Песнь вейлы

"Смеяться — это хорошо, но когда смех становится слишком громким, стоит задуматься: что мы пытаемся скрыть?" ©Фредерик Уизли Темнота, словно бархатный саван, окутывала, убаюкивала, как колыбельная старого друга, как нежное прикосновение материнской руки. В этом убежище мрака Стефани находила покой, ибо с детства ее учили бояться не призраков из шкафа, а живых, дышащих людей — тех, кто скрывает змеиную сущность под маской благодетели. Девушка распахнула глаза в своей комнате, в самом сердце поместья Ле Бретт в Лионе, свернувшись калачиком на кровати, словно испуганный зверёк. Внезапно, чьи-то руки опустились на её плечи – знакомое, но тревожное прикосновение. "Мама..." — прошептала она, едва шевеля губами, словно боясь нарушить зыбкую грань между сном и явью. — Только люди и есть самое настоящее зло, — прозвучал голос Ванессы, нежно перебираюшей серебристые пряди волос Стефани, словно плетя из них нити предостережения. — Самый страшный враг — тот, кого ты считал другом. Самый болезненный удар наносит не кинжал в спину, а рука, которая вела тебя по дороге жизни. Она проламывает ребра и вырывает сердце из груди, оставляя тебя захлебываться кровью на обочине судьбы. Контраст между ласковыми прикосновениями и леденящими душу словами матери заставлял Стефани судорожно сжимать подол сорочки. Ванесса Ле Бретт не собиралась растить дочь в мире иллюзий. Этот мир — безжалостная арена, где слабые становятся жертвами. Поэтому она никогда не щадила слов, обнажая суровую правду жизни. — Никогда никому не доверяй, Стефани. Не позволяй себя ранить. Не смей быть слабой, как жалкая крыса, — голос матери дрогнул, словно отголосок давней трагедии. Необъяснимая тревога заворочалась в животе Стефани. Что-то было не так. Интуиция, отточенная годами жизни в тени секретов и интриг, кричала об опасности. Она судорожно выдохнула, не решаясь обернуться. И вдруг почувствовала, как рука, с нечеловеческой силой, намотала ее длинные волосы на кулак, дергая назад и заставляя запрокинуть голову. В ужасе распахнув глаза, Стефани услышала злобный шепот, совершенно чужой голосу ее матери, прошипевший ей на ухо: — Слабость пропитала тебя изнутри, словно яд. Открой глаза и узри свою ничтожность! — Стефани не могла понять, кому принадлежит этот голос, полный желчи и ненависти. Он был позади, усиливая хватку с каждой секундой. И тогда ее осенило: это сон. Кошмар, сотканный из страхов и предчувствий. Нужно проснуться. Проснись! — Ну же, Стефани, просто признай это, — прошептал голос, словно искушая ее согласиться со своей уязвимостью. — Признайся самой себе… Вторая рука скользнула к шее, цепляясь за кожу мертвой хваткой. Дышать становилось все труднее, и в легких разгорался пожар. И тут... Ле Бретт резко открыла глаза, с громким, судорожным вдохом подскочив на постели. Грудь вздымалась от частого дыхания, а сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица. "Это сон... Просто. Чертов. Сон", — прошептала она, пытаясь унять дрожь, охватившую все тело. Но в глубине души она знала: этот кошмар не был простым плодом разыгравшегося воображения. Вейлам не снятся сны просто так. *** Полторы недели, словно тягучая патока, утекали сквозь пальцы в тщетных попытках акклиматизироваться к чуждому укладу Хогвартса. Пока же Кубок Огня безмолвно выбирал своих гладиаторов, в замке царило обманчивое затишье, предвещающее бурю. Если топография Хогвартса, с его лабиринтом коридоров и потаённых комнат, покорилась Стефани без особых усилий, то вот выработать иммунитет к ядовитым взглядам и перешёптываниям оказалось задачей куда более непосильной. С каждым днём её защитная броня давала трещину, осыпаясь неприятной пылью, словно мелкий песок, застрявший в горле. Ле Бретт игнорировала все эти колкости, будь то завуалированные подколки, достойные пера самого Снейпа, к слову о котором уже шли разговоры не только между студентами Хогвартса, или же наглые заявления, брошенные небрежно, но с прицелом на её уши. И хотя Стефани понимала, что она — лишь одна из многих, подвергающихся подобной обструкции, это знание не приносило ни