Незаконченное дело

В доме мадам Фурнье всегда пахло эфирными маслами, чаем и коричным печеньем, а дом был забит старой мебелью, выцветшими гобеленами и причудливыми сувенирами из дальних стран. Наверное, мадам получила бы за них целое состояние, если бы решила продать. Каждую статуэтку Селин протирала бережно и неторопливо, а рядом с гобеленами и вовсе старалась не дышать. Мадам Фурнье замечала это. И ценила. Сегодня она сидела у окна, прячась от света улицы за шторой с бахромой. Она раскладывала пасьянс. В остывшем чае плавали крошки от печенья, которое она размачивала, прежде чем надкусить. Селин начала с верхних комнат: проветрила, протерла пыль, подмела пол, сменила постельное белье. В спальне мадам Фурнье все было старым, но уютным и мягким. Туалетный столик — царство многочисленных коробочек и пузырьков, от которых пахло сладкими духами и баснословными деньгами. Мадам жила скромно, хотя дом ее был полон сокровищ. А еще в нем было спокойно и тихо. Иногда хозяйка, замечая, что Селин начала уборку в гостиной или коридоре, как будто невзначай начинала историю: — А вот эту маску привез с Юга мой двоюродный брат. Ее подарил ему вождь местного племени, как знак уважения за некоторые заслуги. Знаешь, какие? Рассказчицей она была интересной. Ей нужны были свободные уши, и Селин прекрасно справлялась с тем, чтобы послушать ее истории. Мадам Фурнье была единственной, кто, наверное, по-своему симпатизировал ей. Иногда она угощала Селин печеньем с корицей, а иногда разрешала посмотреть старые вещи в сундуке на чердаке. Мол, она-то в эту накидку уже не влезет, и митенки ей ни к чему, а Селин пригодятся. Селин все равно приходилось перешивать ее вещи под себя, но эти дары были для нее очень ценны. А еще в ее доме было тихо. Никаких духов. Ни мимолетных, ни навязчивых, жаждущих мести, поиска или чего-то такого, что может сделать для них живой. — Селин, детка, ты когда-нибудь была влюблена? — спросила мадам Фурнье, переворачивая карту. Селин замерла с тряпкой в руке. Вопрос застал врасплох. — Не знаю, мадам. Наверное, нет. — Какая милая ложь. Молодые всегда лгут про любовь, и я тоже лгала. Особенно когда он появился. Фурнье улыбалась и перевернула последнюю карту пасьянса. Руки ее казались Селин очень изящными, а сеть морщин, глубоких и поверхностных, придавала им особенное очарование. — Кто, мадам? — осторожно спросила Селин, чувствуя, что сейчас начнется одна из тех историй, которые рассказывают только под настроение. — Жерар Делакур. Мадам Фурнье отложила карты и посмотрела в окно, будто сквозь штору видела что-то далекое и давно забытое. — Красивый был мужчина. Высокий, плечистый, с такими руками... Он вернулся домой после учебы, когда мне было семнадцать. Я тогда была молоденькая, глупая, работала в лавке у отца. И каждый день смотрела в окно, не выйдет ли он. — И вышел? — Еще как, — глаза мадам блеснули. — Он заметил меня. Стал заходить в лавку без надобности, покупал то безделушки, то что-то посерьезнее. А сам смотрел на меня. И я смотрела. Мы смотрели друг на друга месяц, а потом он украл меня. Селин ойкнула, едва не выронив тряпку. А мадам Фурнье все так же загадочно улыбалась. — Да, милая, украл... Посадил на лошадь и увез за город. Привез меня к заброшенной мельнице, развел костер, достал бутылку вина и сказал: «Теперь ты моя». Мадам Фурнье усмехнулась, поправила платок на седых волосах. Почти кокетливо, будто откуда-то из глубин гостиной на нее мог смотреть призрак Жерара. Или, может, покойного мужа, потревоженного рассказом жены о другом мужчине. Духи бывают очень ревнивыми. — Я была счастлива. Цветы, театры, концерты, нежные ночи, стихи, согретые лунным светом и вином с пряностями... Не каждый мужчина умеет так красиво ухаживать, детка, такое надо ценить! Может, детей ты с ним не покрестишь, но будет, что вспомнить в старости. Селин слушала, затаив дыхание. Она