«Обратно»

      Репетиционный зал встретил Арсения запахом пыли и старого дерева. Он пришёл за двадцать минут до назначенного времени, потому что ненавидел спешку, ненавидел, когда на него смотрят, как он вбегает, запыхавшийся, с рюкзаком на одном плече. Лучше прийти раньше, сесть в углу, разложить пьесу, выпить горький кофе из термоса, который сварил дома — в три ночи, когда не спалось, когда в голове крутился диалог Марка и Лукаса, а перед глазами стояла улыбка Антона Шастуна.       Улыбка, которая бесила. Которая была везде — на афишах, в коридорах, в Instagram-ленте, на которую Арсений подписался полгода назад и с тех пор не мог отписаться, хотя сто раз хотел. Он просто листал, смотрел на фотографии Антона — с гитарой, с друзьями, с дурацкими стаканами кофе, — и думал: «Почему ему так легко? Почему я не могу вот так — выложить селфи с подписью "хороший день" и чтобы это было правдой?»       Он запрещал себе эти мысли. Но они приходили снова и снова, особенно по ночам, когда Барсик спал у него на груди и урчал, а Арсений смотрел в потолок и чувствовал, как сердце бьётся ровно, спокойно, но где-то внутри — в том месте, которое он называл «чёрной дырой» — всё сжималось от одиночества.       Ровно в десять дверь распахнулась, и в зал влетел Антон. С грохотом, с рюкзаком, из которого торчал ворох бумаг, с шапкой с помпоном, зацепившимся за дверную ручку, и бумажным пакетом.       — Привет, — выдохнул он, пытаясь отцепить помпон. — Я не опоздал?       — Ты не опоздал, ты ворвался, — сказал Арсений, не поднимая головы от пьесы. — Мы не на стадионе.       — А ты не меняешься, — усмехнулся Антон, наконец справившись с помпоном. — С утра пораньше уже язвишь.       — Это не язвительность, это констатация факта.       — Как скажешь.       Антон скинул рюкзак на пол, плюхнулся на стул напротив — не дожидаясь приглашения, по-свойски, — и вытащил из пакета два стакана кофе. Один поставил перед собой, второй — перед Арсением.       — Это тебе, — сказал он, будто это было само собой разумеющееся. — Без сахара, овсяное молоко, щепотка корицы. Ты пьёшь такой, я помню.       Арсений замер. Он не помнил, чтобы когда-либо пил кофе при Антоне. Не помнил, чтобы они вообще оказывались в одном кафе, кроме институтской столовой, где кофе был растворимым и никто не заказывал «овсяное молоко со щепоткой корицы».       — Откуда ты знаешь, какой я пью кофе? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри всё перевернулось — неприятно, липко.       — Ты как-то давно выкладывал сторис в инстаграме, — спокойно ответил Антон, делая глоток. — Из той кофейни на Сретенке. Я просто запомнил. У актёров должна быть хорошая память, не слышал?       Арсений хотел сказать что-то колкое — про то, что следить за чужими сторис — это не «хорошая память», а граничит с неадекватностью. Но слова застряли в горле. Потому что он и сам следил. За сторис Антона. За его фотографиями. За тем, как он смеётся, как пьёт пиво с Димой, как репетирует монолог, глядя в камеру, и у него такие зелёные глаза, что кажется — они видят тебя насквозь, даже через экран. Врага надо знать со всех сторон.       — Я не пью кофе на репетициях, — сказал Арсений, отодвигая стакан. — Он бодрит, я становлюсь нервным. А ещё не люблю горячее.       — Тогда выпей, когда остынет, — пожал плечами Антон. — Или вылей. Мне не жалко.       Он сказал это так легко, будто ничего не случилось. Будто не он только что признался, что изучает ритуалы человека, которого, по идее, должен ненавидеть. Или не ненавидеть? Арсений уже не был уверен.       Вошёл Фалькович. Без стука, как всегда — просто появился в дверях, и воздух в зале сразу стал плотнее.       — Начнём с простого, — сказал он, садясь в кресло в углу. То самое, облезлое, с подлокотниками, которые помнили ещё студентов девяностых. — Ваши герои любят друг друга. Безумно. Физически. Они не виделись десять лет, и встреча происходит в нейтральном пространстве — гостиничный номер, ночь, за окном дождь. Они не могут коснуться друг друга. Вообще. До финала спектакля — ни одного прикосновения. Но вы должны показать, как сильно они хотят это сделать. Через взгляд, дыхание, движение пальцев. Сделайте этюд. Пять минут. Начали.       