малейшего утешения. Горечь несправедливости, как аконит, проникала в самое сердце. Единственными, кто сумел не только сохранить, но и приумножить свой статус, остались невозмутимые дурмстрангцы. В особенности же Виктор Крам, чьё появление в стенах британской школы произвело эффект разорвавшейся бомбы, затмив собой все остальные события. В этом Стефани была ему невольно благодарна. Ажиотаж вокруг знаменитого ловца отвлёк внимание хогвартцев от назойливой желчи, которая то и дело проскакивала в их мыслях и разговорах между занятиями. Крам, сам того не подозревая, стал своеобразным громоотводом, приняв на себя львиную долю внимания и в его случае, благоговения. Для Стефани настоящим испытанием стоицизма стало сохранение невозмутимости при каждом появлении этих рыжих дьяволят. Две огненные макушки, словно маяки хаоса, всегда в эпицентре событий, магнитом притягивали к себе внимание и единомышленников. Они были словно сирены, заманивающие моряков на скалы, только вместо кораблекрушения они грозили юной девушке потерей самообладания. Стефани же, напротив, стремилась к уединению, избегая их, как чумы, боясь попасть под прицел их лукавых глаз и насмешливых ухмылок. При одном только взгляде на этих сумасбродных грифонов в душе Ле Бретт поднималась буря эмоций — ярость, смешанная с уязвленной гордостью, словно ей нанесли клеймо бесчестья, от которого хотелось отмыться всеми доступными способами. Именно из-за них она теперь вынуждена красться в тени, словно какая-то приступница. Именно они низвергли её с пьедестала, выстроенного её собственным сознанием, показав всему миру, что с ней можно обращаться как с половой тряпкой. Ле Бретт больше не чувствовала себя ни одной из самых талантливых волшебниц курса, ни гордой представительницей древнего рода. Она ощущала себя беззащитным котёнком, брошенным в курятник, где каждый готов клюнуть её. Да, она могла огрызнуться и выпустить когти, но против всеобщего презрения её усилий было недостаточно. Та, кто годами ковала свою репутацию, в одночасье усомнилась в своих убеждениях. К счастью, не все ученики были столь неприветливы. Среди них встречались и те, кто искренне радовался новым лицам, с любопытством расспрашивали о школах и дарили небольшие памятные вещицы, словно стремясь наладить мосты между разными мирами. Они рассказывали о местных обычаях и тонкостях, словно стараясь помочь новичкам быстрее освоиться в незнакомой обстановке. Эти островки доброжелательности давали Стефани надежду на то, что не все потеряно, и что среди всеобщего хаоса еще можно найти союзников. Именно союзников, ведь искать друзей в этом месте было чуть ли не самым последним делом в её планах. Она не понимала их шуток, не внимала их историям, лишь качала головой словно заводная кукла, боясь, что они всё поймут. Поймут, что на самом деле она ненавидит это место, этих людей и этот злой рок, который отправил ее сюда. *** Зал был пропитан густым запахом магии, смешанным с кислым духом страха. Этот запах Стеф хорошо знала. Запах амбиций, переплетённых с отчаянием. Сегодня вечером он был особенно концентрированным. Ле Бретт сидела за длинным столом Когтеврана, словно в своём маленьком убежище, между Флёр Делакур и Марией. Флёр, как всегда, излучала сияние неприступной красоты, казалось, ей абсолютно чужды те нервные огоньки, что плясали в глазах у остальных. Мари же, наоборот, грызла ногти, с таким остервенением, словно от этого зависела её жизнь. Турнир Трех Волшебников. Заманчивая перспектива славы и вечного признания. Или… прямая дорога в царство Аида. Впрочем, последнее мало кого останавливало. Молодость — вечная пленница иллюзий, слепая и безрассудная, как Икар, стремящийся к солнцу. После комичного фиаско близнецов Уизли, дерзнувших обмануть Кубок Огня зельем старения, Стеф в очередной раз убедилась в их безалаберности, решив просто сократить их контакт до минимума. Профессор Дамблдор, как всегда невозмутимый, стоял у Кубка Огня. Его полумесяцы очков блестели в свете магических факелов. Он произнес обычные напутственные слова о чести, храбрости и единстве, но девушка слышала лишь