никогда не думала о мадам Фурнье как о женщине, у которой была молодость, страсть, безумные поступки. Но сейчас, в полумраке комнаты, старуха выглядела почти красивой. — А потом? — спросила Селин с искренним нетерпением. — А потом я узнала, кто он такой, — мадам Фурнье покачала головой. — Делакуры. Их семья всегда была с причудами. Отец Жерара проиграл половину состояния в карты, мать утопилась в пруду, а может, ее утопили, кто ж теперь разберет. Но главное не это. У Жерара была сестра — Аврора. Красавица необыкновенная — личико ангела, глаза подобны василькам, а волосы — шелковое золото. И она сбежала из дома. Селин поежилась. Воображение уже подбросило жуткие картины. Но рассказчица в очередной раз удивила ее. — Аврора Делакур сбежала в столицу, в Шерол, и там стала куртизанкой. Продала свою девственность за невероятные деньги! А потом она стала любовницей какого-то министра. Она ворочала деньгами, каких Делакуры не видели. Но репутация... Репутация семьи была разрушена. Никто не хотел иметь дело с Делакурами после того, как Аврора появилась на всех портретах в бриллиантах и с голыми плечами. Мой Жерар пытался ее вернуть, даже ездил в Шерол, настаивал, угрожал... Я слышала, она рассмеялась ему в лицо. — И вы его бросили? Селин незаметно подобралась поближе к мадам Фурнье, чтобы ни одна из деталей ее истории не ускользнула мимо. Мадам же, напротив, понизила голос, будто доверяла какую-то тайну. — Не сразу. Я не хотела связывать свою жизнь с семьей, у которой такая репутация. Мои родители за голову бы схватились. А потом я встретила господина Фурнье. Тихий, спокойный, без безумств. И не жалею. Наши дети получились послушными и неглупыми. Моя безуминка им не передалась. А будь их отцом Жерар... Мои сыновья бы разрушили город, не иначе! Селин выдавила неловкую улыбку. Семейный портрет Фурнье висел прямо над креслом мадам, облаченный в широкую раму с позолотой. Господин опирался на трость, рядом с ним — улыбающаяся жена с платком на голове, и ничего в ее виде не выдавало «безуминки». Сыновья светлоглазые и по-детски пухлые. Портрет старый и потемневший, как и многое в этом доме. Селин молчала, переваривая услышанное. Делакуры. Их фамилия казалась смутно знакомой, может, услышанной где-то по случайности. Но сейчас оно обрело плоть. Безумный дед. Утопившаяся мать. Куртизанка-сестра. Скандальная репутация, которая тянется за семьей десятилетиями. — Мадам, — осторожно спросила она, — а что стало с Жераром? Мадам Фурнье пожала плечами. — Умер. Давно. Говорят, его внук — тот, который сейчас главный в семье, — не лучше отца. Но я с ними не общаюсь. Мне моих воспоминаний достаточно. Она замолчала, и Селин поняла: расспрашивать дальше значит потерять доверие. Она вернулась к гобеленам, осторожно промокая пыль с выцветших нитей. Но внутри неё поселилась странная уверенность: эта история еще пригодится. Делакуры не просто имя, это ключ. Осталось только понять, к какой двери он подходит. Возвращаясь домой после захода солнца, Селин попала под дождь. Он противно пощипывал холодом щеки и руки, лез за воротник ледяными каплями, и мокрые митенки облепили покрасневшие руки. И вдруг голову что-то сковало. Сковало болью. Тупой, будто вокруг головы обвили железный жгут и с силой сжали, не щадя. Селин остановилась, на миг потерявшись. Боль разрасталась, отдавая куда-то в глаза, в уши, в шею — будто стремилась выбраться из черепа. И тут все исчезло. Сменилось быстрым криком — чужим, высоким, истеричным. От него по спине пробежал холод. — Нет, — прошептала Селин в темноту. — Только не сегодня. Вслед за криком раздался рваный вздох, будто некто переводил дыхание. Селин боялась обернуться. Боялась увидеть, кто на этот раз к ней привязался. Так рано... Так быстро... Иногда ее по несколько месяцев никто не беспокоил, и это были чудесные спокойные времена. Но этот призрак ворвался всего