Незаконченное дело

Пол жалобно поскрипывал под ступнями Селин, будто просил не идти дальше. С каждым шагом она все больше жалела, что осмелилась на этот путь. Коридор давил узкими стенами, измученными трещинами, и казалось, будто потолок вот-вот обрушится. Но почему-то Селин была уверена, что должна пройти этот путь. Дверь отворилась еще до того, как Селин коснуться ее ручки. Протяжный и высокий скрип, похожий на стон, и ноздри втянули теплый запах воска, засушенных трав, старых сладковатых духов. Селин тут же переступила порог, оказавшись в незнакомой спальне. Дверь, впустив ее, тут же закрылась — тихо и незаметно. Селин поежилась, когда в приоткрытое окно проник холодный, осенний ветер. Ночнушка не грела, камин зиял чернотой, будто никогда не знал огня, а холод проникал под кожу. Селин нырнула под одеяло высокой постели, стоящей по центру комнаты, будто алтарь. Тяжелое одеяло легло на тело, обнимая и обещая скоро согреть. — Ты пришла, — голос раздался из ниоткуда и прозвучал сразу в голове. Селин обернулась. В полумраке комнаты появилась она. Высокая бледная фигура в такой же ночнушке, что скрывала ее собственную наготу. Ее светлые, почти белые волосы, окружали голову грешным, порочным нимбом. Незнакомка подошла к постели, и на ее лице появилась легкая полуулыбка. — Кто ты? — спросила Селин, не узнавая собственный голос. — Ты знаешь. Девушка одним быстрым движением стянула с себя сорочку. Нагота ее тела пронзительно белела в сером полумраке. Селин впилась взглядом в острые ключицы, полушария нежных грудей, в аккуратные соски, затвердевшие от прохлады, пальцы сами собой сжали жестковатую простынь. Незнакомка шагнула еще ближе, и воздух наполнился новым ароматом — что-то восковое с цветочными нотами. Стало жарко. Как будто одним своим появлением девушка, что сейчас уже тянулась к Селин, растопила холод. Сначала она коснулась пальцами ее щек. Погладила почти невесомо, и по спине пробежали мурашки. Затем присела рядом, разглядывая лицо Селин, задерживаясь на закушенной губе. Потом поцеловала — медленно, тепло, изучающе. Селин замерла. А после вцепилась в тонкие девичьи запястья, как в собственное спасение, и с тихим стоном углубила поцелуй. Незнакомка оказалась такой мягкой, такой нежной — и от нее в низу живота клубилось желание большего. Селин сминала чужие губы, искала язык, а когда нашла, то впустила в свой рот. Пальцы девушки напротив скользнули ниже, к ключицам, где под кожей билась тонкая, перепуганная жилка. Незнакомка наклонилась и поцеловала это место, коснулась горячим языком, медленно, чувствуя, как пульс ускоряется под губами. Она легко и быстро оседлала бедра Селин, нависнув невесомым бледным призраком. — Ты такая красивая, — прошептала Селин, позволяя чужим ладоням гладить ее ниже, изучать изгибы тела. Девушка молчала. Она не стала раздевать Селин, лишь задрала ее ночнушку. Тонкие пальцы погладили живот, бедра, внутреннюю сторону, где кожа была особенно чувствительна. И, будто дразня, скользнули между ними — быстро и почти незаметно. Между ног было жарко. Селин чувствовала, как потекла, и будто бы знала, чувствовала, что незнакомка жаждет ее не меньше. Обострившееся обоняние ощущало терпкий запах ее желания. Она зажмурилась и снова закусила губу, давя стон, когда девушка несильно сжала ее соски через ночнушку. Чужие пальцы мягко потирали их, выкручивали, оттягивали, словно настраивая музыкальный инструмент. — Ну же, — выдохнула Селин, потянувшись к девушке. Взгляд той потемнел, налился похотью. Она медленно, почти театрально облизала указательный и средний палец. Затем опустила руку к бедрам Селин. Когда она погладила ее нижние губы, мокрые и разбухшие от возбуждения, та не сдержала нетерпеливого стона. А потом она коснулась средоточия нервов чуть выше, и Селин едва не вскрикнула. ...И проснулась. Проснулась, чувствуя вязкую смазку на собственных бедрах, испачкавшую сорочку и простыню. Низ живота тяжело тянуло греховной похотью, которую Селин уже не могла давить. Затаив дыхание, она укрылась одеялом поплотнее и потянулась пальцами к паху. Возбуждение, тяжелое, густое, навязчивое, как болезнь, сосредоточилось там, между бедер. Где греховно. Но если греховно, то почему так хорошо? В воображении снова появилась она — светловолосая незнакомка с маленькой грудью, белоснежной кожей и пронзительными, ясными глазами. Селин вспоминала сон и дополняла новыми деталями. Представляла, как чужие пальцы трогают ее там, где сейчас трогали собственные, как гладили нежные складки, как собирали смазку у самого входа и поднимались выше, где особенно чувствительно. Как женский голос шептал на ухо — неважно что, главное, что шептал. Как она бы сжимала ее бедра, нависающие над собой, ловила бы губами твердые соски, когда незнакомка нависла бы пониже. Когда Селин представила, как ее губы смыкаются на мягкой женской груди, возбуждение сковало ее сладкой судорогой. Она сдержалась, не подала голоса. Волна быстрых спазмов — и мнимое облегчение. До следующего раза. Вытирая пальцы о собственную сорочку, Селин прислушалась. Ветер гонял осенние листья по улице, стучался ветками дерева в окно соседней комнаты. В ее каморке было тихо, сухо и прохладно. По-своему уютно даже. В углу что-то