белый шум. Его слова — пустая трата времени, когда в мире правит лишь сила, и если ты не силен, тебя сожрут живьем. Кубок Огня, древний артефакт, стоял на постаменте. Его синее пламя трепетало, словно живое существо, выжидающее момента. Напряжение в зале росло с каждой секундой и Стеф чувствовала его кожей, как перед грозой. Внезапно пламя Кубка вспыхнуло, выбросив в воздух клочок пергамента, обгоревший по краям. Дамблдор ловко поймал его, словно дрессировщик, укративший стихию. — Чемпион от Дурмстранга — Виктор Крам! — произнес он громким голосом. Зал взорвался аплодисментами. Дурмстрангцы ликовали, ударяя широкой ладонью о ладонь. Крам, мрачный и молчаливый, поднялся со своего места и прошел к Дамблдору, принимая из его рук пергамент. В его глазах Стеф увидела не триумф, а простую, человеческую усталость. Он уже знал, что его ждет. Второй клочок пергамента изящного голубоватого оттенка. Сердцебиение усилилось. — Чемпион от Шармбатона — Флёр Делакур! Ожидаемо, но не менее приятно. Зал снова наполнился аплодисментами, хотя и менее восторженными. Флёр, с искристой улыбкой, прошла к Дамблдору, ее серебристые волосы сияли в свете пламени. Она была идеальной кандидатурой: красивая, талантливая, хладнокровная. Идеальный инструмент в руках Фортуны. Третий клочок. Последний. Напряжение среди учеников Хогвартса достигло пика. Ле Бретт чувствовала, как Мари судорожно вцепилась в её руку, пальцы впились в кожу, но она даже не обернулась. — Чемпион от Хогвартса — Седрик Диггори! Справедливо. Он был воплощением рыцарства: храбрый, сильный, благородный. Типичный гриффиндорец, несмотря на принадлежность к Пуффендую. Публика встретила его имя с заслуженным энтузиазмом, но… Догоравшие свечи отбрасывали причудливые тени на стены Большого зала, когда Дамблдор, уже готовый объявить церемонию закрытой, замер, словно пораженный заклинанием. Кубок Огня, до этого момента умиротворенно гаснувший, вдруг вспыхнул с новой, зловещей силой. Пламя извергло багровый отблеск, напоминавший кровь, пролитую в древней битве, и в воздух взмыл еще один, незваный клочок пергамента. В зале воцарилась мертвая тишина. Дамблдор, нахмурившись, поймал его. Развернув его, он прочитал начертанное, и лицо его вмиг превратилось в каменную маску, изрезанную морщинами тревоги. — Гарри Поттер, — прошептал он. В зале раздался приглушенный вздох. Все взгляды обратились к мальчику-который-выжил. Он сидел за гриффиндорским столом, бледный как полотно, его зеленые глаза были широко раскрыты от изумления. Стефани оглянулась по сторонам, анализируя шокированные лица, сама же она нахмурилась "Что это значит? Кто-то подстроил это? Или… сам Поттер? Мальчишка четырнадцати лет четвёртый участник турнира? Нет, ну это просто посмешище. Всё в этом дрянном Хогвартсе идет вверх дном, словно под Конфундусом." Церемония завершилась скомкано, без положенных итогов и радостных аплодисментов. Потрясенные ученики, словно зомби, начали покидать Большой зал. Стефани осталась сидеть на месте, наблюдая, как Флёр, окруженная восторженными подругами, удаляется из зала. С виду и не скажешь, как сильно те мечтали оказаться на месте мисс Делакур. Она была уверена в себе, но Стеф видела тень сомнения в ее глазах. Будущая чемпионка знала, что впереди ее ждет нечто большее, чем просто слава. Ле Бретт поднялась со своего места и вышла из зала, направившись куда глядят глаза. *** Мадам Пинс, хранительница тишины и покоя библиотеки Хогвартса, словно страж у врат знаний, ворчала под нос свою неизменную мантру — Крики-ни-ни, приличия — блюсти, никакой магии в стенах моих владений! — Её слова звучали как древнее заклинание, оберегающее священные тома от незваных чар. Стеф, склонившись над бланком, старательно выводила своё имя, борясь с искушением уставиться на экстравагантную шляпу библиотекарши. Этот готический шедевр — чёрный, с каскадом рюшей и двумя вороньими перьями, недвусмысленно заявлял о том, кто здесь главный архитектор дисциплины. — Разумеется, мадам, — кивнула Стефани, с трудом скрывая усмешку, и двинулась вглубь, запрокинув голову, словно астроном, изучающий