губ. — Я предпочитаю его в среду. И в четверг. И вообще в любой день. Напряжение, вибрировавшее между ними всё утро, внезапно лопнуло, как перетянутая нить. Поллиана выдохнула, чувствуя, как отступает желание немедленно извиниться за свою порывистость. Разговор потек иначе — без двойного дна, без нужды взвешивать каждый слог на весах интриг. — И я видела, как ты прикладывалась к кубку вчера за ужином, — Аксария чуть придержала лошадь, ровняясь с конем Поллианы. — Тебе оно тоже понравилось, не лги. Даже принцессы с Драконьего Камня не могут устоять перед виноградниками Арбора. — Признаю, — рассмеялась Поллиана, и её смех эхом отозвался среди вековых дубов. — Оно куда приятнее, чем тот уксус, который мой кузен называет «старым вином» в своих покоях. После него во рту такой привкус, будто ты жевала ржавую кольчугу. — Расскажешь мне, что еще в столице считают изысканным, кроме кислых рож и яда в кубках. — Аксария ловко направила кобылу через упавший ствол, грациозно покачнувшись в седле. Поллиана чувствовала, как под шершавой тканью платья по телу разливается странное, почти забытое спокойствие. Они ехали плечом к плечу, и запах конского пота мешался с ароматом цветущих трав, делая этот путь обратно к замку удивительно коротким. ——— Лабиринты Хайгардена не были просто садовым украшением — это была хитроумная ловушка из живой бирючины и колючего шиповника, возведенная в абсолют южного тщеславия. Высокие стены из плотной зелени взмывали вверх на два человеческих роста, отсекая солнечный свет и превращая дорожки в прохладные, пахнущие влажной землей коридоры. Здесь звук вяз в листве, а тупики были спроектированы так, чтобы случайный подслушивающий всегда оказывался лицом к лицу с теми, о ком шла речь. Это было идеальное место для заговоров, поцелуев и тихой резни. Поллиана и Аксария вошли в зеленый зев лабиринта, когда тени начали удлиняться. Обе переоделись: тяжелые дорожные платья сменились легким шелком, который холодил кожу. На Поллиане был наряд цвета тусклого золота, расшитый алыми нитями — цвета Драконьего Камня, гордые и вызывающие. Аксария же выбрала глубокий изумрудный, который подчеркивал её бледность и делал её похожей на лесную нимфу, вышедшую на охоту. В руках у Аксарии была лютня с тонким грифом из вишневого дерева. Поллиана остановилась у самого входа, задрав голову и окинув взглядом бесконечные зеленые стены, над которыми дрожал напоенный ароматами воздух. — Теперь я понимаю, почему Минтракса оставили за вратами, — негромко произнесла она, и в её голосе скользнуло нечто, похожее на благоговение. — Драконье пламя не знает пощады к таким изыскам, Аксария. Аксария коротко и почти по-доброму фыркнула, поудобнее перехватывая лютню. — Мой дядя дорожит этим лабиринтом больше, чем миром в Семи Королевствах, — она указала грифом инструмента на развилку, где жасмин оплетал каменную арку. — Сворачивай направо у фонтана с дельфином. Если пойдем прямо, уткнемся в тупик, где леди Касвелл обычно проливает слезы над своей несчастной долей. Поллиана лишь качнула головой, не спеша следовать совету. Она сделала шаг вперед, касаясь кончиками пальцев жестких, глянцевых листьев бирючины. — Не подсказывай мне, — принцесса обернулась, и в её глазах вспыхнул озорной, почти дерзкий огонек. — Раз уж это место зовется лабиринтом, я хочу иметь возможность заблудиться в нем по-настоящему. В Королевской Гавани все пути ведут либо к эшафоту, либо в постель к нелюбимым... Аксария замолчала, изучая профиль Поллианы. Она медленно кивнула, отступая на шаг и галантно пропуская принцессу вперед, вглубь зеленого коридора. — Что ж, воля ваша, ваша милость. Иди первой. Зеленые стены смыкались над