шелохнулось. Селин вздрогнула, но испуг быстро отпустил ее. Зато накрыл стыд, густой, как смола, и невыносимый. — Сейчас? Призрак не ответил. Селин так и не смогла понять, какого пола и возраста этот человек, оставшийся бесплотным духом в земном мире. Зато ей удалось разгадать его последнюю волю, и это было весьма... Странно. — Я никуда не пойду ночью. Пожалуйста. Вторжение в собственную голову, как чужая мысль, было уже привычным. Селин лишь откинулась на подушку и отвернулась к стене. Нет. Ни за что. Призрак не уходил. Его холодное присутствие сбивало остатки сонливости, бодрило сильнее, чем ливень, пробравшийся в открытое окно. Он не двигался с места и этим невероятно бесил. Селин стиснула зубы. — Ладно! — рявкнула она шепотом, всем видом демонстрируя недовольство. — Ладно, иду! Пара минут тихих, наполненных шорохами сборов, и Селин вышла на улицу, пропитанную ночной тишиной. Зябко. Пальто уже почти не грело, и Селин одевалась по-зимнему, в множество одежд, лишь бы не замерзнуть по пути. Наспех повязанных платок прятал уши от ветра, и все равно его порывы доставали куда-то до глубин тела, до самых костей. — Аллея? — шепнула Селин, поправляя платок, чтобы спрятать лицо. Если увидят, что она разговаривает с пустотой, это будет подозрительно. Да. Образ, как картина, набросок карандашом на уголке листа, возник быстро и так же быстро потух. Но Селин поняла, куда нужно идти. Дух следовал за ней, как привязанный. Это, на самом деле, не метафора. Они никогда не могут остаться одни, если однажды нашли Селин. В ее сторону это работало так же. Верные спутники — привязанные призраки — они ощущались следящим холодком сзади или сбоку, или серой тенью при свете дня, или отдельной, особенно густой чернотой в ночи. Некоторые были явные и заметные, а некоторых Селин едва могла различить. Кто-то сразу напоминал человека, а кто-то, как, например, этот дух, оставался неопознанным. Селин неотрывно смотрела на фонари. Их свет создавал плавные ореолы вокруг столбов, но между фонарями оставались глубокие провалы тьмы. Фонари горели неровно — то ярче, то слабее, — и пламя за стеклом тихонько шипело, будто недовольное тем, что его не потушили на ночь. Наконец аллея. Тихая, будто спящая. Статуя ангела в конце аллеи стояла спиной к свету, и ее лицо оставалось в тени. Будто само божественное отвернулось от происходящего, от Селин и ее призрака. Она дошла до самой дальней, самой темной лавочки. Гравий хрустел под подошвами, как бы тихо ни пыталась ступать Селин. Казалось, весь город узнал, что она вышла из дома ночью, а за ней плетется бесшумный призрак. — Здесь? — спросила она одними губами, нехотя садясь на ледяную лавочку. Неуютно. Холодно. Пальцы неизбежно замерзли даже с вязаными митенками. Где-то недалеко особенно громко зашипел фонарь, и пламя в нем на мгновение погасло, а потом разгорелось с новой силой. Селин какое-то время смотрела себе под ноги. Сбоку, прямо рядом с ней, раздался тихий вздох. Селин вскрикнула и вскочила. К этому невозможно привыкнуть. Призраки очень любили пугать неожиданными появлениями, и этот выглядел особенно жутко: костлявая тень, будто измученная многолетней болезнью. Руки-жерди сложены на таких же острых коленях, обтянутые сухой, напоминающей пергамент, кожей. Запавшие глаза уставились в пустоту, окруженные черными кругами. В ноздри ударил запах — мерзкий, гнилой, но перемешанный с чем-то лекарственным. — Я любил тут быть, — прошелестела тень, едва шевеля губами — точнее, тем, что от них осталось. — Так хотел прогуляться. Селин пересилила испуг и села рядом. Хотелось отвернуться и зажать нос, но все-таки нужно оставаться вежливой. — Что с тобой случилось? И почему аллея? — Я... Я болел. Долго. Больно, — тень скрипнула, подняв руки, и посмотрела на собственные ладони. — Хотел побыстрее с этим закончить, но не мог. Не было сил. Последним желанием было просто подышать... Запах гнилого тела сменился новым — точнее, усилилась та химическая вонь лекарств, ядреных и горьких, мерзких и непонятных. Она стала такой невыносимой, что заслезились глаза. Чужое воспоминание всплыло пустым черным пузырьком с непонятной биркой. Затем — мучительные уколы, безвкусная еда, кислая рвота на одеяле, боль, боль, боль... Он умирал долго. — Я бы предпочел умереть быстро и сразу. Прогуляться тут, как раньше, а потом сделал бы все сам, — рассказал призрак. — Но ослабел раньше, чем решился. А жена отказалась помочь мне. — Хотите что-то ей передать? Призрак покачал головой — кожа скрипела и натягивалась, делая движение скованным. — Мы попрощались. Все хорошо. Я не хочу тревожить ее. Вдруг он повернулся. Быстро, с хрустом костей, и кожа мерзко порвалась там, где движение было особенно резким. — Спасибо. Селин не поморщилась, когда в лицо пахнуло гнилой вонью. Только улыбнулась, уже искренне и без опаски. — Рада помочь. Покойся с миром. Призрак растворился в воздухе. Некоторые исчезали мгновенно, некоторые — просто становились прозрачными, некоторые таяли, как облако дыма, например. Этот растворился. На душе стало легко и пусто. Селин еще немного посидела на лавочке, несмотря на озябшие пальцы, а потом встала и хрустящими шагами отправилась домой. Мысль об одеяле и остатках сна грела душу.