Незаконченное дело

Селин разбудил надменный голос. — Ты спишь долго. Прислуга должна вставать раньше. Потянувшись, Селин сонно пробормотала: — Я не прислуга. — Ты живешь на чердаке и работаешь за гроши. Ты прислуга. Селин стиснула зубы, но промолчала. Ей снилось что-то бесформенное, но зато она выспалась. Незачем обижаться на язвительные замечания призрака. Селин оделась, умылась ледяной водой из кувшина, накинула плащ. Ольга, ее новая спутница и соседка, проявилась в углу почти прозрачной тенью — только смутно угадывались поредевшие волосы в обвалившейся прическе и запавшие глаза. От нее не пахло, но Селин отчетливо вспомнила, как ее тошнило от фантомного запаха вечером. День обещал быть серым, скучным, без дождя, но с липкой сыростью. — Это платье? — спросила графиня, когда Селин застегнула последнюю пуговицу. — На тебе это платье? — Что не так? — Ничего. Просто оно уродливо и висит на тебе, как на вешалке. — Всегда говорите, что думаете? — Селин принялась за шнуровку обуви. Вздернув нос, Ольга отвернулась. Холодок ненадолго покинул комнату — это призрак решил, что хватит с него утренних любезностей. Селин осталась одна, но ненадолго. Она села за стол — старый, шаткий, покрытый царапинами. Достала полбуханки хлеба, купленной три дня назад. Корочка покрылась зеленоватой плесенью. Селин взяла нож, аккуратно срезала испорченные места. Тонко, чтобы не отрезать лишнего. Хлеб был черствый и крошился на стол, колени, пол. — Ты это ешь? — спросила Ольга, не выдержав. Она появилась сидящей на сундуке и смотрела с неподдельным ужасом. — Это хлеб, — пожала плечами Селин. — Это плесень с хлебом. — Я срезала плесень. — Она осталась внутри. Она прорастает нитями. Селин посмотрела на Ольгу с усталым раздражением. — У меня нет денег на свежий хлеб каждый день. Если я буду покупать каждый день, у меня не останется на кашу. И на мясо раз в неделю. И на уголь. И на свечи. Я могу есть хлеб с плесенью или не есть вообще. Что выбрали бы вы, графиня? Лицо Ольги переменилось. Стало не надменным, не злым, просто задумчивым. Селин откусила кусок хлеба. Жевала медленно, запивая водой из кружки. Ольга смотрела, но больше ничего не сказала. Похлебка — вчерашняя, из капустных листьев и кости, которую ей дали на кухне у мадам Фурнье, — была жидкой, почти безвкусной. Когда Селин начала пить ее из миски, Ольга отвернулась. — Не могу смотреть, — выпалила она. — Я не заставляю. — Ты чавкаешь. — Я пью суп. Его не пьют беззвучно. Ольга вздохнула. Потом встала, прошла сквозь стену и исчезла. Вернулась через минуту, когда Селин уже мыла миску. На коже ее тут и там появлялись язвы и так же незаметно таяли. Волосы то набивали прическу, то выпадали клочьями. И все это за считанные секунды, будто у графини не хватило сил поддерживать здоровый вид. — Я думала, вы ушли навсегда, — Селин усмехнулась. Ольга не поняла, что это был сарказм. — Куда я уйду? Я привязана к тебе, замарашка. А у тебя нет даже приличного мыла. Оно воняет. — Да, — Селин вздохнула. — Дешевое мыло правда воняет. Ольге, кажется, понравилось делать Селин замечания: — Ты сутулишься. Я даже слугам не разрешаю сутулиться. — А я и не ваша служанка, — ответила Селин, но спину выпрямила. Потом она пошла на вторую работу. Дорога проходила мимо маленькой кондитерской, той, где в витрине стояли пирожные с кремом, засахаренные фрукты и марципановые розы. Селин всегда замедляла шаг на этом отрезке. — Ты пялишься, — сказала Ольга, появляясь сбоку. Селин остановилась перед витриной. Поправила платок, чтобы закрыть нижнюю часть лица. И тогда ответила: — Я смотрю. — На еду. — На красивую еду, — Селин прижалась лбом к холодному стеклу. Внутри горела свеча, подсвечивая ряды сладостей. — Я никогда не пробовала марципан. Наверное, он сладкий. И мягкий. — Марципан делают из миндаля и сахара. — Я знаю, я читала. — У тебя нет денег даже на кусок хлеба, а ты читаешь про марципан. — Это бесплатно. Ольга подошла ближе, остановилась рядом. — В столице я ела марципан в королевском дворце. Он был розовый, в форме цветов. Я положила его в рот, и он растаял. А на моей свадьбе подавали марципановые фигурки в виде рыбок и кораллов. — Звучит красиво. А на вкус? — Сладости как сладости, — Ольга хмыкнула, почти улыбнулась. — Это было сто лет назад. Теперь я мертва, а ты стоишь и пялишься на сладости, которых никогда не попробуешь. — Вот вам нравится язвить, — вздохнула Селин, не обидевшись. — Я констатирую факт. Селин отошла от витрины и продолжила путь. Ольга растаяла в воздухе. Дом старьевщика пах кожей, железом и чужими жизнями. Селин приходила