«Обратно»

      Арсений Попов ненавидел понедельники. Не потому, что они символизировали начало рабочей недели — в театральном институте понятие «выходных» было условным, — а потому, что по понедельникам мастер курса, Михаил Борисович Фалькович, любил устраивать «судные дни». Распределение ролей, разбор этюдов, публичные порки. И сегодня, судя по тому, как секретарша оббежала все аудитории с листками, должно было случиться что-то из ряда вон.       Арсений сидел на подоконнике в пустом коридоре третьего этажа, прижавшись спиной к холодному стеклу. Отсюда было видно, как во дворе курят первокурсники — маленькие, суетливые, ещё не понимающие, что театр — это не искусство, а выживание. Он затянулся, выпустил дым в форточку и почувствовал, как знакомая тяжесть в груди отступила на полшага. Всего на полшага.       Телефон завибрировал. Сообщение от Серёжи.       Серёжа Матвиенко: «Ты где? Фалькович уже ползала собрал. Говорят, «Обратно» ставит. Твоя тема»       Арсений усмехнулся. «Обратно» — пьеса о двух парах, которые десять лет спустя встречаются, чтобы вспомнить, почему расстались. Классика жанра «русская тоска по несбывшемуся». Арсений играл в ней на втором курсе, на малой сцене, и ему тогда сказали, что он «слишком натурально страдает». Как будто страдание может быть ненатуральным.       Арсений: «Иду»       Он затушил сигарету о край батареи, спрятал окурок в карман джинсов — никогда не оставлял следов — и двинулся в сторону большого репетиционного зала. На лестнице его догнал Серёжа — невысокий, с вечно растрёпанными русыми волосами и большими руками художника, вечно в краске.       — Ты бы хоть причесался, — сказал Серёжа, оглядывая Арсения. — У тебя вид, будто ты три ночи не спал.       — Я три ночи не спал, — честно ответил Арсений. — Курсовая по сценографии. И кот орал.       — Барсик?       — Он самый.       Серёжа хмыкнул. Он был единственным человеком на курсе, кто знал про Барсика — старого, полуслепого кота, оставшегося от бабушки. И единственным, кто знал, что Арсений вовсе не «отмороженный сноб», а просто человек, который забыл, как разговаривать с людьми без повода.       — Фалькович в ударе сегодня, — предупредил Серёжа, когда они вошли в зал. — У него глаз горит. Как перед большим спектаклем.       — Это меня не касается, — сказал Арсений, хотя внутри всё сжалось. Касалось. Всегда касалось.

***

      Зал был уже полон. Однокурсники сидели на стульях, расставленных полукругом, кто-то на полу, кто-то на батареях. В центре, за столом, восседал Фалькович — низкий коренастый мужчина с лицом, похожим на смятый пергамент, и глазами, которые видели тебя насквозь. Он не повышал голоса — он просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы в зале установилась тишина.       Арсений сел в углу, на старый продавленный пуфик, который Серёжа притащил из декорационной. Рядом плюхнулся Серёжа. С другой стороны Арсения никто не сел — привычно, как всегда.        Однажды в концертном зале рядом с Поповым сел какой-то мальчик, который постоянно тряс ногой, сотрясая весь ряд. Арс высказал тогда ему «пару ласковых», да так, что потом никто не хотел садиться с ним рядом.       — Сегодня, — начал Фалькович без предисловий, — я объявляю распределение ролей в курсовом спектакле. «Обратно» по пьесе Бенеша.       По залу прошелестел вздох. Кто-то обрадовался, кто-то испугался.       — Главные женские роли: Зои — Вихрова, Сильвия — Соболева.       Девушки на первом ряду переглянулись. Соболева, высокая брюнетка с вечным выражением «я-королева-бала», довольно улыбнулась. Вихрова, маленькая и незаметная, наоборот, съёжилась.       — Мужские роли, — Фалькович сделал паузу. Такие паузы он делал перед тем, как сказать что-то, что изменит жизнь. — Марк — Попов.       Арсений почувствовал, как Серёжа сжал его локоть. Он сам не пошевелился. Внутри всё похолодело, а потом обожгло знакомой волной — адреналин, страх, злость. Марк. Главная мужская роль. Эмоционально сложная, требующая полного обнажения. «Твоя тема», — написал Серёжа. Да. Его.       — Лукас, — продолжил Фалькович, и Арсений вдруг понял, что сейчас прозвучит имя, которое он надеялся не услышать, — Шастун.       Тишина стала плотной, как вата. А потом кто-то на заднем ряду присвистнул.       Арсений медленно повернул голову. Антон Шастун сидел в противоположном конце зала, на стуле, который держался на честном слове и трёх ножках. Он был высоким — даже сидя, выше большинства. Светлые, почти льняные кудри падали на лоб мягкой волной, и он постоянно их откидывал, отчего создавалось впечатление вечной суеты. Сейчас он не откидывал. Он смотрел прямо на Арсения.       И улыбался.       Не зло. Не радостно. А как-то… странно. Будто Фалькович сообщил ему, что они с Арсением теперь должны вместе прыгнуть с моста, и Антон думал: «Ну, бывало и хуже».       — Вы знаете друг друга, — сказал Фалькович. — Попов и Шастун. Это хорошо. У вас есть два месяца на то, чтобы сыграть историю любви, которая не случилась, но должна была. Марк и Лукас встретились через десять лет. Они ненавидят друг друга. Они молятся друг на друга. Им сорок, они устали, у них морщины, седина, но когда они смотрят — они видят тех восемнадцатилетних идиотов, которые поклялись быть вместе навсегда.       — Им не двадцать два, — заметил кто-то из зала.       — Актер должен играть возраст, — отрезал Фалькович. — Это ваша работа. Попов, Шастун, останьтесь. Остальные свободны. Оставшиеся второстепенные роли распределим позже.       Зал опустел быстро — все хотели поскорее выбежать, чтобы обсудить распределение на лестнице, в курилке, в телефонах. Серёжа сжал плечо Арсения на прощание и шепнул: «Позвони, если что». Арсений кивнул, не глядя.       Они остались втроём: Фалькович за столом, Арсений на пуфике, Антон на шатком стуле. Между ними — метров пять пустого пространства, которое вдруг стало тесным.       — Я знаю, что вы друг друга не перевариваете, — сказал Фалькович, когда последние шаги затихли. — И мне плевать. Спектакль — это не брак по любви. Это брак по расчёту. Вы должны дать зрителю катарсис. А для этого вы должны заставить себя поверить, что друг без друга не можете.       — А если не получится? — спросил Антон. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый — не тот, которым он балагурил на переменах, а рабочий, серьёзный.       — Получится, — сказал Фалькович. — У вас нет выбора. Приступаем завтра в десять. Приносите пьесу, блокноты и оставляете всё, что было между вами раньше, за дверью. Всё. Вражду, сплетни, оценки. Здесь вы — Марк и Лукас. Поняли?       — Понял, — сказал Антон.       — Не понял, — честно сказал Арсений.       — Придётся понять, — вздохнул Фалькович. — Идите.       Они вышли в коридор одновременно. Антон — своей широкой, чуть раскачивающейся походкой, Арсений — быстрым шагом, намереваясь скрыться в своей «норе» — закутке за задником сцены, где хранился старый реквизит и пахло пылью.       — Попов, — окликнул Антон на лестнице.       Арсений обернулся. Антон стоял на две ступени выше, и теперь Арсению пришлось смотреть снизу вверх — положение, которое он терпеть не мог. Особенно когда смотрел на Антона Шастуна с его вечной улыбкой и кудрями, которым позавидовала бы любая девушка.       — Чего тебе? — спросил Арсений. Голос прозвучал резче, чем хотелось.       — Слушай, — Антон засунул руки в карманы джинсов. У него была привычка ёрзать, когда он говорил серьёзные вещи — переминаться с ноги на ногу, теребить край футболки. Сейчас он переминался. — Я знаю, что ты думаешь. «Этот кудрявый идиот не умеет чувствовать, он только рожи корчит». Давай сразу договоримся: я не буду лезть к тебе с дружбой, ты не будешь меня ненавидеть за то, что я существую. Мы просто работаем. Два месяца. Потом — каждый сам по себе.       Арсений молчал. Он ждал подвоха. Антон Шастун был из тех людей, которые говорят «просто работаем», а потом через неделю устраивают пикник в гримерке с гитарой и печеньками, и ты уже не можешь их ненавидеть, потому что они — как солнечный свет в пасмурный день, противно-приятный.       — Ты прав, — наконец сказал Арсений. — Ты действительно не умеешь чувствовать. Ты изображаешь чувства. И это видно за километр.       Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Спиной чувствовал взгляд Антона — тяжёлый, удивлённый. И, кажется, немного обиженный. Но Арсений запретил себе думать об этом. Он поднялся на третий этаж, зашёл в закуток за задником, сел на ящик с реквизитом и выдохнул.       — Придурок, — сказал он в пустоту. — Какого хуя я согласился?       Телефон снова завибрировал. Серёжа.       Серёжа: «Ну чё? Жив?»       Арсений: «Не уверен»       Серёжа: «Шастун не монстр. Он просто дурак»       Арсений: «Я сказал ему, что он не умеет чувствовать»       Серёжа: «Жёстко. Зачем?»       Арсений: «Чтобы не расслаблялся. Чтобы знал своё место»       Серёжа: «Арс. У него есть место. Он актёр. Как и ты. Работайте»       Арсений выключил телефон и уставился в потолок. Над ним висела старая декорация — облако из ваты и картона, пыльное, с дыркой посередине. Он смотрел на эту дырку и думал: «Два месяца. Два месяца я должен смотреть в глаза Антону Шастуну и говорить ему, что я его люблю. По-настоящему. Так, чтобы зал поверил».       Он не знал, сможет ли. Не потому, что Антон плохой актёр. А потому, что Арсений не был уверен, что умеет любить даже понарошку.

***

      Антон не пошёл на лестницу курить — пошёл в гримерку к Диме. Дима Позов был звукорежиссёром на курсе, но по факту — душой компании, человеком, который знал всех и всё, и при этом умел молчать, когда нужно. Антон ввалился к нему без стука, рухнул на диван и уставился в потолок.       — Димон, я труп, — сказал он.       — Я в курсе, — Дима не оторвался от пульта. — «Обратно». Ты и Попов. Фалькович — садист.       — Он сказал, что я не умею чувствовать.       — Кто? Фалькович?       — Попов. Сказал, что я лишь изображаю чувства и это видно за километр.       Дима наконец повернулся. Он был невысоким, коренастым, с вечной щетиной и глазами, которые умели смеяться даже когда лицо было серьёзным. Сейчас лицо было серьёзным.       — А он прав? — спросил Дима.       — В смысле?       — Ну, ты умеешь чувствовать или изображаешь?       Антон сел. Провёл рукой по волосам — кудри взметнулись и снова упали на лоб.       — Я вроде всё чувствую. Когда мама умерла — я орал так, что соседи милицию вызвали. Когда мне дали главную роль на первом курсе — я прыгал как придурок. Но это всё… это реакции. А вот чтобы так, глубоко, как Попов играет… Я не умею. Я боюсь.       — Чего боишься?       — Что если залезу туда — в эту чёрную дыру — то не вылезу. Как он. Ты видел его глаза? У него там что-то сломано. По-настоящему. А он всё равно выходит на сцену и играет. Я так не могу, — потом добавил чуть тише, — К тому же, ты знаешь, что я к нему чувствую…       Дима помолчал. Потом встал, подошёл, сел рядом. Хлопнул Антона по плечу — по-дружески, тяжело.       — Шаст, — сказал он. — Ты не Попов. Ты — это ты. Может, он и гениальный страдалец, но он не умеет улыбаться так, чтобы зал смеялся. А ты умеешь. И это — тоже талант.       — Мне нужно, чтобы зал плакал в этом спектакле, а не смеялся.       — Значит, научишься плакать, — пожал плечами Дима. — Ты же актёр. Твоя работа — врать убедительно. А с Поповым… ну, попробуй просто не врать. Может, получится.       Антон посмотрел на друга. Дима был единственным, кто знал про его блокнот — тот самый, где Антон рисовал мрачные сюрреалистичные сцены, которые никому не показывал. Там были сломанные куклы, пустые качели, женщины без лиц. И там был один рисунок, сделанный месяц назад — портрет Арсения Попова. Арсений стоял на сцене, в луче софита, и у него не было лица — только контур, только тень, только ощущение одиночества, которое Антон почему-то смог передать, хотя не понимал, откуда оно взялось.       — Я его нарисовал, — вдруг сказал Антон. — Попова.       — Знаю, — Дима не удивился. — Было бы странно, если бы ты его не рисовал.       — Просто… он стоял в коридоре, курил, и у него было такое лицо… я не смог не нарисовать. А теперь мы должны играть любовь. Это как-то… сложно, неправильно.       — Или наоборот — правильно, — Дима встал, потянулся. — Слушай, я в этой психологии не силён. Скажу как звукорежиссёр: если ты начнёшь врать, я услышу. В твоём голосе появится фальшь. А если ты начнёшь чувствовать — это будет лучший спектакль, который я когда-либо сопровождал.       Антон замер. В словах Димы была пугающая простота.       — А если я начну так чувствовать, что не смогу остановиться?       — Тогда ты, блять, влюбишься окончательно, — сказал Дима. — Это не смертельно. Попов, говорят, в быту даже ничего. Кошатник.       — Откуда ты знаешь?       — Серега Матвиенко рассказал. У Арса кот. Старый, полуслепой. Попов его боготворит. Значит, не такой уж он каменный.       Антон не знал, что сказать. Представить Арсения Попова — с его ледяным взглядом и ядовитыми комментариями — с котом на руках было невозможно. И от этого невозможно хотелось узнать, как оно на самом деле.       — Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду, пьесу перечитаю. Надо к завтрашней читке.       — Иди, — кивнул Дима. — И, Шаст?       — А?       — Не будь идиотом. Если он тебя заденет — не отмахивайся. Ударь в ответ. Он уважает тех, кто даёт сдачи.       Антон усмехнулся. Выходя, он столкнулся в дверях с Серёжей Матвиенко — тот пришёл за какой-то краской. Они переглянулись.       — Попову привет, — сказал Антон.       — Передам, — сухо ответил Серёжа.       И разошлись. Два друга двух врагов. Как в плохой мелодраме.