звёздное небо. По слухам библиотеки Хогвартса и Шармбатона разнились по размеру, в этом Стефани всегда хотела убедиться лично. Одного взгляда на бесчисленное количество полок стало достаточно, чтобы девушка начала сдерживать порывы броситься с детским восторгом к самым пыльным фолиантам. Проведя кончиками пальцев по иссохшему корешку одной из книг по гербологии, Стеф отвлек звук падения, а затем тихого чертыхания. К ноге девицы прикатилось что-то небольшое и она с интересом посмотрела вниз. Белый шахматный слон был последним предметом, который она ожидала увидеть, подняв фигуру, Стефани огляделась. — Извини, это моё, — пробормотал голос за её спиной. Юноша лет четырнадцати на вид стоял, переминаясь с ноги на ногу с покрасневшими кончиками ушей. Рыжая челка слегка спадала на глаза. На мгновение девушка напряглась, признав в рыжем незнакомце одного из близнецов, этих вечных трикстеров, но парень был чуть ли не на голову ниже и, судя по всему, не питал злого умысла, чтобы испортить жизнь юной Ле Бретт. Девушка осторожно покосилась за его спину — и вправду, на столе с резными ножками, напоминающими своими очертаниями когтистые лапы гиппогрифа, лежал массивный том с золотыми буквами "Шахматные дебюты. Продвинутая версия", а рядом и сама доска, откуда сбежал слон, внезапно воспылавший жаждой свободы. — Каро-канн? — внезапно спросила белокурая. Она уже знала ответ на вопрос. Дебют, который предлагает черным надежную структуру и возможность для контригры, был выставлен на доске. Парень едва расслабился и кивнул. — Именно, один из моих любимых дебютов. Ты тоже играешь? —Увлекаюсь. — расплывчато ответила она, не желая вдаваться в подробности о том, что на самом деле играть в шахматы девушка научилась по указке отца. — А ты из Шармбатона, да? — А ты видел меня здесь раньше? Или может я похожа на Дурмстрангца? Парень смутился, осознав глупость своего вопроса, прикусив кончик языка, в то время как незнакомка уже с энтузиазмом водила пальцем по оглавлению той самой книги, которая обещала научить играть в шахматы даже самого закадычного глупца. — До Дурмстрангцев тебе далеко, как минимум пара десятков сантиметров в плечах и в... — он осекся, было такое чувство, что мальчишка и вправду впервые видит перед собой особь женского пола. — Ты всегда играешь один? — также небрежно спросила Стеф. — Я не играю один,-в этот же миг блондинка вопросительно вскинула бровь, — в большинстве случаев. Гермиона с Джинни, а Гарри, я уверен, занимается какой-нибудь чепухой. — К счастью или сожалению, эти имена мне ни о чём не говорят. — Неужели ты ничего не знаешь о знаменитом Гарри Поттере? — удивлённо спросил парень, хотя от блондинки не ускользнула нотка горечи, прозвучавшая в его словах. Слово "знаменитый" из его уст вырвалось так непрошенно, что Стефани стало любопытно, что же он имел ввиду. За всё это время, словно пелена спала с глаз, Стефани впервые одарила его осмысленным, пронзительным взглядом. Конечно, она знала Гарри Поттера. Как можно было не знать? Весь магический мир, от мощёных улочек Косого переулка до отдалённых деревушек в Трансильвании, знал о Гарри Поттере. Для многих он был не просто мальчиком, выжившим после смертельного проклятия, а символом несгибаемой воли, маяком надежды, мерцающим во тьме безнадёги, подобно Альдебарану в ночном небе. О нём судачили на каждом углу, пересказывая байки и небылицы, словно он был персонажем древней легенды, а не живым человеком. Сарафанное радио магического мира работало безотказно, разнося по миру каждую крупицу информации о "мальчике, который выжил", превращая её в раздутый миф. Даже её отец, аристократ до мозга костей и любитель свежей прессы, почитывая газеты за утренней чашкой café au lait*, нет-нет да и бросит мимоходом: "Ванесса, ma chérie*, взгляни-ка!" — и, тыча пальцем в очередной скандальный заголовок, обрушивал на ни в чём не повинного паренька поток язвительных комментариев. Казалось, в этих тирадах звучала обыкновенная человеческая зависть, та самая invidia*, что когда-то отравила душу Сальери. Родители считали, что "мальчик-герой" незаслуженно