сюда раз в неделю — разбирать хлам, сортировать тряпки, выносить то, что никому не нужно. Платили мало, но иногда перепадала старая книга или почти целая шаль. Старьевщик молча кивал, когда она приходила, указывал на гору вещей и уходил в другую комнату. Ольга и тут решила подать голос. — Он тебя боится, — заметила она, скользя между стопками старой одежды. — Это хорошо. Селин разбирала стопку тряпок — почти истлевших, пахнущих плесенью. Отбирала те, что еще можно было продать. — Ты работаешь за копейки, — выпалила Ольга откуда-то сзади. — Это унизительно. — Я работаю, чтобы есть, — тихо ответила Селин, оглядываясь по сторонам. — Унизительно просить милостыню. А работать — нет. — Ты могла бы использовать свой дар. Призраки знают, где спрятаны деньги. — Это воровство. — Это справедливость. — Нет, — Селин подняла голову, но не нашла графиню взглядом. Опустила. — Я не ворую. Я помогаю тем, кто просит. Но я не беру чужое. Ольга покачала головой. В окне мелькнула белокурая фигура, и Селин выпрямилась. Взгляд — жадный, надеющийся — замер на ней, дочке старьевщика. Молодая девушка с красивыми серыми глазами перебирала белье в корзине. Двигалась она плавно, медленно, будто нехотя. Руки ее покраснели от холодной воды, в глазах застыла задумчивость. — В чем дело? Селин сделала вид, что не услышала. Так и стояла со старой вазой в руках, украдкой любуясь девушкой, которую совсем не знала. Кажется, ее звали Луиза или Лиза, и ей лет двадцать, не больше. — Глаза проглядишь, — уже ближе прозвучал голос Ольги. Вот же навязчивый дух! Не у всех хватало столько сил на долгое присутствие. Но Ольга била все рекорды. — Отстаньте, — шепнула Селин, но взгляд от дочери старьевщика не отвела. — Не завидуй так явно. — Я и не завидую, — задумчиво возразила Селин, но глаза все же опустила. — Просто смотрю. — Ты просто пялишься. Это жалко. — Вам так нравится говорить гадости? — Я констатирую факт. Селин пожалела, что не взяла с собой хотя бы соль. Все-таки надо что-то делать. Она поставила вазу на полку, взяла тряпку. Ольга не отставала — подплыла ближе, заглянула в лицо. — Странно, что не завидуешь, — от ее морозного дыхания повеяло чем-то гнилостным. Селин на миг посмотрела на нее и тут же отвела взгляд. Глаза графини потемнели, а нос будто провалился внутрь черепа. На нее невозможно смотреть без содрогания, и сама Ольга это точно понимала. — У тебя под глазами круги, как у покойницы. Ты пугаешь людей. Тощая оборванка, от которой воняет дешевым мылом и бедностью, — шипела Ольга, сгорбившись и обняв себя руками, будто боялась рассыпаться. — И лгунья. Ты завидуешь ей. Ты работаешь за гроши, живешь на чердаке, ешь хлеб с плесенью. У тебя нет ни приданого, ни надежды, ни будущего. Даже твой дар — и тот проклят. Ты никому не нужна. — Я знаю, — вздохнула Селин без грусти, просто пожав плечами. Она не повышала голос, не сжимала кулаки. Просто продолжала вытирать пыль. Это бесило Ольгу сильнее, чем если бы Селин закричала. — Ты что, согласна? — взвилась графиня. — Ты не будешь спорить? Не скажешь, что я ошибаюсь? Не попросишь меня замолчать? Остатки человечного и здорового рассыпались. Ольга почернела — буквально стала неразличимым пятном, а потом вновь проявилась. От призрачной женщины не осталось ничего, кроме обтянутого кожей скелета в роскошном платье. Раны сочились сукровицей, гноем и кровью, пропитывая шелк и бархат, кольца спадали с исхудавших пальцев, напоминающих ветки куста. Селин задержала дыхание, чтобы не чувствовать вонь, даже фантомную. — Почему ты не плачешь? — захрипела Ольга беззубым ртом. — Ты должна плакать! Должна рыдать от бессилия! Ты неудачница. В любви, в работе, в жизни. Ты даже умереть нормально не сможешь — застрянешь между мирами, как я, и будешь мучиться вечно. Селин молчала. Лишь терпеливо работала, поджав губы, и старалась дышать поверхностно, чтобы не начало тошнить. — Посмотри на меня! — закричала Ольга. — Вот что ждет тебя. Одиночество. Смерть. И никто не придет. Она развернулась, взмахнув шуршащими юбками, и растаяла. Селин перевела дыхание. Сложила дрожащие ладони вместе и постояла так, приходя в себя. Конечно, она испугалась. Любой бы испугался. Ольга не появлялась до самого вечера, но Селин знала: скоро ей снова придется терпеть нежданную гостью. Когда это произошло, Селин заканчивала с ужином: остатки похлебки, каша, последний кусочек хлеба и заваренная крапива. К счастью, Ольга больше ничего не говорила — только мелькнула в углу серой тенью, а потом вновь исчезла в стене. Как будто молча поздоровалась и ушла. Больше она не беспокоила Селин.

