Хаос: Цена Молчания

First Day of My Life – Bright Eyes 

Bloom – The Paper Kites

Your Hand in Mine – Explosions in the Sky

I Found – Amber Run

Выздоровление – это не событие. Это процесс. Для Феликса, чей разум был полем битвы с невидимым врагом, это был процесс рекалибровки. «Молчание» пыталось стереть его, превратить в призрака в системе. Теперь ему предстояло заново научиться быть материальным. Быть осязаемым. Все их отношения с Хенджином строились на секретах, недомолвках, коротких болезненных встречах и редких касаниях губами. Теперь же, когда они были вместе 24/7, а их новая реальность не такой пугающей – стало сложно. Куда сложней, чем во времена, когда мокрый как щенок Феликс залезал в окно дома Хвана, сворачивался рядом со спящим парнем в клубок и протяжно сопел от боли. Тогда все решалось мягким касанием рук, сплетением конечностей и поцелуем в макушку, на которой еще не обсохли капли дождя.  Первые попытки были похожи на сбой ввода. Хенджин, сидя рядом на диване, медленно, как на замедленной съёмке, протягивал руку, чтобы поправить спадающую на лоб Феликса белую прядь (тот сначала красил волосы каждый месяц, но, спустя полгода успокоился и оставил свой блонд в покое).  Феликс замирал.  Не от страха, а от перегрузки. Мозг, привыкший к потоку цифр, теперь должен был обработать новый, сверхсложный массив данных: тепло от приближающейся руки, тень от неё на своей коже, предчувствие прикосновения. Это было слишком много. Он отшатывался, глаза становились стеклянными, и Хенджин тут же убирал руку, не выражая ни разочарования, ни обиды. Он просто ждал, пока перегрузка не пройдёт, а потом говорил что-то вроде:  – Я поставил чайник.  Сброс. Они начали с малого. С санкционированных прикосновений. – Можно? – спрашивал Хенджин, указывая взглядом на его запястье. – Код доступа... единорог, – бормотал Феликс, закрывая глаза, чтобы сосредоточиться на одном чувстве. И Хенджин двумя пальцами касался тонкой кожи на его пульсе, держал несколько секунд. Это был не жест ласки, а обмен данными. Я здесь, я реален. Иногда Хенджин приходил в студию цифрового искусства к Феликсу и сверялся с графиком. Потому что тот делал все по минутам одинаково. Стабильность, систематизация   и график (который им порекомендовал Крис), стали спасением.  Ли не обращал внимания на пришедшего гостя, продолжая сражаться с планшетом и стилусом, прикусывая губу. Хенджин часами мог сидеть в углу и просто смотреть, как тот уходит в работу. После ежедневных созвонов с друзьями-докторами из Новой Зеландии, Хван следовал стратегии – исцеление через близость. 

****

Потом они перешли к совместному тактильному вводу. Хенджин принёс из художественного магазина, где работал – старый мольберт, холсты и краски.  – Каждый мазок – это чувство, – сказал он, выставляя перед Феликсом баночки.   – Рисунок   –   это не какая-то мазня. Это отклик. Ты проводишь кистью – система отвечает. Прямо и предсказуемо. Они сидели плечом к плечу и рисовали. Феликс концентрировался на механике: на гладкости штриха, на смешении цветов в палитре. Это была медитация. А Хенджин, иногда, в перерыве между набросками, проводил тыльной стороной пальца по его костяшке. Кратко. Чётко. Ещё один байт информации о нежности.

****

Переломным моментом стал дождь. Пахло грозой и выпечкой. Феликс только-только вытащил из духовки брауни (выпечка стала еще одним способом медитации для него). Они стояли на террасе, а Ли, заворожённый, наблюдал, как капли стекают по стеклу. Он внезапно протянул руку и коснулся холодной, мокрой поверхности, а потом приложил ладонь к своей щеке. – Это... температура, – прошептал он. – И текстура. Одновременно. Раньше мой процессор бы завис. Хенджин посмотрел на него, а потом медленно, давая Феликсу время отстраниться, прикоснулся к его мокрой щеке. – А это? – тихо спросил он. Феликс замер. Его мозг анализировал: тепло ладони против холода воды, шероховатость кожи против гладкости стекла, давление – лёгкое, но уверенное. Это был не сбой. Это был... новый, сложный, прекрасный алгоритм. – Это... хорошие данные, – выдохнул он. И наклонился, чтобы прижать мокрую щёку к плечу Хенджина. Первый инициативный, неанализируемый жест. Хенджин обнял его, не сжимая, просто создав границы. Первый поцелуй случился неделю спустя. Феликс, изучая губы Хенджина (он мог делать это часами, как изучал бы сложный код), вдруг заявил: – Я хочу ввести запрос на сравнение. – Какой? – Хенджин приподнял бровь. – Тактильные свойства. Мои губы. Твои губы. Нужно собрать данные. Он сказал это с такой научной серьёзностью, что Хенджин не смог сдернуть улыбки. – Запрос принят. Запускай протокол. Феликс наклонился и легонько, сухо прикоснулся к его губам. Отстранился. Проанализировал. – Мягче, чем клавиши, – констатировал он. – Теплее, чем стекло. И есть... обратная связь. – Какая? – прошептал Хенджин, не открывая глаз, но откидывая голову назад. – Ты... отвечаешь. Система живая. Второй поцелуй был уже не запросом, а загрузкой нового ПО. Нежным, медленным, полным тихого изумления от того, что две такие разные системы могут быть настолько идеально совместимы. Теперь их нежность   была не взломом системы и не вторжением. Это был добровольный обмен данными. Феликс, лёжа у Хенджина на коленях, позволяет ему перебирать свои белые пряди, и каждый раз его разум благодарно регистрирует: Прикосновение. Безопасное. Приятное. Источник – Хенджин. А Хенджин, целуя его в макушку, в уголок губ, в запястье, загружает в его сенсорную карту новые точки доступа к спокойствию. Иногда по ночам Феликс просыпается от остаточного эха «Молчания» – чувства, что он вот-вот растворится. Тогда он просто переворачивается и прижимается лбом к плечу Хенджина, к его ключице, к любому месту, где под кожей отчётливо стучит пульс.  Вот он. Реальный. Живой. И я здесь, с ним. Это самый надёжный протокол из всех, что он когда-либо взламывал или писал. Протокол под названием «присутствие».  И он, наконец, научился не только читать его, но и отвечать – тихим вздохом, сплетением пальцев, губами, прижатыми к тёплой коже, в безмолвном сообщении: Приём. Я тоже здесь. Все системы активны.