Дети каравана

      Ей девять, и она крутится перед зеркалом, пытаясь разглядеть крылья, которые должны были достаться её семье от Воздушного Народца. Дядя сказал, что они, должно быть, такие прозрачные, что никто из простых смертных просто не может их заметить. Ну и пусть! А она, Инеж, попытается. И обязательно разглядит!       Она в этом уверена.       Ну, почти.       — Что ты делаешь? — Голос за её спиной полон превосходства и ленивого снисхождения. — Уже полчаса здесь вертишься.       Инеж закатывает глаза. Мальчишка! Противный мальчишка, такой же, как её кузены.       — Не твоё дело! — отвечает она гордо.       Хочется обернуться и показать язык, но она придерживает этот аргумент на будущее.       — Сам что здесь делаешь?       Вместо ответа Каз показывает ей куриное яйцо.       — Отец сказал научиться заставлять его исчезать. Мне нужно зеркало. А ты мне мешаешь.       — Подумаешь, — бурчит Инеж, стараясь побороть внезапный прилив смущения. — Я тоже тренируюсь, между прочим!       — Ага, — Каз уже без особых церемоний оттесняет её плечом от зеркала и начинает катать яйцо в ладонях, разминая пальцы. — Таращиться в пустоту и искать невидимые крылья.       Инеж, надувшись, отходит в сторону, садится на мешок и исподлобья буравит его взглядом, пытаясь прожечь в противном мальчишке дыру. Каз и бровью не ведет. Инеж хмурится ещё больше. Раз он знает про крылья, значит, кузены уже рассказали ему, и он тоже будет смеяться над ней.       И почему-то его смеха Инеж по-настоящему боится. Не то чтобы она собиралась ему об этом рассказывать.       Каз смеяться не спешит. Он сосредоточенно манипулирует яйцом, пытаясь удержать его в чумазых пальцах. Инеж нравится наблюдать за работой фокусников, её завораживают движения их рук, плавные и вкрадчивые. У Каза они резкие, ломаные, она видит, как он путается в точках перехода, раз за разом теряет баланс, но упрямо повторяет снова и снова.       Ему недавно исполнилось одиннадцать, он выше Инеж на полголовы и обожает задирать свой и без того вздернутый усыпанный веснушками нос по поводу и без. Загорелый и лохматый, он почти ничем не отличается от её кузенов и кузин, носясь босиком по полям в драной рубашке, но всё же в нем есть что-то, что отличает его от остальных. Какая-то тайна, которую Каз никому не хочет рассказывать.       Тайна, из-за которой его глаза всегда остаются печальными и серьезными, как бы громко он ни смеялся.       — А я все-таки верю, что крылья у людей могут существовать! — с вызовом говорит Инеж, нарушая повисшую тишину.       — Может, они и впрямь существуют, — серьезно отзывается Каз. — Просто движутся так быстро, что человеческий глаз не способен их разглядеть...       Заинтригованная Инеж подходит ближе и только открывает рот, как Каз с ехидной улыбкой оборачивается и заканчивает фразу:       — Только в этом случае ты бы уже улетела под облака! Так что смирись, что это просто выдумка! Наш мир материален!       — Сам ты выдумка! — возмущенно отзывается Инеж. — А Святые тоже выдумка, скажешь?       Он выглядит возмутительно самоуверенным, когда невозмутимо скрещивает руки на груди, продолжая перекатывать яйцо на ладони.       — Может, они тоже были хороши в фокусах? А ты просто выдумщица!       — Ах ты!       У Инеж не находится аргументов против такой беcпроигрышной позиции, поэтому она делает даже прежде чем успевает подумать: выхватывает яйцо с его ладони и, проламывая пальцами надтреснутую скорлупу, с размаху выплескивает его содержимое Казу в лицо.       В следующий миг она уже бросается бежать, в ужасе от себя самой и грядущей расплаты. Вряд ли Каз её поколотит, но может дернуть за косу или придумать что-нибудь похуже. Он никогда не церемонится с обидчиками.       