Дети каравана

      Ей всё ещё четырнадцать, когда они приезжают в Ос Керво. И она всё ещё не разговаривает с Казом вне тренировок и репетиций. Или он с ней не разговаривает? Инеж так и не разобралась.       Они останавливаются на побережье. Море шумит, обдувает лицо свежим ветром. Инеж отпрашивается у родителей, скидывает ботинки и мчится босиком по серому песку прямиком к сине-голубым волнам. Прохладная вода омывает её ноги, заставляя всё тело покрываться мурашками.       Волны колышутся вокруг её коленей, будто норовят сделать подсечку и повалить на дно. Инеж в диковинку это ощущение, и она громко смеется, сама не зная, от страха или щекочущего восторга.       Она слышит чьи-то шаги за спиной и, обернувшись, с удивлением обнаруживает стоящего на песке Каза. Он в расстегнутой рубашке, рукава закатаны, на щеке брызги грязи — по всей видимости, помогал разбивать лагерь. Инеж не может удержаться от потаенной улыбки: Каз удивительным образом сочетает в себе аскетичность и умение устраиваться с комфортом — прямо как их священник. Их с Каримом фургон всегда в идеальном состоянии, лошади ухожены и сыты, а куча разных мелочей, которые Каз выменивает на ярмарках и праздниках, существенно упрощают жизнь. Инеж с внезапным волнением думает, что через пару лет Каз сможет завести свой собственный фургон. Он точно справится.       Особенно если научится улыбаться — хотя бы изредка. Лицо у Каза по обыкновению хмурое, но взгляд проясняется, когда он видит, что она смотрит на него.       — Что?       — Мы остановимся здесь? — спрашивает Каз.       Инеж пожимает плечами: это уж точно решает не она.       — Здесь красиво! — отзывается она. — И можно умыться. Тебе, кстати, тоже не помешает! Иди сюда!       Каз качает головой, на волны он смотрит с опаской. Инеж запоздало вспоминает, что он не любит водных пространств, а тем более холодную воду. Он сразу бледнеет и начинает часто и рвано дышать, а затем спешит обратно на берег. Это и неудивительно: Карим когда-то подобрал его, почти утонувшего, но выброшенного морем.       Она нагибается и зачерпывает воду в сложенные ковшиком ладони.       — Тогда просто протяни руки, — говорит Инеж спокойно. — Все равно надо умыться, утром у тебя не было столько веснушек!       Она выходит обратно на берег и тоненькой струйкой льет ему воду в ладони. Каз умывается, фыркая как строптивая лошадь.       — Мне здесь не нравится, — говорит он, обтирая лицо рукавом и обводя взглядом бескрайнюю линию побережья. — Плохое место.       — Почему?       — В Керчии в таких местах охотятся пираты, — просто отвечает Каз. — Легко причалить, легко уплыть.       Он редко вспоминает о своей родине, и отчего-то Инеж воспринимает его слова всерьез. Пираты ей кажутся чем-то мифическим, как персонажи сказок и страшных баек, но напряжение в голосе Каза заставляет нервничать и её.       — Надо сказать отцу Давиду и Кариму, — разумно советует она. — Они точно послушают.       Проблема кроется в том, что они Каза слушают, но, к сожалению, только они.       — Ну вы только послушайте его! — кипятится Ханзи. — Опять сниматься с места? Шеши опять выдумывает!       — Нас не пустят в город, — разумно говорит отец Инеж. — У нас небогатый выбор, где остановиться. Здесь или через несколько миль, близ села. Селяне нас не любят.       — Пираты — серьезная угроза, — Карим награждает Ханзи тяжелым взглядом. — Я бывал в Керчии и сталкивался с их деяниями. Они крадут детей и женщин.       — Слышишь, Аша, тебя украдут! — Ханзи нарочито пугающе поднимает руки. — Вот мы вздохнем с облегчением, да?       — Дурак!       — Хватит, — обрывает их дядя Инеж и переглядывается с отцом. — Нам не нужен риск. Селяне нам ничего не сделают.       Действительно, ничего. Осеняют себя знаками Святых, брезгливо морщатся, но не более. К шатрам постепенно подтягиваются деревенские девицы, желающие погадать на женихов, достаток и Святые знают что ещё. Мать Ханзи не устает их гонять: они — честные циркачи, а не шарлатаны!       — Эй, мальчишка! — окликает она. — Не хочешь сам им погадать, раз уж мы здесь по твоей милости оказались?       Каз кривится и спешит заняться лошадьми. На него сегодня ополчился весь караван. Сулийцы, конечно, кочевой народ, но разбивать лагерь с утра, чтобы к вечеру спешно перемещаться на новое место, не нравится никому. К тому же сегодня они не смогут дать представления.       Инеж пытается с ним поговорить, но Каз отмалчивается, и она, ничего не добившись, уходит к родителям. У них сегодня много работы.       К вечеру, доделав все дела, Инеж идет прогуляться по деревне. Местные провожают её любопытными взглядами, и она дружелюбно улыбается в ответ. Никто не спешит плевать через плечо, и Инеж думает, что, может, отец слишком плохо думает о людях. Кажется, здесь никто не желает им зла.       Одна женщина Магда угощает её поспевшей вишней и невзначай интересуется, надолго ли они здесь. Инеж без утайки рассказывает всё как есть: они бродячий цирк, приехали на фестиваль в Ос Керво, приходите на представление, увидите невиданные зрелища!       Магда смеется и переглядывается с мужем. Тот, чернобородый и сумрачный, рассматривает Инеж так пристально, что та неуютно ежится и спешит заесть неприятное ощущение вишней.       — Так ты одна у родителей? — продолжает расспросы Магда. — Надо же! И такая красавица выросла! А жених у тебя есть?       — Инеж! — резко окликают её с улицы. — Пора домой!       Это Каз, и он как всегда не в духе. Инеж не может удержаться от гримаски.       — Не нужны мне никакие женихи! — отвечает она нарочито громко. — Сейчас иду!       — А он? — Магда с намеком кивает в сторону Каза. — Неужто не сватается?       Судя по виду Каза, вместо сватовства он сейчас начнет ломать забор. Причем чужой.       — Ему просто поручили позвать меня домой, — Инеж с извинением смотрит на Магду. — Мне правда пора! Спасибо за вишню, очень вкусная!       — Не за что, деточка, — улыбается ей Магда, и в глазах её вдруг мелькает нечто хищное. — Беги домой, пока родители не разволновались!       Инеж выбегает на улицу, муж Магды провожает её до самой калитки, и Инеж то и дело передергивает плечами, не в силах избавиться от странного чувства, как будто по ней ползает что-то противное и липкое.       Каз ждет её, скрестив руки на груди, Инеж бросается к нему не без облегчения. В его присутствии она почему-то чувствует себя спокойнее.       — Будешь болтаться по чужим дворам, не оберешься неприятностей, — предупреждает он. — Пошли.       — Меня просто угостили вишней, — отмахивается Инеж. — Будешь?       Каз качает головой. Ещё бы, это ведь не яблоки! Вот их Каз поглощает с завидным аппетитом.       — Ну и ладно, — Инеж запихивает остатки в рот и неразборчиво бубнит: — Можем идти!       Они идут по пыльной дороге, а затем сворачивают в поля. Вдалеке уже виднеются крыши шатров и фургонов. На подходе к лагерю Каз вдруг останавливает Инеж за плечо.       — Тебе бы умыться, — говорит он. — Не припомню, чтобы днем у тебя были фиолетовые усы.       — Так здесь негде, — теряется Инеж и машинально облизывает губы. — Ты видел ручей?       Каз качает головой, он смотрит на Инеж с очень странным выражением лица, будто бы видит впервые. Пронзительный пылающий взгляд темных глаз будто бы выворачивает что-то внутри, заставляя замереть на месте в предвкушении того, что может случиться дальше.       Каз поднимает руку и касается её подбородка, заставляя приподнять голову, а затем наклоняется ближе, подносит большой палец к собственным губам, после чего с едва ощутимым усилием проводит им, теплым и влажным, над губами Инеж, будто очерчивая их контур.       — Вот так…       И он уходит к фургонам, оставляя её позади, растерянную, с лихорадочно колотящимся сердцем и горящими щеками. Инеж чувствует, как у нее перехватывает дыхание и дрожат ноги, когда она медленно бредет вслед за Казом, будто бы всё ещё ощущая губами фантомное тепло его пальцев и рта.       Интересно, это можно считать за первый поцелуй?      

* * *

      Инеж всё ещё четырнадцать, когда её похищают. Она не успевает ничего понять, даже проснуться не успевает.       Она помнит голос отца и желание понежиться под одеялом ещё немного, а в следующий момент чья-то рука крепко зажимает ей рот, к носу прижимается пропитанная чем-то вонючим тряпка, и мир для Инеж исчезает.       Ей удается очнуться лишь спустя несколько часов. Она связана по рукам и ногам, а под ней скрипит песок, и расстилается вдали безбрежное море. Инеж ничего не понимает.       Она помнит представление и шум аплодисментов, лицо Каза напротив, помнит вкус вишни (после представления она снова бегала к улыбчивой Магде). Во рту пересохло, и очень хочется пить. Инеж с трудом фокусирует взгляд. Хочется уже поскорее проснуться от этого кошмара! Вот Каз посмеется, когда она расскажет…       Но кошмар и не думает кончаться. Вскоре Инеж слышит шаги и видит перед собой двоих: это чернобородый муж Магды и ещё один ушастый паренек из местных, который вчера не отлипал от неё после представления и увязался проводить до фургона. Она с ужасом рассматривает обоих.       Они не обращают на неё внимания, переговариваются между собой:       — Задаток взять не забудь!       — Не учи ученого. За такую щедро заплатят.       — Хорошенькая…       — За нетронутую дадут больше, — муж Магды оглядывается на Инеж. — Так что не вздумай!       — Поиграться хоть можно?       Муж Магды красноречиво сует Ушастому кулак под нос.       — Чтоб без глупостей мне! Пойду на берег, договоримся о цене, тогда и отдадим девчонку.       Он разворачивается и, тяжело топая, уходит прочь. Инеж провожает его взглядом, а затем всё затмевает склонившееся над ней лицо Ушастого. Она вздрагивает и пытается отползти назад, но онемевшие конечности не дают сделать даже этого.       — Ну что, красотка? — он подмигивает.. — Поболтаем?       Инеж отчаянно мычит сквозь кляп и зажмуривается. Ей страшно. Ей дико страшно. Из их разговоров она поняла лишь то, что её хотят продать, как скот. А от липкого назойливого взгляда Ушастого ей кажется, что с неё снимают кожу.       — Ну-ну, не упрямься, — тот гладит её по щеке. — Бородач считает, ты нетронутая, а я-то видел, что ты там на арене творила! Может, и для меня постараешься?       Чужая рука начинает шарить по телу, жадно ощупывая всё, что попадается ей на пути. Больно, грубо, бесстыдно. Инеж чувствует, как по щекам текут соленые ручьи. Ей страшно как никогда в жизни и до безумия мерзко. Но следующие слова заставляют её резко взять себя в руки:       — Такая хорошая девочка, — продолжает умиляться Ушастый. — Если приласкаешь меня, развяжу тебе руки, никак затекли уже. Хочешь? Хочешь же?       Инеж часто и мелко кивает, пытаясь отстраниться от ощущения чужой руки на теле. Она на всё согласна, лишь бы развязали!       — Да ты просто золотко! — одаряют её очередным издевательским комплиментом. — Люблю послушных шлюшек!       Инеж не хочет знать, о чем он. Она хочет домой, к маме! Но для этого нужно ввязаться в драку, как говорил Каз. Воспоминание о нем внезапно придает ей сил.       Ушастый и впрямь развязывает ей руки. Но не ноги. А затем ухмыляется и поддевает пальцем кляп.       — Я бы и от ротика твоего не отказался, но Бородач сказал, ты кусачая, так что тебе придется это ещё заслужить!       Инеж робко улыбается, пытаясь краем взгляда оценить расстояние до ножа. Он лежит далеко, но если действовать быстро…       Она бросается резко, как змея, бьет его по оттопыренным ушам сложенными лодочками ладонями. В точности, как показывал ей Каз когда-то. Ушастый вскрикивает, а Инеж, не теряя времени, со всей силы ударяет его головой в нос. Кровь брызжет горячим дождем ей в лицо, её противник ошеломленно заваливается назад.       Это дает ей время добраться до ножа и даже наполовину освободиться от веревок на ногах, как Ушастый уже поднимается с земли, осоловело тряся головой.       — Сучка!.. — гнусавит он. — Дрядь…       Он делает к ней нетвердый шаг, ещё один, а затем раздается глухой удар. Ушастый мешком валится на землю. И в следующий миг Инеж видит за его спиной Каза, сжимающего в руках тяжелую ветку.       Она даже не смеет поверить своим глазам. Верит лишь, когда он бросается к ней, выхватывает из рук нож и начинает быстро и умело перепиливать веревки. В один момент развязывает узел от кляпа, давая Инеж возможность говорить.       Сказать она может не так уж много:       — Каз! — она вцепляется в его рубашку. — Каз…       Он поднимает её на ноги, заглядывает в лицо и увлекает за собой.       — Идти можешь? Надо убираться отсюда! Скорее, пока другой не вернулся!       — Каз! — плачет Инеж, но заставляет себя вспомнить другие слова: — Я… да… Каз!..       Он лишь неловко хлопает её по плечу.       — Ублюдки! — сквозь зубы изрекает он, подталкивая Инеж к тропинке. — Они заплатят! Быстрее, Инеж! Быстрее!       Ноги наконец начинают двигаться, как положено. По телу волнами растекается тупая боль, но Инеж некогда думать об этом. Каз хватает её за руку, и они бегут со всех ног прочь от этого страшного места.       Однако убежать далеко не удается, дорогу им перекрывает вернувшийся муж Магды, Бородач. Увидев, что стало с подельником, он ревет как медведь и начинает двигаться на них всей массой. Инеж кажется, что под его ногами дрожит сама земля. Им не спрятаться, не сбежать!       Каз отталкивает её себе за спину, в последний момент вкладывая ей в руку нож. Его пальцы на секунду сжимают её руку — последнее прикосновение перед тем, как он шагает навстречу Бородачу.       — Беги, Инеж!       Его голос срывается, и это пугает её больше всего. Инеж не думает: услышав приказ, она бежит что есть сил, спотыкаясь, путаясь в собственных ногах. Сердце колотится в горле, во рту разливается металлический привкус крови, разум настолько объят ужасом, что даже окружающие звуки не доходят до сознания.       Хруст. Удар. Сдавленный хрип.       Инеж замирает на месте, пронзенная ужасом. Она вдруг осознает, что не слышит никого рядом. Не слышит шагов Каза...       Она оборачивается — и время застывает. На её глазах Каз, доселе успешно уворачивавшийся от тяжелых ударов, используя весь свой опыт драк и цирковой подготовки, теряет равновесие. Правая нога предательски подламывается в колене. Каз пытается уйти вниз, под руки противника, но Бородач успевает перехватить его, сгребая медвежьей хваткой с торжествующим ревом. Каз извивается, бьет локтем назад, целясь в солнечное сплетение, но его удары Бородач будто даже не ощущает.       — Я сверну тебе шею, мальчишка!       Каз хрипит в его руках, всё ещё пытаясь отбиться, но слабея с каждой секундой. Бородач ухмыляется и хватает Каза за голову. Инеж знает это характерное движение: один поворот, и жертва падает со сломанной шеей. Отец делал так с курицами когда-то… нет! Нет!       Она не позволит!       Время замедляется. Инеж видит всё с пугающей четкостью: капли пота на шее Бородача, звериную гримасу, побелевшие пальцы на горле Каза и... тускло блестящее лезвие в её руке.       Как во сне, она замахивается и легко разжимает пальцы. Тело само вспоминает тысячи тренировок. Рука движется привычно, как на арене, только теперь это не представление.       Нож скользит в воздухе серебряной птицей и вонзается Бородачу в глаз. Он инстинктивно вскидывает руку к лицу, а затем медленно заваливается назад. Каз, кашляя, падает на землю. Инеж бросается к нему. Каз судорожно хватает воздух ртом, на его шее наливаются багровым следы чужих пальцев.       — Каз!       Ей удается растормошить его и помочь подняться на ноги, а затем они вместе смотрят на неподвижное тело похитителя Инеж. Мертвого.       У Каза хватает самообладания подойти и с омерзительным звуком извлечь нож на волю. Инеж отворачивается. Она ещё не свыклась с мыслью, что только что лишила человека жизни, поэтому смотрит на все как будто со стороны, практически не ощущая эмоций.       Удивляется Инеж, лишь когда Каз осторожно подкрадывается к неподвижному Ушастому и вкладывает окровавленный нож ему в ладонь.       — Если повезет, то он подумает на себя, — коротко поясняет он. — А теперь уходим!       Инеж неловко кивает. Каз подступает к ней и крепко сжимает её ладонь в своей.       — Всё хорошо, Инеж, — говорит он глухо. — Всё хорошо. Скоро вернемся домой.       Он ведет её к дороге, где беснуется и бьет копытом привязанный черный жеребец, с боков свисают клочья пены.       — Ты взял жеребца Ханзи!       Каз пожимает плечами.       — Скорее, украл, — его лицо впервые озаряет едкая усмешка. — Ворон отлично берет препятствия, Ханзи сам не знает, на что способен его конь!       Ханзи и без седла-то ездить не умеет, в отличие от Каза. А Каз будто бы способен чувствовать лошадей одним только телом и правит ими так же искусно, как Инеж ходит по канату.       Вот и сейчас Казу достаточно потрепать Ворона по гриве, и тот успокаивается, позволяя Казу забраться ему на спину и втянуть за собой Инеж.       — Поедем шагом, — предупреждает Каз. — Я его едва не загнал. Доберемся домой к закату.       — А если… — Инеж испуганно оглядывается в сторону моря. Ей кажется, что она видит там корабль. — Если они…       — Отпустим Ворона и спрячемся в полях. Без собак не найдут! — Каз ударяет Ворона пятками по бокам, принуждая двигаться. — Пошел!       Инеж крепко обхватывает его за торс и прижимается ближе, стремясь удержать баланс. Ездить на лошадях она и без того не сильно любит, а вот так — без седла, с одними поводьями — ей не нравится вовсе. Слишком страшно упасть и угодить под копыта.       Каз чуть не лишился ноги в четырнадцать. Не удержался на взбесившемся и вставшем на дыбы жеребце, а затем опустившиеся копыта раздробили ему правое колено практически в мелкое крошево. Инеж до сих пор снится по ночам его крик.       Этот кошмар может в полной мере посоперничать с ужасом, пережитым сегодня. Никто не знал, как сказать Казу, что он больше никогда не будет ходить. Лицо Карима в то время почернело от горя. Инеж днями просиживала у постели Каза, а он метался в беспамятстве, сгорая в лихорадке.       На счастье, путь каравана пролегал мимо пограничного гарнизона близ границ Шухана, где располагался военный госпиталь с гришами-корпориалами. Никто из них не стал бы помогать кочевникам-сулийцам, и тогда пришлось пойти на хитрость, которую придумал не кто иной, как Ханзи: Каза переодели в равкианскую форму и принесли в госпиталь, как безымянного солдата. Его выходили. На границах всегда не хватало людей, поэтому лечили здесь на совесть — даже солдат-отказников.       Как выздоровевший Каз впоследствии сбегал из гарнизона, заочно заработав себе расстрельный приговор, осталось в веках отдельной и довольно забавной историей.       Ворон размеренно шагает по дороге, фыркая и отгоняя хвостом жужжащих мух, Инеж прижимается лбом к спине Каза и закрывает глаза. Хочется провалиться в сон, а проснувшись, больше ничего не помнить.       — Как ты нашел меня?       Каз отвечает не сразу, Инеж чувствует, как каменеет его спина.       — Выследил их, взял коня и пустился в погоню, — отвечает он скупо. — Нашел вас тут и подождал, чтобы на поляне остался только один. Остальное ты знаешь.       Его голос слишком бесстрастный, слишком… обреченный. От него веет чем-то страшным, почти непоправимым.       Что-то не сходится в его словах. Инеж беспокойно хмурит брови и почти неосознанно прижимает ладонь к его груди, где тревожно и гулко бьется сердце. Каз отрывает одну руку от поводьев и накрывает её руку своей.       — Сначала нужно вернуться, — говорит он спокойно. — Это главное сейчас — вернуть тебя домой. Попробуй подремать, только с коня не свались.       Его привычно ироничный тон немного успокаивает. Инеж фыркает и приникает ближе к его спине, ощущая щекой, как двигаются острые лопатки.       Тело постепенно наливается невозможной слабостью, сил хватает лишь держаться за Каза. Инеж рассматривает пыльную землю с чахлыми кустиками под копытами бредущего коня. Она проваливается в какое-то странное оцепенение и больше не замечает ни времени, ни неудобства. Даже какие-то редкие фразы Каза пролетают мимо её сознания. Впрочем, ответа он и не ждет.       А дорога всё вьётся и вьётся, кажется бесконечной — проклятие или благословение сулийского народа, кто бы знал.       Спустя долгие-долгие часы за поворотом показываются столбики дыма, селение кажется совсем близко. Каз останавливает коня, помогает Инеж спешиться, а затем берет Ворона в повод и уводит их с дороги.       — Что ты делаешь? — вяло спрашивает Инеж. У неё болит всё тело, и больше всего хочется спрятаться обратно под одеяло, и чтобы мама сидела рядом.       Она не сразу замечает, насколько Каз напряжен. Он крепко сжимает челюсти и прячет взгляд. Когда он заговаривает, голос его звенит от напряжения:       — Инеж, слышишь меня? Я хочу, чтобы ты поклялась мне в одной вещи.       — В какой? — Инеж хмурится, пытаясь прийти в себя, к оцепенению впервые примешивается беспокойство.       — Нож был в моих руках, не в твоих, поняла? — Каз склоняется над ней, темные глаза горят странным отчаянием. — Поклянись мне! Ты никогда не расскажешь о том, что произошло! Ни одной живой душе.       — К-клянусь, — неуверенно произносит Инеж, а в следующий момент её пронизывает ужасом. — Каз, что ты говоришь? Когда мы вернемся…       — Ты вернешься, — обрывает он её. — Я не вернусь, не сейчас. Не после…       Он замолкает, не договорив. Что-то перещелкивает внутри Инеж: осознание, что нечто важное в её жизни изменилось безвозвратно.       — Каз… — начинает Инеж беспомощно, но заставляет себя собраться и продолжить жестко и требовательно: — Каз, что ты сделал?       Его прорывает: глухо, беспорядочно.       — Они торгуют с пиратами. Здесь пропадали путники, дети… Я приглядывался, следил, поспрашивал местного юродивого. Когда тебя украли, я уже знал, кто. Не знал лишь куда повезут…       — Что ты сделал, Каз?       Он поднимает голову и впервые смотрит ей в глаза, с отчаянной непреклонностью.       — Я пообещал изрезать ей лицо, — чеканит он холодно. — Магде. Я бы выколол ей глаза, если бы она не сказала. Ей хватило меньшего. Я вернулся в караван, забрал Ворона и поехал за тобой. Меня будут искать. Мне нельзя возвращаться в караван.       — Каз…       — Садись, — Каз бесцеремонно подталкивает Инеж к Ворону и помогает забраться верхом. — Здесь достаточно близко, чтобы он сам нашел дорогу в караван. Если Ханзи не совсем дурак, он не стал поднимать крик.       — Я тебя ещё увижу?..       Каз прикусывает губу, но затем решительно кивает.       — Я приду ночью. Скажи отцу. И помни, Инеж! Ты поклялась мне! Ты не касалась ножа! Но, пошел!       Он с силой хлопает Ворона по крупу, и тот неспешной рысью трусит к дороге, а затем безошибочно выбирает направление, ведущее к лагерю.       Инеж оглядывается через плечо и не сводит глаз с худой растрепанной фигуры до тех пор, пока придорожные кусты не скрывают её полностью. В последний момент Каз делает короткий взмах рукой, будто хочет помахать вслед, но обрывает сам себя на середине движения.       Прощаться не в его привычках.

* * *

      Инеж все ещё четырнадцать, когда её жизнь с хрустом переламывается на две неравные части. Время безмятежного детства сменяется горечью потерь и мерзким привкусом взрослой жизни. Здесь за всё положено платить. В четырнадцать Инеж знакомится с этой нехитрой мудростью на собственной шкуре.       У нее остается дом, у неё остаются родные, нетронутое девичество и честь, но плата за это высока. Взамен Инеж теряет Каза и покой в душе. Как ей кажется, навсегда.       Её возвращение проходит незамеченным. Инеж отпускает Ворона, не доехав до лагеря, и пробирается туда пешком.       Мама плачет и обнимает её, а Инеж каменеет в её объятьях, вспоминая, как летел нож, как умирал на её глазах Каз, как падало грузное тело Бородача. Она должна молиться Святым, чтобы отблагодарить за спасение и искупить свой грех, но слова не идут на ум.       Вокруг происходит что-то невообразимое: никто не знает, что случилось на самом деле. Инеж ничего не может объяснить — в первую очередь потому, что сама толком ничего не успела понять. Она пытается рассказать, но её перебивают, спрашивают то, чего она не помнит, кричат что-то своё. В итоге половина каравана уверена, что Инеж на самом деле увез Каз, а вторая — что пираты уже высадились на берег. Когда в село возвращается Ушастый, всё становится ещё хуже. Он настраивает селян против сулийцев, проносится слух, что Каза подозревают в убийстве, и в караване все словно сходят с ума.       — Вот! Взял демоненка, воспитал на свою голову? Вот чем он отплатил всем нам! — вопит мать Ханзи в лицо Кариму. — Пусть даже не надеется вернуться! Проклятый шеши!       Дядя и отец Инеж хранят молчание, пытаются разобраться в происходящем, но Инеж приходится пережить очень неприятный разговор.       — Он не тронул тебя, Инеж? Каз не тронул тебя?       — Он спас меня, — глухо отвечает она. — Спас, когда никто даже не знал, где я!       — А он знал… — многозначительно подытоживает дядя и тяжело вздыхает. — Ох уж этот шеши.       Любопытная Аша вьется вокруг Инеж вьюном, пытаясь выведать, что случилось:       — Каз убил кого-то, да? Из-за тебя? Из ревности?       Инеж с трудом удерживается, чтобы не выдергать той все волосы до последнего. Она с отчаянной надеждой ждет ночи. Каз вернется, и это сумасшествие закончится! Все во всем разберутся, и всё будет как раньше.       Эта иллюзия позволяет ей дожить до позднего вечера. Она отпрашивается в постель пораньше, и её отпускают без удивления. Она много пережила. Инеж прячется под одеяло, боясь заснуть, но вскоре понимает, что это невозможно. Она даже не сможет сомкнуть глаз, чтобы не начать задыхаться от ощущения кляпа во рту, чтобы не ощущать чужие руки, мерзкими пауками ползающие по телу.       Ей хочется позвать кого-то, попросить побыть с ней, но… ей никто не сможет помочь. Даже мама. Инеж не может рассказать ей, что произошло на самом деле, язык не поворачивается. Почему-то это ощущается таким стыдным, позорным, о чем не расскажешь вслух…       Когда взрослые ложатся тоже и их дыхание становится размеренным, Инеж откидывает одеяло и бесшумно скользит к выходу из фургона.       Карим знает, что Каз должен прийти. Инеж пробирается к их с Казом фургону. Караван выставил дозорных на ночь, но это практически бесполезная мера. Каз отлично умеет быть незаметным: слишком часто он сбегал от отца по ночам в город.       Так что Инеж устраивается неподалеку от фургона Карима и ждет, зябко обхватив себя руками. Можно зайти внутрь, Карим её не прогонит, но ей не хочется никого видеть. Никого, кроме Каза.       Её ожидание вознаграждается. Гибкая стройная фигура проскальзывает мимо в ночной полутьме. Инеж тихо насвистывает, подражая ночным птицам, и Каз понимает. Он жестом показывает, что сначала поговорит с отцом, Инеж соглашается подождать.       Приглушенные голоса отца и сына доносятся до нее, но она не вслушивается, радуясь про себя, что наконец-то всё разрешится.       Наконец, Каз выпрыгивает из фургона, за плечами у него виднеется сумка, но Инеж поначалу не обращает на это внимания. Он манит её за собой в ночной полумрак, и окрыленная Инеж спешит за ним, находит его руку во тьме, и они сбегают от каравана по пологим травянистым тропкам до разведанной ими поляны, где ещё недавно тренировались бросать ножи и крутить пируэты.       Она должна была бы бояться темноты, думает Инеж, но она не боится. Ночная тьма кажется другом. К тому же Инеж хорошо видит в темноте — настолько, что может различить непривычно горькую нежность на лице Каза.       Он сбрасывает сумку в траву и подступает близко-близко, а затем кладет Инеж руку на плечо и привлекает к себе в кратком сдержанном объятии.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.       Инеж утыкается носом в его грудь и со всей силы вцепляется в плечи.       — