«Обратно»

      Прошла неделя.       Всю неделю Арсений приходил в репетиционный зал ровно за двадцать минут до начала, садился на свой стул, раскладывал пьесу и ждал. Ждал, когда дверь распахнётся и влетит Антон — с грохотом, с рюкзаком, из которого вечно что-то вываливалось, с шапкой, цепляющейся за ручку. Ждал, когда тот плюхнется напротив, поставит перед ним стакан кофе — без сахара, овсяное молоко, щепотка корицы — и скажет: «Держи, согреешься». Ждал, когда они начнут репетировать, и весь мир сузится до размеров сцены, света софитов и зелёных глаз напротив.       Он ждал. И ненавидел себя за это.       Потому что ничего не должно было измениться после того разговора на полу. Они договорились — работаем, играем, никаких «по-настоящему». Антон больше не говорил о чувствах, не смотрел так, чтобы сердце останавливалось, не задавал личных вопросов. Он был идеальным партнёром — профессиональным, внимательным, но отстранённым. Он приносил кофе, но не спрашивал, как дела. Он помогал с этюдами, но не задерживался после репетиций. Он улыбался — той дежурной улыбкой, которая раньше бесила Арсения, а теперь почему-то заставляла чувствовать пустоту в груди.       «Так лучше, — говорил себе Арсений по дороге домой. — Так правильно. Мы коллеги, а не... не знаю кто. Это просто работа».       Но по ночам, когда Барсик спал у него на груди и урчал, а в голове крутились одни и те же мысли, Арсений понимал, что это неправда. Он не мог обмануть себя. Не мог забыть, как Антон смотрел на него тогда, на лестнице — с такой тоской, с такой надеждой, что у Арсения до сих пор перехватывало дыхание, стоило вспомнить.       «Почему он? — думал Арсений, глядя в потолок. — Почему не какая-нибудь девушка с курса? Почему именно он — громкий, кудрявый, вечно улыбающийся парень? Почему я не могу выкинуть его из головы?»

***

      Первая неделя после их разговора на полу прошла как в тумане. Фалькович гонял их по сценам, заставляя повторять одно и то же по двадцать раз. Они играли Марка и Лукаса — мужчин за сорок, уставших, потерявших друг друга и нашедших снова. Арсений вживался в роль так глубоко, что иногда ему казалось, будто он и правда прожил двадцать лет без Антона. Без его улыбки, без его голоса, без его дурацких шуток, от которых хотелось то ли смеяться, то ли бить.       Антон играл самоотверженно. Он вкладывал в Лукаса всю свою боль — ту самую, которую прятал за маской весёлого парня. И Арсений видел это. Видел, как дрожат его руки в сцене, где Лукас признаётся Марку, что не смог его забыть. Видел, как сжимаются его челюсти, когда он сдерживает слёзы. Видел, как он смотрит — не на Марка, а на него, Арсения, — и в этом взгляде читается всё то, о чём они договорились молчать.       Однажды, после особенно тяжёлой сцены, Фалькович объявил перерыв. Антон вышел в коридор, Арсений остался в зале — сидел на стуле, сжимая в руках пьесу, и не мог успокоить сердце.       — Арс, — Серёжа подошёл сзади, положил руку на плечо. — Ты как?       — Нормально, — автоматически ответил Арсений.       — Не врёшь?       — Не знаю, — честно сказал Арсений. — Серёж, я... я не понимаю, что со мной происходит. Когда я с ним на сцене — у меня всё внутри переворачивается. Я не могу дышать. Я забываю текст, хотя знаю его наизусть. Я смотрю на него и... и мне кажется, что я сейчас сделаю что-то, о чём пожалею.       — Например? — тихо спросил Серёжа.       — Например, — Арсений замолчал, подбирая слова. — Например, забуду, что это роль. И сделаю то, что должен сделать Марк — но не понарошку, а... по-настоящему.       Матвиенко молчал. Молчал так, что Арсений слышал собственные мысли — пугающие, неправильные, те, которые он гнал от себя каждую ночь.       — Арс, — наконец сказал Серёжа. — Ты когда-нибудь думал о том, что это не только роль?       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду, что, может, это не Марк тянется к Лукасу. Может, это ты тянешься к Антону.       Арсений резко поднял голову. Посмотрел на Серёжу так, будто тот ударил его.       — Ты сейчас серьёзно? — голос дрогнул. — Ты думаешь... что? Что я гей?       — Я ничего не думаю, — спокойно ответил Серёжа. — Я просто спрашиваю. Ты когда-нибудь задумывался об этом?       — Нет, — слишком быстро ответил Арсений. — И не собираюсь. Это неправильно. Это... это против природы. Я не такой. Я не могу быть таким.       — Каким — «таким»?       — Голубым, — выплюнул Арсений, и слово прозвучало как ругательство. — Я не гей, Серёг. Понял? Не гей. То, что я чувствую... это просто привыкание к партнёру. Фалькович говорил, такое бывает. Это пройдёт. Когда спектакль закончится — всё пройдёт.       Серёжа ничего не сказал. Только посмотрел на Арсения долгим, грустным взглядом и отошёл к своим декорациям.       А Арсений остался сидеть, сжимая пьесу так сильно, что побелели костяшки. «Я не гей, — повторял он про себя, как мантру. — Я не гей. Это неправильно. Это противно. Я не могу быть таким».

***

      Вторая неделя была хуже.       Они репетировали сцену, где, по замыслу Фальковича, Марк и Лукас должны были сидеть на полу, прислонившись спиной друг к другу, и говорить о том, о чём молчали десять лет.       — Вы должны чувствовать тепло, — объяснял Фалькович. — Спинами. Вы не видите друг друга, но вы знаете, что он рядом. Это даёт вам смелость говорить.       Они сели на пол. Арсений чувствовал спиной тепло тела Антона — через ткань футболок, через сантиметр воздуха, который вдруг стал таким маленьким. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.       — Начали, — сказал Фалькович.       Антон начал первым — голосом Лукаса, тихим, чуть охрипшим:       — Ты знаешь, чего я боялся все эти годы? Не того, что ты не вернёшься. А того, что ты вернёшься — и я пойму, что больше не люблю тебя.       Арсений молчал. Потому что это были не слова Лукаса. Это были слова Антона. Он узнал их — по дрожи в голосе, по паузам, по той отчаянной искренности, которую невозможно сыграть.       — Но ты не перестал, — наконец сказал Арсений голосом Марка.       — Нет, — ответил Антон. — Не перестал.       Они замолчали. Тишина в зале стала плотной, как вата. Арсений чувствовал, как спина Антона напряжена, как тот буквально дрожит от напряжения.       — Стоп, — сказал Фалькович. — Попов, что с твоим голосом? Ты говоришь, как робот. Где чувства?       — Не знаю, — честно ответил Арсений. — Не могу...       — Не можешь или не хочешь?       Арсений промолчал. Потому что боялся ответить.       — Повторите, — приказал Фалькович. — И в этот раз — без цензуры. Вы — Марк и Лукас. Вы любите друг друга. Вы не виделись десять лет. Вы боитесь. Вы хотите. Играйте.       Они повторили. И снова. И снова. С каждым разом слова становились всё откровеннее, а Арсению всё труднее было отделять Марка от себя. Когда Антон в пятый раз произнёс «я не перестал», Арсений почувствовал, как по щеке скатилась слеза.       Он не плакал с тех пор, как умерла бабушка.       — Хватит, — сказал Фалькович. — Перерыв.       Антон встал, отошёл к окну. Арсений остался сидеть на полу, уставившись в одну точку. Он не мог пошевелиться. Не мог дышать. Не мог понять, где заканчивается роль и начинается реальность.       — Арс, — Антон подошёл, протянул руку. — Вставай.       Арсений посмотрел на его руку — длинные пальцы, кольца, белый шрам на запястье. И вдруг понял, что хочет не встать. Хочет схватить эту руку, прижать к своей щеке, закрыть глаза и забыть, что они на репетиции, что это всего лишь роль, что он — не гей, не может быть геем, это неправильно, это противно, это...       — Не трогай меня, — сказал он, отшатываясь. Голос прозвучал резче, чем хотелось.       Антон отдёрнул руку. В его глазах мелькнула боль — та самая, которую Арсений уже видел на лестнице.       — Извини, — сказал Антон. — Я просто хотел помочь.       — Не надо мне помогать, — Арсений встал сам, отряхнул джинсы. — Я справлюсь.       Он вышел из зала, не оглядываясь. В коридоре прислонился спиной к стене и закрыл глаза. В груди саднило — как будто он только что выбежал из горящего дома и понял, что оставил там кого-то важного.       «Что со мной происходит? — думал он. — Почему я отталкиваю его, когда сам хочу, чтобы он остался? Почему я боюсь собственных чувств?»       Потому что эти чувства были неправильными. Потому что он — Арсений Попов, высокомерный сноб, который никого не подпускает близко, — не имел права влюбляться в парня. В того самого парня, который бесил его три года. В того, кто приносит ему кофе каждое утро и смотрит так, будто он — единственный во всём мире.       — Ты издеваешься надо мной? — прошептал Арсений, глядя в потолок. — За что?

***

      В тот вечер Арсений не пошёл домой. Он пошёл в бар — дешёвую забегаловку рядом с институтом, где собирались студенты после репетиций. Обычно он туда не ходил — не любил шум, толпу, дурацкие разговоры ни о чём. Но сегодня ему нужно было напиться. Забыться. Перестать думать.       Он заказал виски. Выпил залпом, заказал ещё. На третьем стакане к нему подсел Дима Позов — друг Антона, с которым Арсений почти не общался.       — Смотрю, ты решил сегодня расслабиться, — сказал Дима, кивая на пустой стакан.       — А ты что здесь делаешь? — спросил Арсений, не глядя на него.       — Жду Шаста. Он сказал, что зайдёт после репетиции.       Арсений почувствовал, как внутри всё сжалось. Антон будет здесь. Сейчас. Через минуту. Он вскочил, достал деньги, бросил на стойку.       — Я пошёл, — сказал он.       — Сядь, — негромко сказал Дима. — Не убегай. Он не кусается.       Арсений замер. Посмотрел на Диму — на его спокойное, чуть насмешливое лицо. Дима был одним из немногих, кто не боялся Арсения. И одним из немногих, кто не лез в душу.       — Ты знаешь? — спросил Арсений. — Про него... про нас? Если это можно так назвать…       — Знаю, — кивнул Дима. — Он мне всё рассказывает.       — И что он тебе рассказал?       — Что ты ему нравишься. Что он не знает, что с этим делать. Что ты его отшил, но он не может перестать думать о тебе.       Арсений сел обратно. Заказал ещё виски.       — А ты что думаешь? — спросил он.       — Я думаю, что вы оба идиоты, — пожал плечами Дима. — Он — потому что влюбился в человека, который его ненавидит. Ты — потому что пытаешься убежать от того, что чувствуешь.       — Я ничего не чувствую, — отрезал Арсений.       — Врёшь.       — С чего ты взял?       — С того, что ты подскочил, когда услышал, что он придёт.       Арсений хотел возразить, но не успел. Дверь открылась, и в бар вошёл Антон. Увидел Диму, увидел Арсения — и замер.       — Попов? — удивлённо спросил он. — Ты тоже здесь?       — Пью, — коротко ответил Арсений.       — Вижу, — Антон сел рядом, снял шапку, кудри рассыпались в разные стороны. — Можно с тобой?       — Я не могу тебе запретить.       Они пили молча. Дима сидел напротив, смотрел на них и улыбался ехидно. Антон заказал пиво, Арсений — ещё виски. Алкоголь развязывал язык, но Арсений сдерживался — не хотел сказать лишнего. Не хотел признаться в том, в чём не признавался даже себе.       — Слушай, Попов, — Антон повернулся к нему. — Извини за сегодня. На репетиции. Я не хотел тебя пугать.       — Ты меня не пугаешь, — сказал Арсений. — Ты меня... бесишь.       — Чем?       — Тем, что ты... — Арсений замолчал, подбирая слова. — Тем, что ты везде. В институте, на доске почёта, в соцсетях. В моей голове. В моих снах. В моих чёртовых мыслях, от которых я не могу избавиться.       Антон замер. Поставил стакан на стойку.       — В твоих снах? — переспросил он тихо.       — Забей, — Арсений махнул рукой. — Я пьян. Я несу хуйню.       — Ты не пьян, — сказал Антон. — Ты выпил три виски. Для твоей комплекции — это ничего.       — Какое тебе дело до моей комплекции?       Они смотрели друг на друга. В баре играла музыка — какая-то грустная, тягучая, про разлуку. Дима отодвинулся, делая вид, что его здесь нет.       — Антон, — сказал Арсений. — Зачем ты это делаешь?       — Что делаю?       — Приносишь кофе. Смотришь на меня так. Говоришь эти... эти вещи. Ты же знаешь, что я... что я не могу ответить.       — Почему не можешь? — тихо спросил Антон.       — Потому что это неправильно, — выдохнул Арсений. — Потому что я не такой. Потому что я не гей. Я не хочу им быть. Я не хочу, чтобы меня таким видели.       Антон молчал долго. Так долго, что Арсений начал жалеть о сказанном. Потом Антон взял его за руку — аккуратно, нежно, как в тот раз на лестнице.       — Арс, — сказал он. — Никто не заставляет тебя быть кем-то. Никто не говорит, что ты должен что-то делать. Я просто... я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. Я никуда не ухожу. И если тебе когда-нибудь захочется поговорить — я рядом.       — А если я не захочу? — спросил Арсений, не отнимая руки.       — Тогда я просто буду приносить тебе кофе по утрам и смотреть на тебя издалека, — улыбнулся Антон. — Мне и этого достаточно.       Арсений посмотрел на их руки — его бледные пальцы, сцепленные с длинными пальцами Антона. Кольца холодили кожу. Шрам на запястье был совсем близко — белый, старый, такой же, как у него самого.       — У тебя тоже есть, — сказал он.       — Что?       — Шрамы.       Антон отдёрнул руку, спрятал запястье под манжету.       — Это было давно, — сказал он. — В школе.       — У меня тоже, — тихо сказал Арсений. — На бёдрах. И на рёбрах. Бабушка умерла, и я... я не знал, как справиться.       Они замолчали. В баре было шумно, но для них этот шум не существовал. Только два человека, которые вдруг поняли, что они не одиноки в своей боли.       — Мы оба сломанные, — сказал Антон. — Но это не значит, что мы не можем быть целыми. Вместе.       — Вместе? — переспросил Арсений. — Мы даже не друзья.       — Могли бы стать.       — Ты хочешь дружить?       — Я хочу быть рядом, — сказал Антон. — Как скажешь. Как другом. Как партнёром по сцене. Как... как кем захочешь. Я просто хочу быть.       Арсений смотрел на него и чувствовал, как что-то в груди отпускает. Та самая чёрная дыра, которая сжималась от одиночества, вдруг стала меньше. Не исчезла — но уменьшилась. На капельку.       — Ладно, — сказал он. — Давай попробуем. Дружить.       Антон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Арсения перехватывало дыхание.       — Договорились, — сказал он.       Они чокнулись стаканами — виски с пивом — и выпили. Дима наблюдал за ними и молчал. Но в его глазах было что-то вроде одобрения.

***

      На следующее утро Арсений проснулся с тяжёлой головой и чувством, что вчера натворил дел. Барсик сидел на его груди и требовательно мяукал — миска была пуста. Арсений встал, насыпал корма, поставил чайник и только потом достал телефон.       Сообщение от Антона.       Антон: «Как голова? Не раскалывается?»       Арсений: «Нормально. А твоя?»       Антон: «Пиво не бьёт по голове. Я в порядке»       Арсений: «Ты всегда в порядке»       Антон: «Это я умею делать вид. Сегодня репетиция в двенадцать, Фалькович перенёс. Я зайду пораньше, захвачу кофе»       Арсений: «Договорились»       Он хотел дописать «спасибо», но стёр. И так уже слишком много личного за последние дни.       В двенадцать он пришёл в зал. Антон сидел на стуле, положив ногу на ногу, и листал пьесу. Перед ним стояли два стакана кофе.       — Ты рано, — сказал Арсений, садясь напротив.       — Я хотел тебя спросить кое о чём, — Антон пододвинул стакан. — До того, как начнётся репетиция.       — О чём?       — О твоих шрамах, — Антон посмотрел ему прямо в глаза. — Ты сказал вчера, что у тебя есть. Я хочу знать... ты в порядке сейчас? Я имею в виду, это не продолжается?       Арсений замер. Никто не задавал ему таких вопросов. Никто. Даже Серёжа, который знал его лучше всех, обходил эту тему стороной.       — Нет, — сказал он. — Давно нет. Бабушка умерла три года назад, и я... я тогда не справлялся. А потом понял, что это не помогает. Боль остаётся. Просто... меняется форма.       — А ты ходил к кому-нибудь? К психологу?       — Нет. Я сам справился.       — Не сам, — тихо сказал Антон. — У тебя был Серёжа. И кот. Это не «сам».       Арсений хотел возразить — но не смог. Потому что Антон был прав.       — А ты? — спросил он. — Ты ходил?       — Да, — кивнул Антон. — После смерти мамы. Полгода. Помогло. Не сразу, но помогло.       Они замолчали. В зал начали заходить другие студенты, и Арсений понял, что их разговор закончен. Но что-то изменилось. Какая-то невидимая стена между ними стала тоньше.       Когда вошёл Фалькович и начал репетицию, Арсений поймал себя на мысли, что смотрит на Антона и не чувствует привычного раздражения. Только странное, щемящее тепло в груди.       «Это дружба, — сказал он себе. — Просто дружба. Ничего больше».       Но он уже знал, что врёт.

***

      Прошла ещё неделя.       Они репетировали каждый день, иногда по восемь часов. Фалькович был безжалостен — он заставлял их повторять сцены до тех пор, пока движения не становились рефлекторными, а слова — родными. Арсений уже не думал, что говорит Марк, а что — он сам. Границы стёрлись. Он просыпался с именем Антона на губах и засыпал, прокручивая в голове их совместные репетиции.       Он перестал убегать от этих мыслей. Не потому, что принял их — нет. Он просто устал бороться. Устал доказывать себе, что это «просто роль», «привыкание», «метод». Где-то внутри, в той самой чёрной дыре, пульсировало нечто, что он отказывался называть любовью. Но это нечто становилось сильнее с каждым днём.       Однажды после репетиции они сидели в пустом зале — одни, без Фальковича, без Серёжи и Димы. Антон играл на гитаре — притащил её сегодня, сказал, что нужно «расслабиться после тяжелого дня». Арсений слушал, сидя на подоконнике, и смотрел, как вечерний свет падает на светлые кудри.       — Ты знаешь, — сказал Антон, не прекращая играть. — Я раньше думал, что ты просто высокомерный гад.       — А теперь? — спросил Арсений.       — А теперь я знаю, что ты просто боишься. Боишься подпускать людей близко. Боишься, что они уйдут. Как бабушка.       Арсений промолчал. Потому что это была правда.       — Моя мама тоже ушла, — продолжил Антон. — Внезапно. Я не успел попрощаться. И долгое время я думал, что если никого не подпускать — то и терять будет нечего. Но это не работает. Одиночество — это тоже потеря. Только более долгая и медленная.       — Что ты предлагаешь? — тихо спросил Арсений. — Чтобы я перестал бояться?       — Я предлагаю тебе просто быть. Не думать о том, правильно это или нет. Не оценивать каждое чувство. Просто... жить.       — А если я не умею?       — Научу, — Антон улыбнулся.       Арсений хотел сказать что-то колкое, но не смог. Вместо этого он спросил:       — Ты когда-нибудь влюблялся? По-настоящему?       Антон перестал играть. Посмотрел на Арсения долгим, тяжёлым взглядом.       — Один раз, — сказал он.       Фраза эхом раздалась в пустом зале. Молчание затянулось. Попов долго смотрел парню в глаза.       — Сейчас, — прошептал Шастун, опустив голову.       Арсений почувствовал, как сердце пропустило удар. Он хотел отвернуться, сказать что-то едкое, поставить стену — но не мог. Глаза Антона были такими честными, такими открытыми, что любая защита казалась глупой.       — Ты меня пугаешь, — прошептал Арсений.       — Знаю, — усмехнулся Антон.       — Ты меня бесишь.       — Знаю.       — Ты... — Арсений замолчал, потому что следующие слова застряли в горле. Он не мог их произнести. Не сейчас. Может, никогда.       — Я подожду, — сказал Антон, словно прочитал его мысли. — Сколько нужно.       Он взял гитару и заиграл снова — что-то грустное, тягучее, про осень и расставания. Арсений закрыл глаза и слушал. В груди разрасталось что-то тёплое — то самое, что он пытался задушить, но оно не умирало. Оно росло.       «Я в пизде, — подумал Арсений. — Я в большой пизде».       Но бежать уже не было сил. Да и не хотелось.

***

      В конце третьей недели Фалькович объявил, что через месяц — генеральная репетиция. А через месяц и неделю — премьера.       — Вы готовы? — спросил он, глядя на студентов, заостряя внимание на «Марке» и «Лукасе».       — Да, — ответил Антон.       — Нет, — честно сказал Арсений.       — Это хорошо, — кивнул Фалькович. — Когда актёр говорит «нет» — он не самоуверен. Значит, будет работать.       После репетиции Арсений задержался в зале. Он смотрел на пустые стулья, на софиты, на пыльный пол, на котором они лежали две недели назад и говорили о том, о чём никогда не говорили ни с кем.       — Арс, — раздался голос за спиной.       Он обернулся. Серёжа стоял в дверях, вытирая руки о ветошь.       — Ты домой? — спросил он.       — Скоро, — ответил Арсений.       — Ты изменился, — сказал Серёжа, подходя ближе. — За этот месяц. Ты стал... мягче, что ли. Или спокойнее.       — Это из-за роли, — отмахнулся Арсений.       — Нет, — Серёжа покачал головой. — Это из-за него.       Арсений не ответил. Потому что спорить было бесполезно. Серёжа видел его насквозь — как, впрочем, и всегда.       — Ты боишься, — сказал Серёжа. — Я понимаю. Но, Арс... ты достоин быть счастливым. Даже если это счастье выглядит не так, как ты думал.       — А если я не готов?       — Тогда не торопись, — Серёжа пожал плечами. — Никто не гонит. Просто... не закрывайся. Дай себе шанс.       Арсений кивнул. Посмотрел на свои руки — бледные, с длинными пальцами, с одним колечком, которое подарила бабушка. И вдруг понял, что хочет, чтобы эти руки сжали другие руки. Длинные, с множеством колец, со шрамом на запястье.       Он хотел. И это было страшно.       Но где-то там, в глубине чёрной дыры, страх начинал уступать место чему-то другому. Тому, что он не решался назвать.