Но выскочив за дверь, она вдруг понимает, что никто за ней не гонится. Спустя пару минут Инеж, ведомая любопытством, осторожно заглядывает обратно в фургон. Каз всё ещё там: тяжело дышит и судорожно пытается стереть с глаз клейкий белок. Он сгорбился и покрыт испариной, как при лихорадке. Не похоже, чтобы он собирался за ней бежать. Он кажется… напуганным?       Ей бы рассмеяться. Противный мальчишка боится сырых куриных яиц! Инеж вытаскивает из кармана платья носовой платок и осторожно подходит ближе.       — На, возьми.       Каз практически вырывает платок из её пальцев и ожесточенно трет лицо.       Инеж усаживается рядом с ним на корточки. Отчего-то ей становится очень совестно, и она горестно сопит, раздумывая, выдержит ли её гордость извинение или платка было достаточно.       Каз наконец успокаивается и поднимает на неё взгляд, но злости в его глазах, на удивление, нет.       — Даже если ты не можешь разглядеть свои крылья, их можно сделать, — негромко произносит он. — Пусть все видят!

* * *

      Гибкий шест помогает сохранять равновесие гораздо лучше рук. С каждым днем Инеж чувствует себя всё увереннее.       Каз говорит, что это из-за измененного центра тяжести — не волшебство, а элементарная физика. Он вычитал это в одной из книг. Ему почти двенадцать, и ему по-прежнему нравится умничать.       Канат, тонкий и непрочный поначалу, становится надежной прямой дорогой, которая сама ложится под ноги. Инеж забывает про остальный мир, когда становится на него. Она просто идет, а мир вокруг шумит, сверкает и волнуется, яркий и волшебный. Они, циркачи, делают его таким — полным волшебства и блеска.       На голове у неё корона, увенчанная розами, а за спиной трепещут тонкие почти невидимые крылья из прозрачной органзы и золотой проволоки. Мама очень боялась выпускать её с ними на канат, но Инеж знает, что ей ничего не грозит. Она много тренировалась ходить с ними, пока папа и дядя не сочли это безопасным.       И теперь она скользит над землей — невесомым эльфом, выходцем из Воздушного Народца. Шаг, ещё шаг. Тонкая веревка дрожит под её ступнями, и дрожь эта отдается во всем теле радостным нетерпением.       Она надеется, что где-то там вредный мальчишка смотрит на неё с земли и не отводит глаз. Ей хочется доказать ему, что она ничего не боится, что она на своем месте. А ещё Инеж ни разу не показывала ему свои крылья и прятала всякий раз, когда он оказывался у их фургона, как бы ни удивлялись родители. Инеж хотелось, чтобы Каз увидел её такой только на канате.       Рывок! Канат под ногами качается, и Инеж качается вместе с ним, раскинув руки. Снизу должно казаться, что она чуть не упала. Несколько лепестков медленно планируют вниз. Инеж выпрямляется вновь и улыбается, нащупывает натянутые между пальцев проволочки и аккуратно тянет их, заставляя нехитрый механизм расправить переливающиеся в блеске софитов блестящие крылья.       Она не упадет! Гул внизу подсказывает ей, что всё правильно. Всё так, как должно быть. И пусть под ногами Инеж всё ещё качается канат, ей кажется, что она уже летит.       Воздух обнимает её, держит нежно и мягко. Сопротивление крыльев влияет на баланс, но Инеж легко справляется с этим. Ей нравится порхать в вышине, вызывая вздохи то ужаса, то восторга.       Когда она вновь оказывается на земле, то неосознанно оглядывается в поисках Каза, но так и не находит его.       Спустя время, когда она стряхивает дурман недавнего выступления, Каз появляется. Мрачный и потирающий плечо. Инеж смотрит на него с надеждой, но Каз не обращает на неё внимания. Он не видел — понимает она, и отчего-то становится обидно до слез. Весь пережитый триумф портится от его небрежного пожатия плечами, как бочка меда от щедрого половника дегтя. Инеж поджимает губы и гордо уходит к матери.       На висящие на стене крылья смотреть не хочется.       Ночью она слышит отдаленные крики и странные звуки, похожие на плач. А наутро видит гневного Карима и хмурого Каза. Последний зло щурит красные глаза и избегает садиться куда бы-то ни было.       Что с ними случилось, остается тайной до тех пор, пока любопытная Аша не выведывает всё, что удается узнать. Оказывается, Каз попытался обокрасть какого-то солдата, который был на представлении, и чуть не попался. Солдат гнался за ним несколько улиц, а затем Каз бросил ему краденое в лицо и был таков.       Карим был очень зол на него и всё повторял, что не собирается растить сына-вора. Помимо ночной кары Каза отправляют к священнику, где заставляют полдня читать дико скучное Житие Святых без всякой еды.       В конце концов Инеж тихонько набивает карманы сухарями и яблоками и пробирается к фургону священника, где, собственно, и отбывает наказание осужденный. Священник ушел по делам, так что Инеж легко взбирается на крышу и проскальзывает в узкий люк.       Каз её компании не рад, но в яблоко вгрызается с завидным аппетитом. Когда она пытается невзначай выяснить, что же с ним случилось, Каз вскидывает на неё тяжелый взгляд и неохотно цедит сквозь зубы.       — Он плохо на тебя смотрел. Он не должен был так смотреть.       — Как так? — не понимает Инеж. — На меня должны смотреть. Это же представление!       Но Каз лишь фыркает и отворачивается, всем своим видом показывая, что больше не скажет ни слова.       Благодарности за яблоки Инеж, естественно, тоже не получает. Обнаруживший её внутри фургона священник лишь безнадежно машет рукой и вручает им ещё одну главу Жития Святых на двоих.

* * *

      В глазах Инеж Каз ничем не отличается от других сулийских мальчишек. Но так думают не все.       Инеж одиннадцать, когда она впервые осознает, что Каз — не из их народа. Несмотря на загар, он всё ещё слишком бледный, и никакое солнце не в состоянии повлиять на его цвет глаз. Он всё ещё плохо говорит по-равкиански: в минуты волнения или злости его акцент являет себя, а и без того хриплый голос становится похож на карканье сварливого ворона.       — Правду говорят, что сулийцы воруют детей! — шепчутся равкианские кумушки в тех местах, куда приезжает их цирк.       Кое-кто из них делает попытки подозвать Каза к себе, расспросить о чем-то или предложить. Поначалу Каз дичится и людей избегает, но со временем Инеж замечает, что он все смелее скользит сквозь толпу, показывает фокусы с монетками и куриными яйцами, заводит знакомства с местными мальчишками и меняется с ними всякими штуками, которые мальчишки считают важными.       После того случая Каз больше не ворует (или, по крайней мере, не попадается, руки у него на диво ловкие), но легко водит за нос деревенских простофиль и выманивает у них монеты, сладости, а то и заманивает их на вечернее представление.       Однажды слухи, что сулийцы воруют детей, а затем уродуют и показывают в цирке, переполняют чашу терпения Ханзи, и он лезет в драку с местными парнями. Логики в этом мало. О краденых детях толкуют досужие кумушки, но Ханзи все равно, он просто хочет подраться.       После этого каравану приходится спешно сняться с места и двинуться дальше по пыльным равкианским дорогам. Инеж сидит на облучке рядом с матерью и украдкой поглядывает на Каза. Он кажется мрачным и ушедшим в себя. Карим мимолетно касается рукой его плеча, но Каз лишь отворачивается.       На привале Инеж пытается выяснить, в чем дело, но Каз по обыкновению не хочет с ней разговаривать. Она не отступает, крутится вокруг Карима, притворяясь послушной и прилежной девочкой, но и этот прием не срабатывает. Отец Каза лишь плотно сжимает губы и добродушно гладит её по голове своей большой смуглой ладонью, так непохожей на бледные руки сына.       Расстроенная Инеж возвращается к матери и не может не пожаловаться на обоих. Мать вздыхает и обнимает её за плечи:       — Это их дело, милая. Не стоит усугублять всё досужим любопытством, им и так непросто. Карим усыновил Каза, хотя тот не из нашего народа. Не все это одобряют.       Инеж хмурит брови, но ничего не отвечает.       У неё не досужее любопытство, Каз — её друг! Ну, она так считает. И она должна знать, почему он такой угрюмый. Вдруг получится помочь?       Однако ответы ей дает вовсе не Каз. Инеж совершенно случайно застает разговор, не предназначавшийся для её ушей, когда прибегает на речку, где громко и шумно проходит стирка. Она рассчитывает пробраться по косогору, чтобы незаметно спуститься к воде, не попавшись на глаза женщинам каравана. А то ведь точно привлекут к работе! Она как раз тихо подползает к кустам, как донесшиеся снизу голоса заставляют её замереть как вкопанную.       — Все неприятности от этого шеши, найденыша! — громко жалуется мать Ханзи, звучно хлопая по воде какой-то тряпкой. — Бледнолицый демоненок! Навлечет он беду на весь караван, попомните мои слова!       — Я думаю, Карим со временем осознает свою ошибку и женится на ком-нибудь из каравана, — чернобровая красавица Кигара кокетливо отбрасывает длинную косу за спину.       — А мальчонку куда?       — Думаю, этот сафеди к тому времени проявит себя так, что Карим только рад будет избавиться от него! — фыркает Кигара. — Керчийцы — все демоны, так говорят! А этот, говорят, ещё и вор!       Инеж больше не может терпеть. Она чуть ли не кубарем скатывается на головы к стирающим женщинам.       — Как вы можете так говорить? Каз — не вор! А вот ты, — Инеж находит взглядом опешившую Кигару и обвинительно тычет в неё пальцем. — Ты… ты… Ты — курица, вот ты кто! И язык у тебя злой! Карим никогда на тебе не женится! Никогда!       На этот раз в фургоне священника оказывается сама Инеж. Не то чтобы она не могла оттуда выбраться, но возмущенные женщины нажаловались родителям, а Кигара устроила рев на всю округу, поэтому вечером Инеж ждет очень серьезный разговор.       Инеж раздраженно отталкивает от себя толстую книгу скучных нотаций от Святых. Да, возможно, они сейчас смотрят на неё. И пусть! Она не могла иначе!       Что-то ударяет по деревянной стенке — раз, другой, с размеренной настойчивостью. Инеж подставляет стул к зарешеченному окошку и выглядывает наружу. Каз опускает руку и выбрасывает пригоршню мелких камешков в траву. Он засовывает руки в карманы и исподлобья смотрит на неё.       — Не надо за меня заступаться!       — А я не за тебя, — фыркает Инеж. — Размечтался! Я за Карима заступалась! А ты мог бы и спасибо сказать.       Каз независимо сплевывает себе под ноги, явно подражая мальчишкам старше, и подходит ближе. Никакого “спасибо” он, естественно, говорить не собирается.       — Голодная?       Инеж пожимает плечами.       — Просто скучно.       — Так почитай! — Каз бесстыже ухмыляется. — Я тут на ярмарке слышал такую историю о святой Маргрете!..       Он развлекает её смешными байками про святых вплоть до того момента, пока не возвращается священник. Завидев его ещё издали, Инеж мигом оказывается за столом и делает вид, что прилежно читала всё это время.       Отец Давид усаживается напротив и одобрительно кивает ей.       — Ну что же, Инеж, расскажи мне, что ты усвоила за сегодня, и можешь идти домой ужинать.       Инеж затравленно смотрит на него, а в голове как назло вертится лишь прилипчивая шутка о святом Петре. Из-под фургона доносится приглушенный ехидный смех.       Отец Давид лишь сокрушенно вздыхает.

* * *

      Инеж тринадцать, когда её настигает новое увлечение. Не без подачи Каза, разумеется.       Помимо прочего, Карим мастерски умеет метать ножи в цель. Каз учится у него из-под руки, и он по-настоящему талантлив в этом искусстве, но даже у него получается не так, как у Инеж. Это очень льстит её самолюбию.       Родители не без беспокойства следят за её успехами, но не протестуют. Кариму они доверяют.       Инеж чувствует ножи как продолжение собственной руки. В фокусах она не сильна: даже заставить исчезнуть монетку для неё задача непосильная. Но вот ножи… они опасные и красивые, и они слушаются её. Инеж даже сама не может объяснить, но почти всегда знает, как именно нужно напрячь руку, в какой момент отпустить рукоятку — чтобы лезвие просвистело в воздухе, глубоко вонзаясь в мишень.       У неё даже есть свой собственный нож, хотя ей это запрещено. Родители сказали, что собственные, как реквизит, она сможет завести с четырнадцати, а пока ей можно брать только тренировочные и только под присмотром Карима. Но когда Казу было не наплевать на все запреты? Он подарил ей нож на прошлый день рождения — судя по потрепанности обмотки рукояти, свой любимый. У него идеальный баланс, и Инеж его обожает, даже назвала по имени одного из Святых. История о святом Петре — одна из её любимых, особенно в ярмарочно-захватывающем исполнении Каза, весьма далеком от церковных канонов.       Если бы могла, хранила бы под подушкой, но там найдет либо мама, либо кто-нибудь из кузин, поэтому Инеж хранит нож в тайнике под кроватью и достает, только когда убегает на речку или в поля — тренироваться. Ну, в основном тренироваться…       Ладно. Когда Инеж берет с собой нож, то она может с чистой совестью увязаться за Казом и пробраться в то место, где тренируется он.       Самый страшный секрет Инеж состоит в том, что ей нравится наблюдать за Казом. И честно говоря, она боится признаться в этом даже себе, когда таится в ветвях дерева, наблюдая за темноволосой макушкой и размеренными движениями сильных плеч. Каз уже вошел в пору юношества, ему минуло четырнадцать, он вытянулся ещё больше и давно уже обогнал Инеж по росту. А ещё… он стал красивым.       По вечерам, когда он выходит на арену, Инеж не может оторвать глаз от его высокой стройной фигуры, от резкого хищного профиля, освещенного пламенем, от плавных текучих движений, когда он проделывает трюки один за другим. Когда он гордо вскидывает голову, отбрасывая с глаз челку, Инеж ловит устремленные на него восхищенные взгляды зрительниц, и в груди неприятно ноет. Она боится, что Каз заметит это восхищение и начнет задирать нос. Тогда он станет поистине невыносимым!       В моменты же тренировок Каз принадлежит лишь ей одной, Инеж этим очень гордится. Обычно она некоторое время прячется, наблюдая за ним, а затем выходит как ни в чем не бывало и приступает к тренировке.       Обычно, но не сегодня, потому что Каз вдруг поднимает голову и спрашивает:       — Ну? Долго ещё будешь там сидеть?       Инеж чуть не падает с дерева, но успевает взять себя в руки и на землю соскальзывает с совершенно невозмутимым лицом.       — Что меня выдало?       Каз пожимает плечами и протягивает ей нож:       — Нужен?       — У меня свой! — Инеж выдергивает из-за пояса Санкт-Петра. — Что делаешь сегодня?       Каз сумрачно кивает в сторону мишени.       — Хочу попасть ему в глаз.       Только сейчас Инеж замечает, что мишенью ему на этот раз служит газетный лист с портретом какого-то бородатого господина на весь разворот. По спине пробегает холодок. В глазах Каза пляшет темное злое пламя, и она впервые чувствует исходящие от него волны смутной неявной угрозы.       