через пару дней, и его появление пугало посильнее недобрых людей в темном переулке. Селин закуталась в плащ, ускорила шаг, но чужое присутствие все равно липло к ней. Селин едва не сорвалась на бег. Вошла в дом, поднялась в камору, скинула плащ, заперлась. Села на кровать. Дрожащие руки сжали мешочек с солью — старенькой, уже почерневшей, но все еще надежной. Это помешает призраку навредить. — Чего тебе? — спросила Селин в пустоту. Голос дрожал, она ненавидела себя за это. К некоторому невозможно привыкнуть. Например, к таким сильным, яростным, пугающим духам. Холод стал гуще. Не сквозняк, а тот особенный холод, от которого немеют пальцы, хотя в комнате давно закрыли окно. Селин поежилась, натянула одеяло на плечи. Сжалась в комок. — Я не буду с тобой разговаривать, если ты не покажешься, — проговорила Селин громче. Соль хрустнула в руках. Селин зажмурилась. Иногда это помогало. Если не видишь, призрак становится слабее. Иногда. Но не в этот раз. Вместо образа — звук. Тяжелое дыхание, неровное, с присвистом. Кто-то дышал ей прямо в ухо, и от этого дыхания пахло сладковатой гнилью, лекарствами, чем-то еще, чему Селин не знала названия. Желчью, страхом, смертью. — Отойди, — прошептала Селин, сжимая мешочек так, что ногти впились в ладонь. — Пожалуйста, отойди. Дыхание замерло. Отдалилось. Раздалось подобие шагов — неровное, тяжелое. А потом раздался женский голос — высокий, на грани истерики, и в нем слышался акцент, который Селин не могла определить. — Где я? — В моей комнате, — осторожно ответила Селин. Этот призрак не помнил смерть. Это хорошо — такие обычно незлые, даже если появляются столь... Бурно. Немногие из них мстительны, но их легко разговорить и успокоить. — Вы... Вы живая, — произнесла пока еще невидимая женщина, и в голосе почувствовалось удивление вперемешку с отвращением. — А я нет. Почему? — Я не знаю, — честно ответила Селин. Она так и не поняла, как отвечать призракам на этот вопрос. — Как вас зовут? — Графиня Ольга Бомон. Селин выпустила изумленный вздох. Бомонов знал каждый. Однажды ее мать работала у них, когда Селин было около четырех лет. Но тогда к Селин пришел первый дух, и Валери, ее матери, пришлось уйти в более тихое место. Туда, где никто не заметит странностей маленькой девочки. — У вас красивый дом. Большой, — тихо произнесла Селин, не зная, что еще ответить. — Меня зовут Селин. — Мне плевать, как вас зовут! Почему вы здесь? Что дальше?! Призрак наконец-то появился. Ольга Бомон, высокая и статная, все равно выглядела болезненно. В отличие от многих духов, она сохранила человеческий облик, и в полупрозрачной дымке угадывались красивые северные черты. Светлые волосы убраны в сложную прическу, которую невозможно собрать в две руки, темное платье украшали узоры дорогих кружев. Графиня теребила кольца на своих пальцах, мучаясь от тревоги. Казалось, она вот-вот закричит от напряжения. — Что вы помните последним, Ольга? — наконец решилась спросить Селин. — Для вас я графиня Бомон! — взорвалась графиня. — Ты, безродная замарашка, как смеешь держать меня в этой дыре?! Вид ее изменился. Волосы, еще секунду назад уложенные в сложную прическу, потускнели, поредели, выпали клоками, открывая желтую, шелушащуюся кожу черепа. Лицо, только что благородное и красивое, оплыло, щеки обвисли, губы потрескались, в уголках рта образовались глубокие язвы, сочащиеся чем-то темным. Селин вжалась в стену, но не могла отвести взгляд. Ольга шагнула к ней, и походка была неровной, волочащей. Одна нога подкашивалась, пальцы рук скрючились, кольца зазвенели, соскочив с похудевших фаланг, и покатились по полу. Селин слышала их звон, хотя знала, что это морок, что призрачные кольца не могут упасть по-настоящему. — Ты смотришь на меня? — голос Ольги сорвался на визг. — Смотри! Это он сделал. Он! Мой муж! Он спал со шлюхами, а потом целовал меня. Целовал этими