Арсений и Антон переглянулись. Это было худшее, что можно было придумать для двух людей, которые друг друга на дух не переносили. Им запретили касаться — и приказали показать желание. Отвратительное, изощрённое задание. Фалькович точно был садистом.       — Мы не договаривались, — прошептал Арсений, когда мастер курса отвернулся к окну.       — А чего тут договариваться? — Антон пожал плечами. — Импровизируем.       Они разошлись по разные стороны воображаемой комнаты. Арсений сел на пол, прислонившись спиной к стене, вытянул ноги. По условию, он должен был изображать Марка — того самого, который ушёл десять лет назад, разбив Лукасу сердце, и теперь вернулся, чтобы просить прощения. Но прощения не просят. Прощения вымаливают. Всем телом. Без слов.       Антон расположился у окна. Спиной к Арсению. Он стоял, опустив плечи, ссутулившись — не тот высокий, солнечный Антон, который ворвался в зал с помпоном, а сломленный Лукас, который десять лет учился жить без любви и так и не научился.       Арсений смотрел на его спину. На то, как свет падает на светлые кудри, как напряжены лопатки под тонкой тканью футболки, как пальцы левой руки — той, которая была ближе к окну — нервно сжимают и разжимают край подоконника.       «Он играет, — подумал Арсений. — Он просто хороший актёр. Он умеет включать режим "страдание" как лампочку».       Арсений начал первым. Он провёл рукой по своим волосам — жест, которого не было в пьесе, его собственная находка. Провёл и замер, глядя на Антона. Взглядом. Тем самым, которым Марк смотрит на Лукаса — с голодом, с болью, с невозможностью остановиться. Арсений не знал, откуда в нём это берётся. Может, он действительно умел играть только то, что чувствовал. Может, в этой ненависти, которую он испытывал к Антону, было что-то ещё. Что-то, что он отказывался называть.       Антон почувствовал взгляд. Он медленно повернулся — и встретился с Арсением глазами. В его зелёных глазах не было привычной весёлости. Не было даже той холодной отстранённости, с которой он смотрел на Арсения в коридоре. Там была тишина. Тягучая, как мёд, — и такая же сладкая.       — Десять лет, — сказал Антон голосом Лукаса. Тихим, с хрипотцой, как будто он не говорил несколько дней. — Десять лет, а ты даже не постарел.       Это была не реплика из пьесы. Импровизация. Арсений понял, что нужно отвечать, и ответил:       — А ты — не изменился. Всё так же смотришь на дождь и думаешь, что он смоет всё дерьмо.       — Не смывает, — Антон покачал головой. — Я пробовал.       Они замолчали. Между ними было метров пять пустого пространства, но Арсению казалось, что он чувствует тепло дыхания Антона. Это было невозможно — и от этого ещё более реально.       Антон сделал шаг. Один. Не нарушая правила — он не касался, просто приблизился. Арсений не отодвинулся. Он смотрел на приближающиеся руки Антона — длинные пальцы, чистые ногти, много колец. На запястье, под манжетой толстовки, — белый шрам. Старый. Арсений заметил его мгновенно, потому что у самого были такие же — на бёдрах, на рёбрах, там, где никто не видит.       «Он резался, — мелькнула мысль. — Он тоже. Неужели?»       Антон замер в полуметре от Арсения. Протянул руку — и остановился в сантиметре от его щеки. Не коснулся. Повис в воздухе, как вопрос, на который нет ответа.       — Я могу? — спросил он шёпотом.       — Нет, — ответил Арсений. И это было правдой. Не потому, что он не хотел. А потому, что если Антон коснётся его сейчас, Арсений не знает, что сделает. Расплачется. Или ударит. Или вцепится в него и не отпустит.       — Стоп, — сказал Фалькович.       Тишина лопнула, как мыльный пузырь. Антон отдёрнул руку, сделал шаг назад. Арсений выдохнул — оказывается, он задерживал дыхание.       — Попов, — Фалькович посмотрел на него поверх очков. — Что ты делал в первой минуте? Не играй, расскажи.       — Я… — Арсений замялся. — Я ненавидел его желание. Я злился на то, что хочу, чтобы он коснулся. Я злился на себя за это. И поэтому сказал «нет».       — Это не твоя злость, — сказал Фалькович. — Это злость Марка на самого себя за то, что он ушёл. Ты понял это правильно. А ты, Шастун, — он перевёл взгляд на Антона, — почему ты спросил разрешения? Твой Саша никогда не спрашивает. Он требует.       — Потому что я боялся, — честно ответил Антон. — Я боялся, что если коснусь — он отшатнётся. И я не выдержу этого.       — Боялся? — переспросил Фалькович. — Или боялся, что не отшатнётся?       Антон не ответил. Арсений увидел, как дёрнулся кадык на его шее — он сглотнул.       — Повторите, — сказал Фалькович. — С самого начала. И в этот раз — без права на ошибку.       Они повторили. И ещё раз. И ещё. Пять раз, десять, пятнадцать. Каждый раз одно и то же: Антон приближается, замирает в сантиметре, Арсений говорит «нет», но в его «нет» с каждым разом всё меньше уверенности. К двадцатому дублю Арсений уже не помнил, где заканчивается Марк и начинается он сам. Он смотрел на Антона и видел не Лукаса, а Шастуна — с его дурацкими кудрями, с родинкой на носу, с шрамом на запястье, о котором было много вопросов.       — Хватит, — сказал Фалькович. — Перерыв. Вернитесь через час.       Антон выскочил из зала первым — быстро, как будто за ним гнались. Арсений остался сидеть на полу, прислонившись к стене, и смотрел на пустую дверь.       — Арс, — Серёжа возник из-за кулис, где он весь час репетиции красил декорацию. — Ты как?       — Нормально, — сказал Арсений, не двигаясь.       — Врёшь. У тебя губы трясутся.       Серёжа сел рядом, вытер руки о ветошь. От него пахло краской — масляной, терпкой — и почему-то этот запах всегда успокаивал Арсения. Наверное, потому что с детства. Бабушка тоже пахла красками — она писала акварелью, и дом всегда пропах скипидаром и бумагой.       — Что между вами происходит? — спросил Серёжа. — Я же вижу. Вы смотрите друг на друга так, будто…       — Будто что? — резко спросил Арсений.       — Будто хотите друг друга убить. Или поцеловать. Я ещё не понял.       Арсений закрыл глаза. Откинул голову назад, ударившись затылком о стену.       — Точно не поцеловать, — отрезал он. — Прикинь, он принёс мне кофе, зная мои предпочтения. Он смотрит мои сторис. Он смотрит на меня так, что у меня внутри всё переворачивается. И я не понимаю — это роль? Он играет, чтобы Фалькович отвалил? Или это… по-настоящему?       — А ты спроси у него, — посоветовал Серёжа.       — Не могу.       — Боишься?       — Боюсь, что он скажет «да». Это неправильно. Это противно.       Серёжа молчал. Он умел молчать — не те давящие паузы, когда хочется что-то сказать, чтобы заполнить тишину, а спокойное, тёплое молчание, в котором можно думать. Арсений думал. Представлял это нелепое признание Шастуна, и ему становилось не по себе. Они с первого курса друг друга недолюбливали. С чего вдруг ему влюбляться в своего «врага»?       — Если он скажет «да», — тихо сказал Серёжа, — это не конец света. Объяснишь ему спокойно, что не получится ничего.       — Я не смогу спокойно, — сказал Арсений. — Мне кажется я ему врежу.       — Тогда, может, пришло время учиться спокойствию?        Арсений не ответил. Он встал, отряхнул джинсы и вышел в коридор. Нужно было покурить. Но не в курилке — там толпа. Он пошёл на пожарную лестницу, туда, где его никто не найдёт. Открыл дверь — и замер.       Антон сидел на ступеньке, спиной к стене, с телефоном в руке. Он не курил. Просто сидел, уставившись в экран, и выглядел таким потерянным, что Арсений на секунду забыл, зачем пришёл.       — Извини, — сказал Арсений, делая шаг назад. — Я не знал, что ты здесь.       — Оставайся, — сказал Антон, не глядя. — Места много.       Арсений колебался секунду, потом сел на противоположный конец лестницы — подальше, но чтобы видеть лицо Антона. Тот убрал телефон в карман и посмотрел на Арсения. В его глазах не было улыбки. Была усталость — та самая, которую Арсений видел только у себя в зеркале.       — Слушай, Попов, — сказал Антон. — Давай по-честному. Этот этюд… он меня выносит. Я не знаю, как ты, но я не могу отличить, где Марк, а где ты. И это бесит.       — Меня тоже бесит, — признался Арсений. — Я думал, я один такой.       — Нет. Я… — Антон замолчал, подбирая слова. — Я когда смотрел на тебя там, на репетиции… у меня сердце останавливалось. Каждый раз, когда ты проводил рукой по волосам. Это… это не понарошку. Это по-настоящему.             Арсений сглотнул. В горле пересохло, хотя он пил буквально пару минут назад.       — Ты меня пугаешь, — сказал он честно. — То, что ты говоришь... это неправильно. Мы не должны так чувствовать. Мы должны играть.       — А если я не играю? — спросил Антон, и в его голосе не было привычной весёлости. Только усталость и какая-то странная, непривычная серьёзность. — Если это всё — не про роль? Если я правда... Нет, слушай, я сам не знаю, что говорю.       — Тогда помолчи, — жёстко перебил Арсений. — Помолчи, потому что ты несёшь чушь. Мы знакомы три года. Три года ты меня бесил своей вечной улыбкой и этими сборищами с гитарой. А теперь, после одного дня репетиций, ты вдруг решил, что я тебе нравлюсь? Это не любовь. Это метод Станиславского. Привыкание к партнёру. Ты просто запутался.       — Запутался? — Антон усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Ты правда думаешь, что я не отличаю роль от реальности? Я не первокурсник, Попов.       — А ведёшь себя как первокурсник, — отрезал Арсений. Он встал, стряхнул пыль с джинсов. — Давай договоримся. Никаких «по-настоящему». Никаких признаний. Мы работаем. Мы играем. Всё, что происходит между нами в зале, остаётся в зале. Ты меня понял?       Антон поднял на него глаза. В зелёных глазах плескалось что-то горькое, но он кивнул.       — Понял, — сказал он. — Работаем.       — Вот и отлично, — Арсений развернулся и пошёл к двери. Рука уже лежала на холодной металлической ручке, когда Антон сказал ему в спину:       — А если я не смогу?       Арсений замер, не оборачиваясь.       — Что значит «не смогу»?       — Не смогу делать вид, что ничего не чувствую. Не смогу смотреть на тебя и притворяться, что это только роль.       — Тогда научись, — бросил Арсений через плечо. — Или попроси замену.       Он толкнул дверь и вышел в коридор. Шёл быстро, не оглядываясь, хотя спиной чувствовал взгляд Антона — тяжёлый, прожигающий. В груди саднило, как будто он только что выбежал из горящего дома и понял, что оставил там что-то важное.       «Он просто дурак, — сказал он себе. — Дурак, который не умеет отделять вымысел от реальности. Завтра одумается».       Но в глубине души, в той самой чёрной дыре, шевельнулось сомнение: а если нет?

***

      Оставшуюся часть репетиции они избегали друг друга. Фалькович заставил их читать пьесу по ролям, сидя за столом, — никаких этюдов, никаких взглядов. Просто текст. Сухие реплики, которые Арсений произносил механически, не вкладывая чувств. Антон читал ровно, без выражения, и Арсений слышал в его голосе обиду. Или ему казалось?       — Вы сегодня похожи на двух роботов, — подвёл итог Фалькович. — В следующий раз жду живых людей. Всё, свободны.       Арсений собрал вещи и вышел, не глядя на Антона. В коридоре его перехватил Серёжа.       — Ну? — спросил друг, заглядывая в лицо. — Что случилось? Ты белый как мел.       — Ничего, — буркнул Арсений. — Работаем.       — Врёшь.       — Отстань, Серёг.       Серёжа не отстал. Он пошёл рядом, не задавая вопросов, просто молчал. И это молчание было хуже любых расспросов — потому что в нём Арсений слышал собственные мысли.       — Он сказал, что я ему нравлюсь, — выпалил Арсений, когда они вышли на улицу. — По-настоящему. Не по роли.       Серёжа остановился. Посмотрел на Арсения долгим, изучающим взглядом.       — А ты? — спросил он.       — Что — я?       — Он тебе нравится?       — Нет! — слишком быстро ответил Арсений. — Он меня бесит. Он... он невыносимый. Он везде суёт свой нос, он слишком громкий, он...       — Он принёс тебе кофе, — перебил Серёжа. — Он смотрит на тебя так, как будто ты — солнце. Он единственный, кто заметил, что у тебя депрессия, хотя ты от всех прячешь. И ты хочешь мне сказать, что тебя это не трогает?       Арсений промолчал. Потому что трогало. Бесило, раздражало, пугало — но трогало.       — Это пройдёт, — сказал он наконец. — Когда спектакль закончится — всё пройдёт.       — А если нет?       — Серёж, прекрати. Я не могу. Я не умею... любить. Я даже с котом разговариваю лучше, чем с людьми. А с ним... с ним я чувствую себя так, будто стою на краю обрыва. И если сделаю один шаг — улечу. А я боюсь высоты.       Серёжа вздохнул, положил руку на плечо Арсения.       — Тогда не делай шаг, — сказал он. — Стой на месте. Но не отталкивай его. Дай ему шанс хотя бы стоять рядом.       Арсений кивнул, не глядя на друга. В горле стоял ком, который никак не проглатывался.

