Незаконченное дело

Эта лавочка пряталась в самом грязном, в самом темном переулке. Тут даже фонарей не было, как будто сам город отрекся от этого места. Вместо вывески — высушенная ворона на гвозде, с завязанными крест-накрест лапками. Внутри пахло так, будто здесь смешали алтарный ладан с болотной тиной и приправили отчаянием. Но Марго все равно зашла внутрь. Ржавая дверь протяжно скрипнула, как будто ругалась, что ее побеспокоили. Здесь продавалось все, что церковь назвала бы скверной: восковые куклы с жуткими рыбьими глазами, маленькие чучела, кости животных — или не животных? — и склянки с мутной жидкостью, в которой, кажется, плавали чьи-то волосы... А еще выцветшие обереги и амулеты, яды. Злые вещи. Колдун, что владел лавкой, сам чем-то походил на оберег — высушенный, морщинистый, а с головы свисал старенький черный парик. Мутноватые глаза смотрели цепко, прилипчиво. От такого взгляда хотелось спрятаться за воротником или капюшоном. Но Марго стерпела. Глаза у него были такие же светлые, как у нее. Будто их связывала тайная нить, о которой они сами не знали. — Вы продаете книги? — спросила, не подходя к прилавку, Марго. — Чего? — прохрипел продавец. — Я глуховат. Подойди-ка ближе, девушка. Марго, натянув капюшон пониже, шагнула вперед. И еще. Каблуки отбивали ровный стук. Когда она оказалась достаточно близко, старик резко — неожиданно проворно для его возраста — схватил ее за руку через прилавок, заставив согнуться. — Что вы творите?! — вскрикнула Марго, оцепенев. Даже сквозь одежду хватка ощущалась не просто крепкой, а леденящей. — Я тебя знаю, — голос колдуна изменился, стал ниже, сильнее. — Ты! Это точно ты! — Отпустите! — Марго дернулась, но он только сильнее потянул ее к себе. — Ты, белобрысая дрянь, — прорычал он, обдав горьким дыханием, — это ты мне снишься! Я тебя сразу узнал! Марго ахнула. И вдруг старик отпустил ее. Она отшатнулась, схватилась за запястье — там, где остался холод от его цепких пальцев. — Боже правый... — прошептала Марго. — Что тебе надо от меня? — лавочник сел на свое место. В голос снова вернулась старческая сиплость. Марго выпрямилась, поправила осанку. — Книги. Мне нужна книга про духов. Призраков. У вас есть? — Неужели не продаете? — она положила монетку на прилавок и пальцем пододвинула к старику. Тот потянулся за ней. Марго мгновенно накрыла монету ладонью. — Мне нужно знать наверняка. — Да есть у меня кое-что, — рявкнул старик, глядя исподлобья. — А тебе-то что про духов надо, белобрысая? — Я хочу книгу, которая научит меня управлять этим. Управлять духами, понимать их. В глазах старика появилось что-то новое. Понимание. Голос его поменялся: стал низким, спокойным и молодым, будто перед Марго сидел не старик, а юноша ее возраста. — Такое запрещено, — ответил он. — Но, может, есть у меня кое-чей дневник. Медиума, что владел своим проклятьем, как если бы это был дар. Марго не смутилась ни нового голоса, ни поэтичности, с которой он это сказал. Напротив, сохранила на лице равнодушную усталость — пусть видит, что эти фокусы ей неинтересны. — Мне подойдет. — Если бы не то, что я тебя узнал, — заговорил старик снова своим голосом, — не видать тебе этого дневника. — Почему же? — Не хочу отправиться на виселицу. А тебе доносить не с руки. Старик поднялся и начал копаться где-то под прилавком. Достал ключ и ушел в другую комнату, спрятанную от чужих взглядов тонкой выцветшей занавеской. Хотя какая уж это занавеска — просто рваное тряпье, сшитые друг с другом