губами! Она ткнула пальцем в свое лицо — туда, где кожа треснула, обнажая что-то красное, мокрое. Селин почувствовала запах, сладковатый, гнилостный, от которого тошнило. Она зажала нос, но запах был не снаружи, а внутри головы. Прямо в мозгу. Ольга захохотала — страшно, надрывно, с хрипом. — Он говорил, что любит меня. А сам каждую ночь возвращался от них. От тех... тех... тварей! И я пила его поцелуи, глотала его ложь. А потом мое тело начало гнить. Гнить заживо! Она рванула воротник платья. Под ним — шея в язвах, опухшая, бесформенная. Селин отвернулась, но Ольга зашла с другой стороны, нависла над кроватью, и ее лицо — то, что осталось от лица — оказалось в нескольких дюймах. — Ты видишь это? Видишь?! Я была красивой. Я была гордой. А теперь я... я... Голос оборвался. Сменился всхлипом. А после взорвался воплем — таким, что Селин отчаянно зажала уши руками. В нем было все: ярость, боль, скорбь, ужас, отчаяние. Каждое из этих чувств топило в себе Селин, будто это она гнила заживо, и каждое из них намертво прирастало к сердцу. Когда вопль смолк, Селин нерешительно отняла руки от ушей. Подняла голову. Графиня Ольга Бомон тряслась всем телом, и с каждым движением от нее отлетали куски. Как будто она рассыпалась, будто смерть продолжала разъедать ее даже здесь, даже после того, как сердце остановилось. — Не смотри на меня, — прошептала она. — Не смей на меня смотреть. Селин отвела взгляд — из уважения, из собственного желания. Тошнота отступала. Соль в руках казалась влажной из-за того, как вспотели руки. — Помоги мне, — вдруг сказала Ольга другим голосом. Тихим и усталым. — Пожалуйста. Я не хочу быть такой. Я не хочу помнить. — Я не знаю как, — ответила Селин. Голос не дрожал. Она не знала, откуда взялись эти силы. — Я не лекарь. Я не священник. Я просто та, кто может вас видеть. — Ты можешь говорить с ним. Графиня продолжала стоять. Осанка ее вдруг выпрямилась, окрепла, кожа стала гладкой и ровной, наполнилась жизнью — насколько это вообще возможно по отношению к призраку. Там, где потрескавшаяся кожа обтягивала череп, появились волосы. Снова сложились в прическу — сложную, красивую, подчеркивающую изящный овал лица и длинную шею. Через несколько секунд перед Селин снова сидела красивая женщина. Только глаза остались прежними: пустыми, серыми, бездонными. — Ты можешь говорить с моим мужем. Скажи ему... Скажи, что я жду. Что я не простила, что он сгниет, как и я. — Он уже гниет. Ведь если вы больны, то и он... И дольше, чем вы. — Недостаточно. Не так, как я. Я хочу видеть, как он корчится. Хочу слышать, как он молит о смерти. Хочу быть там, когда он умрет. — Как вы себе... — Селин осеклась. Догадка заставила поморщиться. — Нет, Ольга, я не буду убивать его! — Графиня Бомон! — поправила звенящим голосом женщина. — Графиня Бомон, — устало повторила Селин. — Я не убийца. Я не могу лишить человека жизни, даже если вы считаете, что он заслужил смерть. — А я считаю, — Ольга поджала губы. Ее лицо снова начало меняться — медленнее, чем в прошлый раз, но неумолимо. Под глазами залегли тени, в уголках губ наметились трещины. Она заметила это, дернула щекой и отвернулась, будто не хотела, чтобы Селин видела. — Ты ничего не понимаешь. Ты молодая. Ты думаешь, что мир справедлив. — О нет, — выдохнула Селин, пожав плечами. — Я так не думаю. — Тогда почему ты отказываешь мне? Почему ты не хочешь помочь женщине, которую убили? — Я не убийца. Я не стану убивать человека. — Ты! — прошипела Ольга, а потом в бессилии взмахнула руками. Отвернулась и покачала головой. — Я не найду покоя, и это из-за тебя! Селин молчала. Спорить с мертвыми было бесполезно. Они всегда правы — в своей боли, в своей ярости, в своей неспособности принять смерть. — Я подумаю, что можно сделать. — Как снисходительно, — съязвила графиня. — Подумай! Я подожду. Она исчезла. И до самого утра не беспокоила Селин.