То, как он бросает нож в дерево, совсем не похоже на то, как он работает на арене. Сейчас Инеж легко может представить на месте газеты человека, и её это пугает. Первое, что вдалбливал в них Карим, это недопустимость применения такого оружия против живых существ. Никогда! Даже в шутку. Никогда не пробовать силу ножа даже против птицы! Инеж поклялась в этом Святыми.       А Каз… каждый бросок его наполнен такой решимостью, словно он уже готов пересечь эту черту. Инеж боязливо приближается к нему со спины.       — Кто это? — спрашивает она тихонько.       Каз отвечает не сразу, но всё же отвечает. Кулаки его стиснуты, а на лице играют желваки.       — Он похож… на того человека, который убил моего брата. Там, в Керчии.       Инеж с ужасом оглядывается на листок, а затем переводит взгляд на Каза. Тот выдыхает тихо и резко, а затем открыто встречает её взгляд.       — Когда-нибудь я найду его. Главное, не забыть его лицо!       — И что ты тогда сделаешь?..       Лицо Каза освещается жестокой темной усмешкой.       — Он пожалеет, что не убил и меня тоже.       Инеж поджимает губы и отворачивается.       — Карим учит, что ножи нам даны не для расправы.       — Отец многому учит, — отзывается Каз непримиримо. — Но ножи — это всегда оружие, как ни клянись их применять. Если ввяжешься в драку, придется ими воспользоваться!       — Можно же не ввязываться! — протестует Инеж.       Каз внезапно хватает её за руку и резко дергает на себя. Инеж замирает испуганным птенцом, чувствуя плечом тепло его груди. Каз наклоняется к ней и невесело усмехается.       — Иногда драка нас не спрашивает. Лучше знать, как себя защитить.       — А ты знаешь?       Инеж запрокидывает голову, чтобы видеть его лицо. Каз смотрит куда-то поверх её головы, и она с боязливым любопытством рассматривает его губы. Тонкие, сухие, над которыми кожа только-только начинает темнеть в ожидании, когда придет время учиться искусству бритья.       Каз кивает и убирает руку, отпуская Инеж.       — Знаю. Я уже дрался. Отцу только не говори.       — На ножах?       — Почти. Нас растащили раньше, чем пришлось пустить их в ход.       — Научи меня!       — Зачем?       Инеж вздергивает подбородок.       — Хочу уметь защитить себя.       Каз оглядывается на неё с удивлением и с оттенком уважения в глазах, а затем улыбается.       — Для этого тебе нож не понадобится. Брось его.       В его голосе вызов, и Инеж отвечает на него раньше, чем успевает подумать, что скажут Святые. Нож смертоносной птицей проносится между деревьев и вонзается газетному человеку прямо в глаз.       Каз прищуривается.       Он показывает ей несколько приемов — простых, незамысловатых, вроде того, чтобы ударить человека ладонями по ушам, дезориентируя и заставляя корчиться от боли. Инеж повторяет за ним и не без удивления для самой себя обнаруживает, что ей нравятся эти знания. Они будто бы делают её сильнее.       Стоит признать, размышляет вспотевшая и запыленная Инеж, возвращаясь домой, что Каз действительно влияет на неё не лучшим образом, как с некоторых пор не устает повторять мать Ханзи.       Не то чтобы сама Инеж была сильно против…

* * *