***

Она была не одна. В этой темноте чувствовалось тепло еще одного тела. Кто-то рядом, под одним одеялом, и от этого тела шел жар, который пробирается под кожу, растекается по животу, поднимается к груди. — Ты проснулась? — голос тихий, низкий. Женский и смутно знакомый. Селин помотала головой. Она не хотела просыпаться. Больше всего она хотела остаться здесь, в этом теплом, липком полумраке, где нет ни призраков, ни работы, ни стыда. Тогда на ее талию легли чужие ладони — длинные, чуть прохладные, нежные. Они гладили ее через ночную рубашку, повторяя изгибы тела. Девушка скользнула руками дальше, к груди, и мягко сжала ее, пальцы чуть сжали соски сквозь ткань. Селин закусила губу и открыла глаза. Полумрак рассеивался, наполнялся мутным, расплывчатым светом. Незнакомка со светлыми волосами прижалась губами к ее шее — там, где кожа особенно чувствительная. Язык прочертил влажную дорожку до изгиба плеча. Дыхание обожгло и вызвало мурашки по телу. — Кто ты? — прошептала Селин, поворачиваясь к ней. — Неважно. — Нет, важно! Незнакомка поцеловала ее, и Селин почувствовала улыбку в этом поцелуе. Мокро, горячо, соблазнительно. Чужие руки гладили ее тело, распаляя все сильнее, поднимались от живота к груди, спускались к бедрам. Быстро и незаметно девушка задрала ее сорочку. Ноги Селин сами согнулись в коленях и раздвинулись. Как будто тело само знало, как правильнее. Она сама подставлялась под эти умелые, плавные прикосновения, позволяла целовать себя, надеясь не проснуться прямо сейчас. — Как горячо, — прошептала незнакомка, когда ее пальцы спустились к лобку. Селин застонала, почувствовав, как она погладила между ног, дразня набухшие складки. Кончик указательного пальца замер у входа, и Селин развела бедра еще шире. Любовница целовала ее шею — то губами, почти сухо, то языком. Когда Селин попыталась обнять ее, коснуться, она мягко отвела ее руки. — Замри, — то ли просьба, то ли приказ, и Селин растерянно кивнула. Из груди вырвался низкий, протяжный стон, когда внутрь ее скользнул палец. Любовница ловко нащупала комочек нервов большим пальцем, с нажимом погладила, и Селин до боли прикусила губу. Проникающее движение — назад и вперед, и слышится тихое хлюпанье смазки. Пошло, мокро, горячо. Ерзая на простынях, Селин стонет от ласк незнакомки, ловя улыбчивые поцелуи. К указательному пальцу добавился средний — сначала больно от растяжения, потом же удовольствие обострилось. Где-то внутри начинал закручиваться оргазм. Тело отвечало испариной, выгибающейся спиной и стонущим дыханием. Свисающие светлые волосы щекотали лицо и открытую шею. — Какая ты мокрая, — прошептала девушка. И в ее голосе — восхищение. Или благодарность. Селин не разобрала. Она двигала пальцами ритмично, неспешно, большой палец гладил там, где особенно чувствительно. И Селин казалось, тело сейчас рассыплется на куски, и каждый кусок будет петь. Конечная волна удовольствия пришла не резко, а долгожданным приливом, сметая все — стыд, одиночество, грусть. Она затопила все тело, от кончиков пальцев ног до макушки, и Селин вскрикнула в целующий рот любовницы. Она мелко дрожала, чувствуя, как чужие пальцы гладили ее изнутри, растягивая удовольствие. — Как тебя зовут? — прошептала Селин, едва мысли стали осознанными. — Неважно. — Для меня важно. Незнакомка отстранилась, и внутри стало пусто. Не только внутри там, внизу. Внутри — везде. Свет начал испаряться, жар становился духотой. Селин закачала головой. — Нет, не уходи, прошу! — она протянула руки, но схватилась за пустоту. Незнакомка исчезла. Селин проснулась. Она лежала, глядя в потолок, и не понимала, плакать ей или смеяться. На подушке — ни одного белого волоса. Девушка была только сном. Но тело помнило. Между ног было влажно и пусто, сорочка задралась до