***

      Вечером, когда Арсений сидел на кухне и пил чай с ромашкой, пришло сообщение от Антона.       Антон: «Извини за сегодня. Я погорячился. Ты прав — это просто роль, привыкание. Забудь»       Арсений прочитал сообщение пять раз. Всматривался в каждое слово, пытаясь уловить подтекст. Но подтекста не было. Только сухая, деловая вежливость.       «Он отступает, — подумал Арсений. — Хорошо. Значит, завтра будет нормально».       Но почему-то на душе стало не легче, а тяжелее. Как будто он выиграл битву, но проиграл что-то более важное.       Арсений: «Ок, забыл. Завтра репетиция в десять»       Антон: «Я помню. Спокойной ночи»       Арсений: «Спокойной»       Арсений выключил телефон, посмотрел на Барсика. Кот спал на стуле, свернувшись калачиком, и тихо посапывал. В комнате было тихо — только холодильник гудел и где-то за стеной соседка смотрела сериал.       — Что я делаю, Барсик? — спросил Арсений. Кот не ответил. — Он открылся мне, а я его отшил. Как последний мудак. Но если бы я не отшил — что дальше? Встречаться? Ходить за ручку? Я не хочу. Я не умею. Я даже обниматься не умею. Бабушка умерла, когда я был подростком, и с тех пор меня никто не обнимал. Я забыл, как это.       Он замолчал, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Злые, беспомощные. Он не плакал уже несколько лет — с тех пор, как похоронил бабушку. И сейчас сдерживался из последних сил, потому что знал: если заплачет — остановиться не сможет.       Телефон снова пиликнул. Арсений подумал, что это снова Антон, и замер. Но нет. Это был Серёжа.       Серёжа: «Ты не спишь?»       Арсений: «Нет»       Серёжа: «Он написал Диме. Сказал, что всё испортил и что ты теперь его ненавидишь. Это правда?»       Арсений: «Я его не ненавижу»       Серёжа: «А что тогда?»       Арсений долго смотрел на экран. Пальцы застыли над клавиатурой, не решаясь набрать правду.       Арсений: «Ничего»       Арсений выключил свет, лёг на диван и уставился в потолок. Барсик спрыгнул со стула, забрался на грудь, улёгся и заурчал. Гулкий, тёплый звук наполнял комнату, и Арсений закрыл глаза, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается.       «Завтра, — сказал он себе. — Завтра я приду в зал, посмотрю на него и скажу...»       Что он скажет? Он не знал.

***

      На следующее утро Арсений пришёл в зал за пятнадцать минут до начала. Антон уже сидел на своём обычном месте — на шатком стуле, положив ногу на ногу, и листал пьесу. Увидев Арсения, он поднял голову, но ничего не сказал. Просто кивнул — сухо, официально.       Арсений сел напротив, разложил свои бумаги. Молчание было плотным, как вата. Никто не решался его нарушить.       Первым заговорил Антон.       — Я подумал, — сказал он, не глядя на Арсения. — Ты был прав. Я перепутал. Просто... ты очень хорошо играешь. Я повёлся. Такое бывает. Давай забудем и будем работать.       Арсений смотрел на него и видел, как напряжены его плечи, как пальцы сжимают край пьесы так сильно, что побелели костяшки. Он врал. Арсений знал, что он врёт. Но промолчал.       — Хорошо, — сказал он. — Работаем.       Они пожали руки — впервые за долгое время. Сухо, официально, как коллеги. Но когда пальцы соприкоснулись, Арсений почувствовал, как по руке пробежал электрический разряд. Антон, кажется, тоже — он отдёрнул руку первым.       — Извини, — сказал он. — Случайно.       — Бывает, — ответил Арсений.       Они больше не говорили о том, что случилось на лестнице. Вошли в зал вместе, как ни в чём не бывало. Фалькович посмотрел на них подозрительно, но ничего не спросил.       — Сегодня работаем над второй сценой, — сказал он. — «Ночь вдвоём». Вы ложитесь на пол, закрываете глаза и разговариваете. Только голоса. Без взглядов, без движений. Вы должны услышать друг друга. По-настоящему. Начали.       Они легли на холодный деревянный пол. Расстояние — метр. Арсений закрыл глаза и почувствовал, как сердце колотится где-то в горле.       Тут у Фальковича зазвонил телефон, он извинился и вышел в коридор. Зал погрузился в тишину.       — Ты боишься темноты? — спросил Антон шёпотом.       — Нет, — ответил Арсений.       — А чего ты боишься?       Арсений хотел сказать «ничего», но слова застряли в горле. Потому что это была неправда.       — Тишины, — сказал он наконец. — Когда слишком тихо — я слышу свои мысли. А они... они громкие.       — У меня тоже, — сказал Антон. — Особенно ночью. Я думаю о маме. О том, что она умерла, а я даже не попрощался как следует. И о том, что если бы я был рядом, может, ничего бы не случилось.       Арсений открыл глаза. Повернул голову. Антон лежал с закрытыми глазами, и светлые кудри разметались по полу. Он выглядел таким... обычным. Не громким, не весёлым, не «душой компании». Просто испуганным мальчиком, который потерял маму и до сих пор не может это пережить.       — Это не твоя вина, — сказал Арсений. Сказал и удивился собственным словам. — Не ты был за рулём той машины.       — Знаю, — Антон открыл глаза, повернул голову. Они смотрели друг на друга с расстояния в метр — лежа на холодном полу, в пустом зале, под светом одинокой лампы. — Но всё равно чувствую себя виноватым. Глупо, да?       — Нет, — сказал Арсений. — Не глупо.       Они замолчали. И в этой тишине, которая больше не пугала, Арсений вдруг понял: он не ненавидит Антона. Никогда не ненавидел. Он завидовал ему — его лёгкости, его способности быть счастливым, его умению не застревать в собственном прошлом. И эта зависть была так похожа на ненависть, что он сам в неё поверил.       — Антон, — тихо сказал он.       — Ммм?       — Я... — Арсений замолчал, подбирая слова. — Я тоже думаю о родном человеке иногда. Только у меня не мама — бабушка. Она меня вырастила. И когда она умерла... я не плакал. Вообще. Я просто перестал чувствовать. И теперь не умею. Ни любить, ни дружить. Я как... пустая банка. Которая гремит, если в неё дунуть, но внутри ничего нет.       — Это неправда, — сказал Антон. — Внутри есть ты. Просто ты боишься его выпустить.       — Может быть, — Арсений закрыл глаза. — Может быть.       Они лежали в темноте, не касаясь друг друга, и говорили о том, о чём никогда не говорили ни с кем. Фалькович не останавливал их — он, зайдя в зал, сел в углу и слушал, не вмешиваясь.       Только спустя десять минут он подал признаки своего присутствия, и дальше они продолжили разговаривать по тексту.       — Время, — сказал он через час. — Вы сегодня хорошо поработали. Завтра в десять.       Они поднялись с пола. Антон отряхнул свитер, Арсений поправил джинсы. Посмотрели друг на друга.       — Спасибо, — сказал Антон.       — За что?       — За то, что не оттолкнул. За то, что рассказал про бабушку.       — Я не рассказывал, — сказал Арсений. — Я просто... говорил.       — Это одно и то же.       Антон улыбнулся — той самой улыбкой, которая раньше бесила Арсения. Но сейчас она не бесила. Сейчас она грела.       — До завтра, Попов, — сказал Антон.       — До завтра, Шастун.       Они разошлись в разные стороны. Арсений шёл по коридору и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое — маленькое, неуклюжее, похожее на росток, пробивающийся сквозь асфальт.       «Это просто роль, — сказал он себе. — Это привыкание к партнёру. Это пройдёт».       Но он уже знал, что не пройдёт. И это пугало его больше всего.