      Близится пора её четырнадцатилетия, и Инеж всё чаще задумывается о том, что с ней что-то не так. Она всё чаще заливается краской при виде Каза и не может спокойно смотреть на него, когда он тренируется или выступает.       Это сулит ряд проблем, учитывая, что теперь они выступают вместе.       Это странный номер. Мама почему-то считает, что он ей не по возрасту, хотя отец и дядя ничего против не имеют. А у Инеж каждый раз сладко ёкает в груди, когда она падает с ярко-красных полотен Казу в руки, а он ловит её в последний момент, не позволяя коснуться земли.       Затем он показывает фокусы, удивляя и зрителей, и её то всполохами золотистых искрящихся лент, то цветами, распускающимися по мановению его руки, то пламенем, пляшущим на его ладони. Он заставляет предметы исчезать и появляться одной своей волей.       А затем под оглушительный рокот барабанов Инеж наблюдает, как Каза подводят к вертикально стоящему колесу, и он не отрывает от неё горящего взгляда всё то время, пока безмолвные фигуры в черном затягивают ремни на его запястьях и щиколотках. А затем на её глаза опускается черная лента.       — Внемлите же гласу рока, что свершится сегодня! Этот парень играл с огнем, и лишь святым теперь позволено решать его судьбу! Встречайте непревзойденную Инеж Гафу и её смертоносные ножи! Только сегодня на арене!       Каждый раз Инеж кажется, что с ней происходит что-то очень странное, очень взрослое, почти запретное, отчего она потом долго не может заснуть по ночам и беспокойно ворочается под одеялом. Этот пронзительный взгляд Каза перед тем, как начнет крутиться колесо, тяжесть ножа в руке, ледяное дыхание смерти за плечами в момент броска и отчаянное торжество жизни в момент, когда нож вонзается в дерево, будто завязывают тугой тяжелый узел где-то в животе.       И почему-то, когда она ловит взгляд Каза после того, как колесо останавливается, ей кажется, что с ним происходит все то же самое. Между ними будто натягивается невидимая нить невыносимого тягучего напряжения.       После представлений они часто ссорятся. Инеж не знает, почему. Возможно, из-за пережитого страха. Пусть лента сделана из темной сетки, а на колесо нанесены специальные метки, невидимые зрителям, но риск никуда не девается. Хотя Инеж ни разу не промахнулась за всё это время, ей то и дело кажется, что Каз злится на неё.       Это несправедливо, учитывая, что идея номера на самом деле принадлежит ему.       Ей стоит большого труда скрывать своё состояние после этих выступлений, когда её трясет от перенапряжения и злости. И злость эта только усиливается, когда она видит, как Каза обступают со всех сторон девушки их каравана, включая надоедливую Ашу.       Казу пятнадцать, и он уже давно бреется, как взрослый. Он выглядит взрослее своего возраста и умеет прикинуться двадцатилетним, особенно если наденет шинель или пальто со шляпой. Летом у него возможностей мухлевать своим возрастом несколько меньше: хрупкость черт выдает его отрочество, однако с Казом все равно общаются как с взрослым.       Инеж — для всех ещё девочка, и её это неимоверно раздражает. Она почти с нетерпением ждет, когда станет настоящей девушкой. Может, тогда хоть Аша перестанет над ней посмеиваться?       Инеж хочет уже стать такой же взрослой, как другие девочки. Быть манящей, привлекающей чужие взгляды, красивой. Чтобы на неё смотрели, чтобы ей восхищались, чтобы… Каз знал, что она может нравиться хоть кому-то! Чтобы понял, что она ничуть не хуже его!       В этот вечер накануне дня рождения она чувствует себя особенно плохо. У неё на редкость плаксивое настроение, да ещё и живот крутит с самого утра. Поэтому, когда Каз машет ей рукой, подзывая к собравшейся группе подростков, Инеж идет с неохотой. Аша уже тут как тут: даром что ей семнадцать, но она все равно норовит повиснуть у Каза на локте.       Каз, правда, терпеть не может чужих внезапных прикосновений, поэтому маневры Аши остаются им проигнорированы. Это немного утешает Инеж, которую, как ей кажется, раздражает даже треск факела.       — Хорошо сработано, Инеж! — окликает её Сахим, ему четырнадцать, и он тоже гимнаст. — Отличные броски.       Инеж улыбается ему и краем глаза наблюдает, как отчего-то темнеет лицо Каза.       — Да-а-а, — томно тянет Аша. — Потрясающий номер! Каз, может, поучаствуешь в нашем? Зрители тебя любят!       — Я подумаю, — коротко отзывается Каз. — Как отец скажет.       — Вряд ли он будет против, — не отстает Аша. — Я слышала, что зрителям нравятся взрослые тематики, например… Ох, я забыла, здесь же Инеж…       — Что? — с вызовом интересуется Инеж.       — Ну, ты ещё маленькая, — сладко улыбается Аша. — Тебе ещё рано знать о таком! Правда, Каз?       Инеж поверить глазам не может: тот просто отводит взгляд и отрывисто кивает. Бросать в него ножи она не маленькая, а говорить о чем-то — так без неё? Этого хватает, чтобы клубящееся бешенство внутри начало закипать.       — Говори спокойно, — ледяным тоном отзывается Инеж. — Я как-нибудь переживу.       Аша вздергивает изящные выщипанные брови. Она может заниматься этим вечерами напролет, а Инеж даже притронуться к пинцету не разрешают, оттого брови у нее густые и, на вкус самой Инеж, уродливо бесформенные.       — Ну, смотри… — тянет Аша. — Вдруг засмущаешься? Ты ведь даже от разговоров о поцелуях краснеешь, а я говорю о…       — Аша! — перебивает её вдруг Каз. — Хватит!       Инеж чувствует, как к щекам приливает предательский жар. Она и про поцелуи знает не больно-то много, хотя видела их на свадьбах. Однако реакция Каза вызывает в ней залихватское желание идти наперекор.       — А я не против узнать что-то новое! — Она приподнимает подбородок. — Что же ты замолчала, Аша? Каза боишься?       Та неуютно переминается с ноги на ногу. Каз оглядывается на неё и повторяет, угрожающе понижая голос:       — Хватит.       — Что же ты ей рот затыкаешь? — Инеж ехидно рассматривает покрасневшую кузину. — Я так заинтригована вашими тайнами, вот-вот пойду сама узнавать!       Это чистый блеф, но лицо Каза искажается, как от удара.       — Для такой домашней девочки, как ты, это привилегия — не знать о многих вещах, с которыми другие сталкиваются ещё в детстве! — цедит он. — Хочешь узнать лишнего, валяй! Только потом не жалуйся!       — А ты мне не указ! — взвивается Инеж. — И вообще…       Челка падает Казу на лоб, капля пота катится по виску, вынуждая проследить за ней взглядом, и Инеж внезапно теряет мысль, которую хотела озвучить. Безудержно хочется плакать.       — И вообще выступай с Ашей, раз вы оба такие взрослые! — неловко довершает она.       Он улыбается:       — Вот теперь ты точно ведешь себя как глупая девчонка!       Это становится последней каплей.       — Зато ты, вероятно, очень гордишься своим умом, Каз Шеши! Вот и оставайся с ним! — выпаливает она.       В следующий момент она сбегает прочь, пытаясь сдержать льющиеся градом из глаз слезы. Каз ненавидит эту кличку: “шеши” — найденыш по-сулийски, и, к сожалению, это слово очень созвучно настоящей фамилии Карима. Карим Шеште и Каз Шеште — так их записывают во всех городах. Настоящей фамилии Каза не знает никто, кроме Карима, и они никогда об этом не говорят.       Дома Инеж врет маме, что споткнулась и упала, потому и вернулась вся в слезах с потекшим макияжем, умывается и без сил падает спать.       Наутро её встречают красные пятна на постели, отвратительное самочувствие и полное неприятие этой жизни в свете недавней ссоры с Казом. В день своего четырнадцатилетия Инеж Гафа официально становится девушкой, и стоит честно признать: никакой радости ей это не приносит.