груди, простыня сбилась — Селин лежала в центре этого маленького хаоса, чувствуя, как стыд поднимается из живота к горлу. Хороший стыд. Тяжелый, густой, почти сладкий. Она зажмурилась. Попыталась вернуть образ — светлые волосы, размытые черты, губы, которые шептали: «Какая ты мокрая». Не получалось. Сон таял, как дым над утренней крышей. — Ты металась всю ночь, — раздался голос из угла. — И стонала. Селин вздрогнула. Стыд осел горечью на языке, щеки загорелись. — Просто сон, — буркнула она, натягивая одеяло до подбородка. — У тебя есть мужчина? — спросила Ольга. Без осуждения, просто задавая вопрос. — Нет. — А хочешь? Бедняки не отличаются скромностью и частенько вступают в разные... связи до брака. — Не хочу, — мрачно ответила Селин, ворочаясь под одеялом. Ей не нравилось, куда идет разговор. Сказать? Не сказать? Ольга все равно не уйдет. Она будет здесь каждый день, каждую ночь. Рано или поздно узнает. — Не мужчина, — наконец выпалила Селин. Ольга проявилась четче, ярче. Все такая же бледная, полупрозрачная, но теперь в платье угадывалась темная синева, черные полоски на юбке, кружевная отделка на рукавах, а в прическе — заколки. — Во сне, — уточнила Селин. — Женщина, — медленно сказала Ольга. — Тебе снилась женщина. — Да. — И она... — Ольга запнулась, подбирая слова. — Ты позволила ей? — Это был сон. Я ничего не позволяла. Это просто случилось. Селин села на кровати. Достала из-под подушки мешочек с солью и развязала тесемки. Лицо Ольги переменилось, сморщилось от ужаса, который она еще не успела осознать. — Прежде чем вы, графиня Бомон, начнете бранить меня и язвить, — тихо, но четко начала Селин. — Я скажу так: я могу запечатать дверь. Могу начертить круг. Вы не выйдете и никуда больше не войдете, останетесь в клетке, и все. Вы — моя гостья. Хотите ею оставаться — будьте добры, ведите себя соответственно. Вы можете называть меня замарашкой, грешницей, оборванкой, но сны... Сны не трогайте. Сказала и выдохнула остатки воздуха, тяжело опустившись на кровать. Веки сомкнулись, увлекая в темноту. Селин не слышала дыхание Ольги, но ощущала ее присутствие неприятным холодком. — Ты... ты могла ослабить меня с самого начала? — спросила Ольга тихо. — Могла. — И не сделала. — Я сказала — вы моя гостья. Ольга стояла, не двигаясь, и смотрела на нее новым взглядом. Не было в нём ни брезгливости, ни высокомерия. Было что-то другое. — Ты могла меня не пустить. В первую ночь. Могла вышвырнуть, как надоедливую муху. — Могла. — Но ты не вышвырнула. Призрак исчез. Селин принялась переодеваться. Когда Ольга снова появилась, она уже собиралась на работу. — У меня было... — начала почти неловко Ольга. — Ее звали Мари. Она была рыжей красавицей и часто носила зеленые платья. До моей свадьбы мы часто гуляли с ней в саду и учились целоваться. Кажется, я была влюблена. А потом наши жизни расплелись. — О... — выдохнула Селин, замерев на месте. — Это... Неожиданно. Вы не считаете это грехом? — Сейчас не считаю, — прошептала Ольга, глядя на свои руки — красивые, ровные, пока не проступала болезнь. — А вот тогда считала... Плакала, молилась, просила прощения. Сейчас я мертва. И я помню поцелуи с Мари лучше, чем плотскую связь со своим неверным мужем. Занимательно, не правда ли? Селин промолчала, не зная, что ответить. — Должна признать, что вела себя неподобающе, — наконец процедила Ольга. — Я вас прощаю. Только, пожалуйста, не мешайте мне работать. Если увидят, что я говорю сама с собой, у меня могут быть неприятности. Ольга поморщилась. Ей явно тяжело давался этот разговор. Тяжелее, чем о своей юношеской влюбленности. — Я подумаю над этим, — произнесла графиня. — Хотя бы понаблюдаю за тем, как ты трешь полы. Развлекусь хоть чем-то, пока ты думаешь, помочь ли с убийством моего мужа. — Вот и договорились.