купается в лучах славы, отвлекая внимание почтенной публики от "действительно важных" дел — от благотворительных балов до политических интриг. Что же до самой Стеф, то ей, по правде говоря, до этих пересудов не было никакого дела. Она относилась к ним с пренебрежением, как к надоедливому жужжанию мухи. Все эти истории, долетающие до Франции, казались ей искажённым отражением правды в кривом зеркале. Оставалось только гадать, как всё было на самом деле, копаться в обломках информации, пытаясь отделить зёрна истины от плевел вымысла. И вот это-то и занимало её, ту самую любопытную часть её натуры, что жаждала докопаться до сути вещей. — Водишь дружбу с Гарри Поттером? — Да... Вожу. — А сам-то ты кто? — внезапно спросила белокурая, осознавая, что и сама едва ли подумала о том, чтобы представиться. Парень шмыгнул носом и неловко откинул со лба спадающие рыжие пряди, словно пытаясь сбросить с себя бремя застенчивости. — Меня зовут Рон. Учусь на Гриффиндоре. А ещё... Стефани издала тихий смешок. — Merci, я поняла. Не обязательно пересказывать биографию. Рон вновь потупил взгляд, очевидно чувствуя себя неловко, но всё же решил спросить. — А тебя как зовут? Девушка задумалась на пару секунд, а затем уверенно произнесла. — Мара. Их диалог словно вынужден был прерваться. И это случилось. Голос донёсшийся откуда то из-за спины показался смутно знакомым. — Рон, чёрт бы тебя побрал. Из-за тебя нам пришлось прийти в это тоскливое место. — обладатель этого голоса явно не беспокоился о том, что он может мешать кому-то, ведь говорил он громко и чётко. — Да, мы хотели позаимствовать у тебя одну вещицу... Ладно, мы уже её взяли, но только потому, что ты прятался здесь. — второй голос был уж слишком похож на первый и пазлы в голове Стефани сложились молниеносно. "Merde..."* Все знакомые ругательства пронеслись в её голове, она быстрым движением поставила фигурку слона обратно на доску и как только развернулась, поймала на себе взгляд. Уже знакомый, но от этого он не становился приятнее. Две пары глаз вперились в неё и, казалось, они были удивлены не меньше самой девушки. Стеф в свою очередь не растерялась, сохранив бесстрастное выражение лица и вздёрнув подбородок, прошла мимо в сторону заветного выхода из библиотеки, в которой как ей показалось стало значительно меньше воздуха. На последок она лишь бросила ненароком, повернувшись к Рону. — Каро-канн не самый лучший выбор. Слишком пассивны в середине игры : даже если черные начнут раннюю контратаку, у белых все еще есть возможность удержать свои позиции в центре. Кроме того, черные сильно зависят от ошибок белых, чтобы получить преимущество. Выбирай лучше ферзевый гампит. — И, словно тень, растворилась среди полок, оставив за собой лишь легкий аромат французских духов и недоумение. Фред вышел из ступора, его брови недоуменно сошлись на переносице. — Ронни, вижу ты познакомился с лягушатницей. — лениво улыбнувшись сказал Джордж. — Странная она. Вы её знаете? — Не совсем. А что, боишься, что уведём её у тебя. Что, влюбился в длинные ножки? — Отвали, Фред. — буркнул Рон, чувствуя как закипает внутри. — Она хоть имя своё тебе сказала? — Конечно сказала. Мара. Фред и Джордж рассмеялись. — Если её родители не совсем наглухо отбитые, то думаю вряд ли они назвали своего ребёнка в честь богини смерти. Похоже тебя надули, Рон. Как простачка.-Джордж закинул руку на плечо младшего брата. — А ты откуда знаешь? — Отец как-то притащил домой маггловскую книжку с мифами. А я решил убить ей паука. И как то так вышло, что я зачитался. — Но не переживай, мы еще научим тебя общаться с девчонками,-подхватил Фред. — Пошли к чёрту вы оба. Джордж хихикнул, а взгляд Фреда, несмотря на кривую усмешку на губах, всё еще был обращен в сторону, где еще пару минут назад мелькнула светлая фигурка. Интересно, как её зовут по-настоящему? Наверняка, это что-то чопорное и невыносимо длинное, как у какой-нибудь старой королевы, восседающей на троне из предрассудков, или у холеной кошки аристократки, которая всегда спит на своей собственной перьевой подушке, расшитой золотыми нитями. "Нет, скорее