лоскуты. Марго принялась рассматривать висящие под потолком обереги — круглые, треугольные, овальные. Костяные, деревянные, глиняные, даже металлические... От них веяло нехорошим. Лавочника не было долго. Минут двадцать Марго бесцельно рассматривала товар, который церковь велела бы сжечь, а прах закопать. Как такие лавки еще существуют? Марго повела плечом, и ткань рубашки, слишком узкой для ее высокой фигуры, неприятно натянулась. В одежде служанки было тесно и неудобно. Но потерпеть осталось всего ничего. Старик вернулся тихо, Марго не слышала его шагов. Занавеска дернулась — и вот он появился перед ней, в руках — сверток. — Сколько? Старик показал на пальцах. Марго без сожалений рассталась с этой неприличной суммой. — Покажите, — велела она, глядя на обернутое грязной бумагой и тряпками что-то. Лавочник касался свертка нехотя, будто ему было противно или боязно. Но все же приоткрыл уголок — это и в самом деле была книга. Дневник. Бумага пожелтела, переплет заметно истрепался. — А внутри? — Нельзя так открывать, — шикнул старик. — Откроешь дома. — Чего вы так боитесь? У вас же столько оберегов. Он покачал головой. Голос его стал тоненьким и слабым, как у человека на смертном одре. — Этот медиум слишком сильный. Он невероятно опасен даже после смерти. Не хочу потом видеть его в своих снах... И тебя там тоже видеть не желаю! Марго нахмурилась. — Я помню вас. Но я же ничего вам не делала. — Я ненавижу, когда мне снятся люди, — прошипел старик. — Прекрати мне сниться! Зачем ты это делаешь? — Я это не контролирую, — Марго взяла из его рук сверток, прижала к груди. Внутри разгоралось предвкушение. Опасливое, осторожное. — Так уж не контролируешь? — лицо старика сморщилось. — Знал я одного парня, что ходил по снам. Он выбирал людей. — А я не могу, — нахмурилась Марго. — Если бы могла, поверьте, вы были бы последним, к кому я захотела попасть в сон. Лавочник пропустил ее слова мимо ушей. Или сделал вид, что ему все равно. Вместо этого сел на свое место и показательно принялся есть сушеную рыбу, которой завоняло на всю лавку. Марго вышла, не прощаясь. Дверь за ней захлопнулась сама собой — глухо, будто лавка выдохнула с облегчением. Или, наоборот, втянула воздух, готовясь к следующей жертве. Сверток в руках был легким, почти невесомым, но Марго прижимала его к себе так, словно несла камни. Она быстро зашагала прочь из переулка, не оглядываясь. Каблуки стучали по грязи и камням, избегая грязных луж, в которых отражалось серое небо. Ни души вокруг. Ни фонарей. Только сырость, липкая и холодная, и запах гнилой соломы откуда-то из подворотни. Марго чувствовала спиной чьи-то взгляды — может, из закрытых окон, может, из щелей в стенах, а может, ей просто казалось. Она свернула на Торговую улицу, потом на Мостовую — туда, где было людно, где патрулировала стража и где ей меньше всего хотелось попадаться на глаза. Марго шла быстро, не глядя по сторонам, но чувствуя на себе чужие взгляды. Женщина в платке оглянулась ей вслед и тут же отвернулась, будто увидела что-то неприличное. Мальчишка в рваной куртке замер с открытым ртом. Старуха перекрестилась, когда Марго прошла мимо. Конечно. Ткань плохая. Платок съехал набок. Плащ — чужой, мешковатый — пузырился на спине. И походка. Походка выдавала. Марго слишком прямо держала спину. Слишком высоко поднимала подбородок. Служанки так не ходят. Служанки смотрят в пол, сутулятся, прячут лица. А Марго шла, как будто эта улица принадлежала ей. Она заставила себя опустить