головами, превращая дорожку в узкий коридор, наполненный душным ароматом жасмина и жимолости. Шелк платьев шуршал о листву, и этот звук казался неестественно громким в замершем воздухе предзакатного часа. Аксария шла чуть позади, лениво перебирая пальцами струны лютни, но не извлекая из них музыки — лишь тихий, костяной рокот. — О плахе я слышала достаточно, — Аксария произнесла это буднично, словно комментировала погоду, но в её голосе прорезалась та опасная доверительность, которая бывает только между настоящими подругами. — Но неужели во всем Красном замке не нашлось никого любимого? Поллиана замерла на развилке, глядя на две абсолютно одинаковые дорожки, уходящие в сумрак. Она медленно обернулась, и в полумраке лабиринта её серебряные волосы казались выкованными из холодного лунного света. — За такие секреты тоже ведут на эшафот, леди Аксария, — ответила она, и в её голосе скользнула ледяная сталь, которая тут же растаяла в лукавой усмешке. — Ты слишком быстро перешла от сортов вина к моим простыням. Южная прямолинейность иногда пугает сильнее северных топоров. Аксария не отвела взгляда. Она ухмыльнулась, обнажив ровные белые зубы, и в этой ухмылке было больше понимания, чем в десяти сочувственных письмах Маргери. Она знала, что за этим «эшафотом» скрывается не страх, а вызов. — Хайгарден расслабляет, — парировала Тирелл, качнув лютней. — Здесь даже камни шепчутся о любви, а я всего лишь хочу знать, с кем мне придется делить твое внимание. Поллиана прищурилась, окинув кузину оценивающим взглядом. Она поправила золотое шитье на рукаве, чувствуя, как внутри просыпается азарт — тот самый, что гнал её в объятия Эйриона, а ночью — на кровать Кригана. — Тогда у меня для тебя плохие новости, — Поллиана шагнула в правый поворот, не оборачиваясь. — Я сегодня не выпила ни бокала твоего арборского золотого. Твои шансы выудить из меня правду ничтожны. Аксария поспешила следом, её смех, тихий и короткий, запутался в ветвях шиповника. — Трезвость — это временный недуг, Поллиана. ——— Стены из бирючины здесь смыкались почти над самой головой, превращая узкую тропу в изумрудный грот. Запах жасмина стал невыносимо сладким, до легкой тошноты, перемешиваясь с ароматом нагретого камня и едва уловимым душком стоячей воды из далекого фонтана. Аксария вела уверенно, едва касаясь плечом лиственного забора, пока они не вышли к небольшой тупиковой нише. Там, в тени плакучей ивы, стояла старая мраморная скамья, покрытая белесым налетом времени. Аксария опустилась на камень, шелк её изумрудного платья тихо зашуршал, а лютня легла на колени с глухим деревянным стуком. Она коснулась струн, извлекая случайный, дребезжащий звук, который тут же утонул в густой листве. — Здесь нас не найдут, даже если Мейс решит лично протрубить в охотничий рог, — Аксария подняла взгляд на Поллиану, и в её глазах мелькнула тень той самой усталости, которую она так тщательно скрывала на людях. — Садись. Поллиана пристроилась с края, чувствуя, как холод мрамора пробирается сквозь тонкую ткань золотистых юбок. Она поправила выбившийся серебряный локон, невольно поморщившись — палец задел свежую царапину от тетивы, и та неприятно засаднела. — Раз уж мы заговорили о неверных поворотах и постелях, — Поллиана заговорила тихо, глядя на то, как Аксария лениво настраивает колок лютни. — Мой северный гость... он на редкость наблюдателен для человека, который большую часть жизни проводит в снегах. Аксария замерла, её пальцы застыли на грифе. Она не обернулась, но Поллиана увидела, как напряглась тонкая жилка на её шее. — Старк? — Аксария коротко, неживо усмехнулась. — И что же высмотрел этот дикарь в наших цивилизованных садах? Кроме того, что мы пьем слишком много вина и слишком мало деремся? — Он заметил, что Гвейн Хайтауэр как-то особенно тщательно выбирает маршруты для своих тренировок, — Поллиана подалась вперед, и её голос стал похож на вкрадчивый шепот змеи. — Будто его меч всегда оказывается именно там, где леди Аксария решает созерцать цветы. Ты спросила про моих любимых в Гавани... А что насчет твоего? Аксария резко ударила по всем струнам разом. Звук получился резким, рваным, испугав невидимую птицу в ветвях ивы. Она медленно повернула голову, и на её лице застыла маска высокомерного спокойствия, за которой Поллиана ясно видела вспыхнувший огонь. — Гвейн — кузен Алерии, Поллиана, — отрезала Аксария, и в её голосе зазвенела сталь. — Он здесь, чтобы служить моей тетке и защищать честь дома. — О, брось, — Поллиана откинулась на спинку скамьи, насмешливо приподняв бровь. — Мы в лабиринте, а не на приеме у Оленны. Гвейн смотрит на тебя не как на леди Простора. Это тоже часть его «службы»? Аксария молчала, её пальцы судорожно сжимали вишневое дерево лютни. Она закусила губу, и на мгновение Поллиане показалось, что та сейчас просто встанет и уйдет. Но Аксария лишь глубоко вздохнула, и её взгляд смягчился, став почти беззащитным в полумраке ниши. — Если ты хоть словом обмолвишься об этом Кригану или, упаси боги, Оленне, я лично прослежу, чтобы твое следующее письмо потерялось в пасти у ближайшего пса, Поллиана. Поллиана бесцеремонно потянула лютню на себя. Гриф из вишневого дерева скользнул по ладони Аксарии, и принцесса Таргариен поудобнее устроилась на каменной скамье, положив инструмент на колени. Она не была мастером, но знала пару аккордов, которые в Королевской Гавани считались «настроением для откровений». — Я вся — слух, леди Аксария, — Поллиана провела пальцем по нижней струне, извлекая низкий, вибрирующий звук. Аксария прислонилась затылком к холодному камню. Взгляд её затуманился, уходя куда-то сквозь зеленые стены лабиринта, туда, где четыре года назад Хайгарден казался ей еще более тесным и душным. — Мне было семнадцать, — начала она, и голос её стал непривычно мягким, лишенным обычной язвительности. — Уиллас тогда только оправлялся после той проклятой травмы, Гарлан и Лорас не могли поделить тренировочное поле, а Маргери... Маргери была поглощена цветом ниток для своего очередного гобелена. А Гвейн... — она запнулась, вспоминая. — Ему было двадцать два. Он приехал из Староместа вместе с посольством лорда Хобарта. Такой взрослый, Поллиана. От него всегда пахло кожей, горьким маслом для мечей и совсем немного — лавандой, которой Алерия приказывала окуривать гостевые покои. Поллиана взяла короткий, мажорный аккорд, заставив Аксарию слабо ухмыльнуться. — Сначала я его ненавидела, — продолжала Аксария, рассматривая свои тонкие пальцы. — Он всегда сидел по правую руку от Мейса и смотрел на нас всех так, будто мы — назойливые мухи. Но однажды я сбежала с урока танцев. Ноги в кровь стерла в этих дурацких туфлях... Спряталась в старой библиотеке, в самой пыльной нише. Думала, там никого. — И там был он? — вставила Поллиана, не переставая тихо перебирать струны. — Он сидел там с какой-то картой, — Аксария прикрыла глаза. — Не стал меня прогонять. Просто посмотрел на мои босые ноги и сказал: «В Староместе леди тоже плачут из-за танцев, но они хотя бы делают это в тишине». Я тогда чуть не запустила в него чернильницей. Но он... он начал говорить со мной. Не как Мейс со своими «цветочками». Аксария замолчала на мгновение. Поллиана ударила по струнам более резко, создавая напряжение. — А первый поцелуй? — прошептала принцесса. — Не говори, что вы просто обсуждали фолианты три года. — Он начал учить меня ездить верхом по-настоящему, — продолжала Аксария, не замечая насмешливой игры кузины. — Мы уезжали далеко к реке, туда, где ивы склоняются до воды. Там не было надзирателей Оленны. Он никогда не нежился со мной. Один раз я свалилась в грязь, а он просто стоял и смотрел, скрестив руки на груди. Сказал мне «Может, вернешься к танцам, Аксария?» — Грубо, — вставила Поллиана, резко оборвав мелодию. — Ужасно грубо, — Аксария улыбнулась воспоминанию. — Я тогда так разозлилась, что готова была вцепиться ему в горло. А он подошел, вытер грязь с моей щеки и сказал, что у меня глаза горят ярче, чем огни Хайтауэрского маяка. Она замолчала, прислушиваясь к шороху листвы за стеной лабиринта. — Мы были в старой беседке у прудов. Шел дождь, один из тех внезапных летних ливней, которые застают врасплох. Я дрожала, а Гвейн накинул на мои плечи свой плащ. Я что-то болтала, какую-то чепуху про Лораса, а он… поцеловал меня. Поллиана резко ударила по нижней струне, и металлический звон, почти болезненный, разрезал влажный воздух лабиринта, заглушая последние слова Аксарии. Принцесса замерла, сжимая гриф лютни так, что побелели костяшки. В её глазах промелькнуло нечто среднее между азартом и воспоминанием о собственных шрамах, оставленных Гаванью. Аксария лишь коротко усмехнулась, заметив эту реакцию, и едва заметно кивнула, словно подтверждая самой себе: да, это было именно так — внезапно и бесповоротно. — Оленна видела, — добавила Аксария, и её голос мгновенно утратил ту мягкую дымку воспоминаний, став сухим и плоским. — Я видела её взгляд на ужине на следующий день. Она пропустила момент, когда мы перестали быть просто «родственниками по браку». Гвейн тогда лишь крепче сжал кубок, когда она начала выспрашивать его о планах на женитьбу в Староместе. С тех пор мы стали... осторожнее. Но лабиринт, Поллиана... он помнит больше, чем все шпионы моей бабки вместе взятые. Поллиана медленно опустила лютню на колени, глядя на шероховатую поверхность камня. В нише стало совсем темно, только изумрудное платье Аксарии едва светилось в сумерках, как чешуя лесной змеи. — Осторожнее — не значит «закончили», — негромко произнесла Поллиана, и в её голосе послышался привкус железа. — В Королевской Гавани «осторожность» обычно означает, что кинжал просто спрятали поглубже под плащ. Гвейн всё еще здесь. Аксария не отвела взгляда, её губы тронула мягкая, почти торжествующая улыбка, которую она позволяла себе только здесь, за стенами из колючей бирючины. — Гвейн всё еще здесь, — эхом повторила она, и в этом шепоте было больше обладания, чем в любых клятвах перед септой. Она на мгновение прикрыла глаза, словно смакуя этот факт. — Хайтауэры пугающе настойчивы в своих желаниях. Полагаю, в этом они похожи на твоих северян. Поллиана почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Упоминание «северян» отозвалось внизу живота тяжелым, горячим воспоминанием о вчерашней ночи с Криганом. Руки принцессы невольно дрогнули, коснувшись струн лютни, и инструмент отозвался жалобным стоном. Она сидела на незнакомой земле, в доме людей, чьи улыбки были острее мечей, и единственное, о чем она могла думать — это горький отвар, который в Гавани мейстеры приносили по первому молчаливому требованию. Здесь же, среди роз и жасмина, она не знала, кому довериться. Мейстер Ломис подчинялся Оленне, а Аксария… Аксария была подругой, но признаться ей, что ты делила ложе с дикарем прямо под крышей её дяди, было выше сил Поллианы. — Ты побледнела, Поллиана, — Аксария склонила голову набок, её взгляд стал цепким, изучающим. — Лабиринт забирает силы? Поллиана сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло от неловкости и страха. Она поправила воротник золотистого платья, который внезапно стал казаться слишком тесным. — Аксария. Голос принцессы прозвучал глухо, надломленно. Аксария, уже собиравшаяся шагнуть на тропу, обернулась. В её глазах промелькнуло недоумение. Поллиана сделала шаг вперед, сокращая расстояние. Её пальцы судорожно вцепились в складки собственной юбки, сминая дорогую ткань. Она смотрела прямо в глаза Аксарии, и в этом взгляде не было ни капли привычного высокомерия — только оголенная, почти постыдная нужда. — Ты... ты спала с ним? — вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела его осознать. — С Гвейном. По-настоящему. Аксария замерла, словно её ударили наотмашь. Её лицо мгновенно окаменело, а пальцы на грифе лютни побелели. Она отшатнулась, и на её губах заиграла опасная, ломаная усмешка, в которой сквозило чистое потрясение. — Седьмое пекло, Поллиана! — прошипела она, озираясь на зеленые стены, будто те могли заговорить. — Ты совсем рассудок потеряла в этих кустах? Это... это не твое дело. Это вообще ничье дело. — Это… Клянусь старыми богами и новыми, мне не нужны твои грехи, чтобы торговать ими в Гавани, — перебила её Поллиана, и в её голосе прорезалось такое отчаяние, что Аксария осеклась. Мне нужно знать... — она запнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Не ради Оленны. Ради меня. Аксария стояла неподвижно, медленно переваривая услышанное. Шок в её глазах сменился чем-то иным — горьким пониманием, которое прошило их обеих насквозь. Она поняла всё: и бледность, и дрожащие руки, и вчерашнее исчезновение принцессы. — Да, — коротко, почти неразличимо выдохнула Аксария, глядя куда-то в сторону. Её голос дрогнул от напряжения, которое она пыталась скрыть за этой краткостью. — Да, Поллиана. Клянусь Девой, ты невыносима в своем любопытстве. Аксария сжала челюсти так сильно, что на щеках проступили острые желваки. Поверить в то, что она только что призналась в этом вслух — прямо, без экивоков и ядовитых метафор — было почти невозможно. Воздух в нише застыл, пропитанный запахом раздавленной зелени и чьей-то опасной тайны. Поллиана подалась вперед, и её глаза в полумраке вспыхнули лихорадочным, почти безумным огнем. — Как? — выдохнула она, и этот вопрос прозвучал как обвинение. — Как ты ходишь по этому замку четыре года и до сих пор не... не расцвела плодом его «настойчивости»? Раздражение от собственного страха, от этой нелепой, грязной беспомощности, которая сковывала внутренности с самого пробуждения, выплеснулось наружу вместе с последними словами. Поллиана едва не задыхалась, глядя на Тирелл, чувствуя, как ногти впиваются в дерево лютни. Аксария застыла, её брови взметнулись вверх. Шорох листвы за их спинами казался оглушительным. Она смотрела на принцессу так, словно та внезапно заговорила на языке Иных. — Ты... ты хочешь сказать, что в Королевской Гавани не знают о существовании травниц? — Аксария запнулась, её голос дрогнул от искреннего изумления. — Вы там только шепчетесь по углам и не смыслите в том, что растет под ногами? — В Гавани есть всё, Аксария! — Поллиана почти выкрикнула это, но тут же прижала ладонь к губам, дико оглядываясь на зеленые стены. — Но я не в Королевской Гавани! Там мейстеры приносят эту гадость по первому знаку, они знают, как варить лунный чай, чтобы он не убил тебя вместе с... А мне нужно это именно сейчас. Здесь. Аксария медленно опустилась обратно на скамью, её лицо вытянулось. Она перебирала в уме события последних суток, взгляды, мимолетные жесты... и вдруг всё встало на свои места. Тяжелый взгляд Кригана Старка на стрельбище, бледность Поллианы, её нервные руки. — Ты? — Аксария запнулась, её голос стал сиплым. — Подожди... Когда? С кем, во имя Кузнеца? Неужели... Поллиана издала нечленораздельный звук, похожий на стон раненого зверя, и зажмурилась, пряча лицо в ладонях. — Да. Вчера, — выдавила она сквозь пальцы. — Пожалуйста, Аксария... скажи мне, что мне не нужно слать ворон в Гавань. Скажи, что я не должна просить этот яд у мейстера Ломиса под надзором твоей бабки. Аксария молчала несколько долгих мгновений, приходя в себя от масштаба катастрофы, которая едва не случилась в её собственном доме. Затем она медленно выдохнула и уверенно положила руку на плечо Поллианы. В её жесте больше не было осторожности — только суровая, женская солидарность тех, кто ведет свою войну в тени великих лордов. — Тебе не нужны вороны, Поллиана, — голос Аксарии стал ровным и твердым, как гранит Хайтауэра. — И Ломис тебе не нужен. Она кивнула сама себе, и в её глазах мелькнула холодная уверенность. — Настой пижмы и мяты из садов Хайгардена куда действеннее того пойла, что варят в столице. И он не оставляет того гадкого привкуса меди на языке. Я сама принесу тебе его в покои, когда замок уснет. Когда решение было озвучено, а страшное слово «лунный чай» повисло в воздухе между ними, Поллиану внезапно отпустило. Тот липкий, парализующий ужас, который сдавливал легкие с самого рассвета, сменился странным, почти ледяным спокойствием. Теперь всё это — и ночные стоны, и Криган с его жадными руками, и этот тайный заговор в кустах — казалось ей бесконечно нелепым, почти карикатурным. Она медленно выпрямилась, поправляя смятый шелк на коленях, и посмотрела на Аксарию. Леди Тирелл всё еще сидела неподвижно, её губы были плотно сжаты, а в глазах читался такой монументальный шок, будто она только что увидела, как Мейс танцует голым на столе. — Я никому не скажу. — Аксария произнесла это тихо, почти не разжимая губ. Она всё еще пыталась уложить в голове образ холодной принцессы и дикого северянина. Поллиана коротко кивнула. Её лицо снова стало непроницаемой маской из валирийской стали, за которой больше нельзя было разглядеть ту дрожащую девчонку, что минуту назад умоляла о помощи. Она поднялась со скамьи, и шорох её золотистого платья прозвучал как сухой шелест змеиной кожи. — Можешь входить в мои покои без стука, Аксария, — бросила она через плечо, даже не обернувшись. Поллиана двинулась к выходу из лабиринта, уверенно выбирая повороты, словно теперь никакие стены не могли её запутать. Аксария осталась сидеть в нише, сжимая в руках лютню, которая теперь казалась ей невероятно тяжелой. ——— В гостиной пахло остывающим воском и сухими травами. Поллиана сидела в глубоком кресле из темного дуба, её тонкие пальцы мерно и раздражающе стучали по резному подлокотнику. Тук. Тук. Тук. Этот звук эхом отдавался в её висках, перебивая шум крови. В камине догорали поленья, бросая на стены дрожащие, уродливые тени. Она перевела взгляд на тяжелый письменный стол. Там всё еще лежало перо, которым она утром выводила аккуратные строки для Эйриона. Где сейчас это письмо? В рукаве у Вариса? Или Эйрион уже разворачивает свиток своими длинными, холодными пальцами, вчитываясь в её строки о том, как «спокойно и скучно» ей живется среди роз Тиреллов? Поллиана невольно посмотрела на кровать, скрытую тяжелыми балдахинами. В полумраке ей почудился запах северного ветра, конского пота и кожи — запах Кригана Старка. Тело предательски отозвалось тупой болью, напоминая о каждом его движении, о том, как он вжимал её в эти подушки, не спрашивая позволения. Скрип двери заставил её вздрогнуть и почти вскрикнуть. Она резко выпрямилась, вцепившись в подлокотники. Дверь приоткрылась без стука, бесшумно, словно её толкнул сквозняк. В проеме показалась тонкая фигура Аксарии. Она скользнула внутрь, мгновенно задвинув засов, и прислонилась спиной к дереву, тяжело дыша. В руках она прижимала к животу объемистую лютню, обмотанную чехлом из грубой шерсти — идеальный тайник для того, что не должно было видеть ни одно око в Хайгардене. — Твои гвардейцы у входа смотрят так, будто я несу под плащом голову их короля. — прошептала Аксария, отлепляясь от двери. Она положила лютню на стол. Поллиана заметила, что инструмент кажется странно тяжелым. Аксария ловким движением откинула заднюю панель деки — в лютне было двойное дно, хитроумный тайник, о котором не знал ни один мастер в Просторе. Внутри, обернутые в мягкую замшу, лежали два стеклянных флакона. — Настой из корня пижмы, дикой мяты и ягод можжевельника, — Аксария поставила один из них перед Поллианой. Жидкость внутри была густой, цвета старой меди. — Моя мать хранит это для тех случаев, когда «благородные девицы» забывают о чести. Она достала маленький серебряный кубок, который прятала в складках плаща. — Пить нужно залпом. Не пугайся. Потом выпьешь второй флакон — там обычный маковый цвет, чтобы ты проспала до полудня и не чувствовала, как твое тело избавляется от... лишнего. Поллиана смотрела на флакон, и отражение свечи плясало в темной жидкости. — А если не поможет? — голос принцессы был едва слышен. — Поможет, — Аксария твердо накрыла её ладонь своей. — Пей. А я посижу здесь, пока ты не уснешь. Поллиана взяла флакон. Стекло было прохладным, но жидкость внутри казалась живой, переливаясь густым рубиновым цветом под дрожащим пламенем свечи. Она ожидала резкого запаха гнили или горечи, к которой привыкла в Королевской Гавани, где мейстеры готовили свои зелья так, будто само исцеление должно быть наказанием. Она поднесла край к губам и выпила всё залпом. Вкус оказался неожиданно мягким. По языку разлилась терпкая сладость лесных ягод, сменившаяся едва заметной, благородной кислинкой, какая бывает у недозрелой смородины. Никакого привкуса меди, никакой тошнотворной горечи. Поллиана даже на мгновение замерла, удивленно глядя на пустую склянку. — Почти как сок, — прошептала она, чувствуя, как по пищеводу медленно спускается приятное тепло. — В столице оно напоминает мочу больного осла, смешанную с ржавчиной. Аксария устало опустилась на край кресла рядом с Поллианой. Она откинула капюшон плаща, и её волосы, чуть растрепанные ночным ветром, рассыпались по плечам. Леди Тирелл слабо, почти по-доброму улыбнулась, кивая своим мыслям. — Сады моей матери — это не только клумбы для прогулок Мейса, — Аксария протянула руку и забрала пустой флакон, пряча его обратно в тайник лютни. Поллиана сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Она прислушивалась к себе. Первые минуты не приносили ничего, кроме странного оцепенения. Но затем где-то глубоко под ребрами зародилась пульсация. Сначала слабая, как биение крыльев пойманной птицы, а затем всё более отчетливая. — Жар пошел, — выдохнула принцесса, чувствуя, как щеки начинают гореть, а кончики пальцев покалывает, словно от тысячи невидимых игл. — Это хорошо, — Аксария коснулась её лба прохладной ладонью. — К утру ты будешь чиста, как весенний первоцвет. Поллиана закрыла глаза. Она чувствовала, как Аксария рядом тихо настраивает струну лютни — не для музыки, а просто чтобы заполнить тишину этим мерным, успокаивающим звуком. — Знаешь, — пробормотала Поллиана, уже проваливаясь в тяжелую дрему от второго флакона с маковым цветом. — В Гавани у меня нет такой подруги, которая принесет яд в лютне. — В Гавани нет Хайгардена, — шепнула Аксария, поправляя одеяло на плечах принцессы. — Спи, Поллиана.