всего, у неё ужасное имя" — подумал он, что-то вроде Маргарет или Гертруды, словно проклятие, наложенное на неё при рождении. Имя, которое он с удовольствием бы изменил, просто чтобы увидеть, как её щеки заливаются румянцем смущения, словно она только что выпила глоток огневиски. На шахматной доске, словно непрошенный гость неряшливо стояла фигура, словно чужая среди своих, нарушающая весь идеальный уклад. Но был ли он так идеален? *** Мария четко выстукивала небольшими каблучками по каменному полу. Дюваль собрала свои тёмные кудри в хвост, который теперь озорно подпрыгивал при каждом её шаге. — И теперь Флёр говорит, что совсем не обязательно было брать с собой столько одежды, ведь ходить нам разрешают только в форме Шармбатона. Хотя до этого Розалия мне говорила, что будет брать с собой аж десять платьев, представляешь? – негромко возмущалась Мари. Стефани всё это время шла за ней, прижимаясь к стене коридора, чтобы не быть сбитой с ног, бушующим потомком из студентов. — И сколько платьев с собой взяла ты? — Семь... Но это только потому, что больше у меня нет. А ты? — Не помню. Может быть четыре. Кстати о Флёр. Что-нибудь уже известно о первом испытании? — Ничего. Тишина абсолютная.Хуже неизвестности может быть только сама неизвестность,-Дюваль нахмурилась, выглядывая в широкое окно на внутренний двор. С этим нельзя было не согласиться. Неизвестность действительно терзала Стефани. Она, словно часовой механизм, нуждалась в четком расписании, в предсказуемости. Отсутствие порядка, ощущение хаоса угрожали разрушить хрупкую конструкцию её внутреннего мира, который она скрупулезно возводила, словно готический собор, кирпичик за кирпичиком. Ей было искренне жаль бедняжку Делакур, брошенную в пучину неведения. Её размышления были прерваны свистом, прорезавшим гомон голосов коридора, а затем громким хлопком, с которым небольшой зеленый фейерверк раскинул свои искры. Пара первокурсников пронеслась по коридору снося все на своем пути. Они что-то громко обсуждали, перекрикивая друг друга из-за чего было сложно разобрать их лепет. Стефани отвернулась обратно к окну, устемив взгляд вверх, там, где облака свободно плыли по синему небу. Они никому не принадлежали и одновременно были для всех. Двое мальчишек грохнулись на скамейку в попытках отдышаться, влажные от пота пряди прилипли ко лбу. — Да! Мне её отец привёз специально для Хэллоуина,-рассказывал мальчик своему сокурснику с желтым галстуком, — Хотел девчонок попугать и все такое. А тут! Как сквозь землю, понимаешь? Второй понимающе закивал. — А маска такая красивая была. Яркая, блестящая и с клыками. Папа сказал, что это был какой-то китайский демон. Ну не домовики же украли... *** В ноябре вечереть стало стремительнее. Постепенно день становился всё короче, уступая место приближающейся тьме. Скоро студенты начнут просыпаться, не осознавая утро сейчас или ещё глубокая ночь. Холодный ветер гнал тучи с севера, задувал в щели, выл и огибал шпили замка. Погода испортилась не на шутку, словно сама природа решила устроить апокалипсис в миниатюре. Ученики привычно нагребали еду себе в тарелки, звеня посудой, совсем не обращая внимания на то, что под высоким потолком разыгралась настоящая буря — совсем такая же как и снаружи. Звёзды, словно капризные дивы, спрятались за плотными, пуховыми тучами, отказав студентам в своём небесном внимании. Молнии били, а гром, словно рык льва сотрясал темный небосвод. Пивз, неугомонный полтергейст, словно сорвавшийся с цепи бесёнок, носился под потолком, демонстрируя своё отточенное мастерство полёта. Он дерзко уворачивался от тонких, словно иголки, молний и оглашал зал своим зловещим хохотом, словно предвестник хаоса. Но даже его беспечное веселье не могло длиться вечно. Очередной раскат грома заставил всех вздрогнуть. Младшекурсники начали испуганно озираться по сторонам, некоторые закрыли уши руками. Посуда задребезжала. Флёр, Мария и Стеф, словно три грации, сидели за столом Когтеврана и, с присущим им хладнокровием, старались изо всех сил игнорировать разбушевавшееся погодное бедствие. Только вот ни