***

      Ночью Арсений не спал. Он сидел на кухне, пил чай с ромашкой — бабушка всегда говорила, что это успокаивает, — и перечитывал пьесу. На коленях у него лежал Барсик — старый, рыжий, с мутными глазами и привычкой урчать так, будто в нём жил маленький трактор.       — Что мне делать, Барсик? — спросил Арсений. Кот не ответил, только заурчал громче.       Арсений взял карандаш и начал рисовать на полях пьесы. Он всегда рисовал, когда думал. Не людей — линии. Пересекающиеся, ломаные, геометричные. Как чертежи несуществующих зданий. Бабушка говорила, что это потому, что он строит стены вокруг себя, даже когда рисует.       Он нарисовал профиль. Резкий, с острым носом и впалой щекой. Светлые кудри. Получился Антон.       — Чёрт, — сказал Арсений, зачеркнул и вырвал лист, скомкал и бросил в мусорку.       Телефон пиликнул. Сообщение от неизвестного номера.       Неизвестный: «Это Антон. Номер дал Фалькович, сказал "будьте на связи". Ты спишь?»       Арсений смотрел на экран минуту. Две. Потом набрал ответ.       Арсений: «Нет»       Антон: «Я тоже. Перечитал пьесу. Твой Марк — мудак, каких поискать»       Арсений усмехнулся — не сдержался, хотя очень хотел.       Арсений: «Твой Лукас — истеричка с пограничным расстройством. Идеальная пара»       Антон: «Может, поэтому Фалькович нас и выбрал? Потому что мы такие же?»       Арсений задумался. Он никогда не задумывался, почему они с Антоном никогда не ладили. Просто так сложилось. Антон — солнечный, шумный, открытый. Арсений — тёмный, тихий, закрытый. Как день и ночь. Но день и ночь — это не враги. Это просто разные части одного целого.       Арсений: «Может быть. Спокойной ночи, Шастун»       Антон: «Спокойной ночи, Попов. Завтра в десять. Не опаздывай»       Арсений: «Я никогда не опаздываю»       Антон: «Я знаю»       Арсений выключил телефон, убрал его в карман халата. Барсик сполз с колен, потопал к миске. На кухне было тихо — только холодильник гудел и где-то за стеной сосед смотрел телевизор. Арсений закрыл глаза и вдруг понял, что у него перестало болеть в груди. Совсем. Впервые за много дней.