плечи. Ссутулиться. Спрятать руки в рукава. Стало хуже: она чувствовала себя клоуном в чужом костюме. Каждый взгляд, каждый шепот казался обвинением. Когда она наконец свернула на тихую улицу, где стоял дом ее семьи, внутри все дрожало от напряжения. Спина взмокла, пальцы затекли. Марго скользнула в черный вход. И чуть не столкнулась с Ло. Ло стояла у лестницы, скрестив руки на груди. Глаза выпучены от гнева, смуглое лицо перекошено. — Вы! Вы! Вы! — беспомощная в своем гневе, шипела она. — Тише, — Марго прижала палец к губам. — В последний раз вам помогаю! Ло поднялась с ней в спальню, закрыла дверь, помогла стянуть плащ. Губы ее шевелились: служанка бормотала что-то на своем языке, то ли гневную речь, то ли молитву, то ли заклинание. А может, все сразу. Ло была родом с юга, где деревни вырастают среди песчаных степей. А их жители вплетают колдовство в свои узоры на одежде, прически, ритуалы. Она не ходила в церковь и носила маленькую костяную фигурку на веревочке, которую кормила каплей молока по пятницам. — Меня никто не видел, — сказала Марго. Она разделась сама, без помощи служанки. С облегчением пошевелила плечами, наслаждаясь свободой. — Где Рено? Еще не вернулся? — Нет, — Ло протянула ей платье — темно-синее, шерстяное, с красивым вышитым воротником. — Но если бы вернулся... Марго, вы очень рисковали. И тем, что вот так сбежали, и тем, куда сбежали... Зря я вам рассказала про это место! Ой, зря! — Нет. Ты мне очень помогла, и я в долгу не останусь. Марго протянула ей кошелечек, в котором еще остались монеты. Ло всплеснула руками. — С ума сошли! Госпожа поморщилась. — Я же просила... — Простите, — стыдливо ссутулившись, пробормотала служанка. — Вырвалось. Ей-богу, вырвалось. — Мой брат плохо на тебя влияет. Избегай его. Ло хмыкнула. — Вот уж прикажите... А нашли, что искали? Получилось у вас? Она с нескрываемым любопытством смотрела на сверток, что Марго оставила на столе. В отличие от лавочника, она бы с удовольствием его открыла и, может, даже полистала бы. Ло любила колдовские вещи. — Да, думаю, да, — неуверенно ответила Марго, начиная разворачивать дневник. — Думаю, это поможет... Надеюсь на это. Скажи, Ло, ты же мне веришь? Служанка нахмурилась и снова всплеснула руками — выражала так негодование. — Что за вопросы, Марго, вы же знаете. Если бы не верила, стала бы рассказывать вам про колдунскую лавку? Марго кивнула, удовлетворенная ее ответом. — Но одну вас больше не пущу! — воинственно упирая руки в бока, заявила Ло, чем заставила госпожу искренне и широко улыбнуться. — Хорошо. Пойдем вместе. Душевная она, эта Ло. Прекрасная. — А Рено вчера снова говорил с лекарем. Хочет, чтобы меня осмотрели. Говорит, «это не может продолжаться». Ло фыркнула. — Лекарь тот же, что кровопускание прописал? Грош ему цена. Не слушайте брата, Марго. Держитесь. Марго держалась. Как могла. Едва Ло ушла, она заперла дверь и задвинула шторы, сгущая полумрак в своей спальне. Пламя беспокойно трепетало на верхушках свечей, будто боясь того, что будет дальше. Марго, тихо шурша тряпками и бумагой, достала дневник и раскрыла его. Он прекрасно сохранился. Бумага казалась прочной, почерк — четким, по-своему красивым, только кое-где иногда попадались застарелые чернильные пятна, будто кровь. Опечатки и ошибки медиум зачеркивал аккуратными крестиками, а потом переписывал слово заново. Хозяин дневника явно был внимательным и дотошным человеком. Марго придвинула подсвечник поближе и принялась за первые страницы.