у одной из девушек на душе не было спокойствия, Волнение за младшую сестру, Габриэль, сжимало сердце особенно остро — ведь Габи боялась грозы. Габриэль была самой младшей девчонкой в делегации и оттого самой горячо оберегаемой, но на сердце Флер всё равно было тяжело. Если им — взрослым девушкам было тяжело привыкнуть к обстановке, то что можно сказать о малышке? Ответственность легла на плечи старшей Делакур непосильным грузом и только сама судьба знала, к чему это приведёт. Стефани, заметив, как Флёр нервно теребит уголок салфетки, мягко поймала её взгляд и тонко кивнула в сторону другого конца длинного учительского стола. Там Габи, словно маленький тенистый мотылёк, ссутулилась, будто намереваясь спрятаться от грозы под невидимым куполом, но её улыбка, открытая и искренняя, пробивалась через страх. Она оживлённо болтала с Когтевранцами из младших курсов, словно стараясь создать вокруг себя островок безопасности в океане неизвестности. Флёр с облегчением выдохнула, отвечая Стефани лёгким кивком — без слов, без необходимости объяснять этот молчаливый договор поддержки. В этом взгляде было всё — понимание, сила духа и тайное обещание, что вместе они смогут выстоять перед бурей. Чжоу Чанг — приветливая, хоть и немного стеснительная девушка с иссиня чёрными волосами улыбнулась своим мыслям. — Знаете, когда я была маленькая, бабушка часто рассказывала мне о том, что гроза символизирует перемены и очищение. Пела песни о Нюйве — о богине, что создала людей из глины. А всё для того, чтобы я просто не боялась. Мария захотела ещё больше узнать о китайских мифах, и у них завязалась интересная беседа. В этот момент Стефани невольно подняла взгляд к потолку, где за окнами играла гроза. Могла ли она действительно нести в себе очищение? Дождь, смывающий слой пыли и грязи, повторял ритуал обновления. «Мы, люди, точно так же иногда нуждаемся в подобном очищении», — размышляла она про себя, — «Переживания, обиды и страхи словно накапливают в нас темные пятна, которые иногда поддаются только бурному ветру внутренней бури». Гроза не всегда несёт только разрушение: она уносит прочь старое, чтобы освободить место для нового. В наших душах случается подобное — порой нужно пройти через шторм, чтобы стать сильным, освобожденным. Люди боятся перемен, как дети боятся молний, но именно в них рождается надежда обновления. Гроза напоминает, что даже самые страшные шторма рано или поздно кончаются, уступая место ясному, светлому дню. Стефани улыбнулась, осознавая эту простую, но глубокую истину. Очищение — процесс болезненный и непростой, но в нём таится величайшая сила роста и возрождения. Взгляд её стал спокойным и сосредоточенным — где-то в глубине души зародилась уверенность: после каждой грозы небо обязательно проясняется, а жизнь продолжается с новой силой. Однако тишина была обманчива — гроза только начиналась. Дверь в зал с грохотом распахнулась, и в помещение влетела фигура школьного завхоза, словно само олицетворение неожиданного шторма. Его промокшая и испачканная одежда, капли дождя, с которых стекали струйки воды, и уставшее, буквально "в панике" лицо говорили о том, что недавно он был в эпицентре катастрофы. Задыхаясь и хромая, он пробивался к учительскому столу, оставляя за собой грязные следы и громко произнося слова тревоги. — Горит! Профессор Дамблдор! Она горит! — взвыл Филч, голос которого дрожал как осенний лист на ветру. Директор Хогвартса тут же вскочил с места — каждый, кто видел его глаза в этот момент, мог прочитать в них не только тревогу, но и железную решимость. — Что случилось? — спросил он коротко, не отходя от стены. — Карета! — ответил Филч, едва переставая дышать, — Французская карета горит! В зале повисла ледяная тишина — словно весь мир замер в ожидании. Олимпия Максим мгновенно вскочила и кинулась к окну, открывающему вид на замковый двор. Там, словно пламя адских огней, полыхала карета, охваченная пожаром. Языки пламени обвивали каждую деталь, пожирая наружность. Вдалеке, сквозь монотонный стук дождевых капель, ледяной ветер обещал новую, но уже опасную главу их испытаний.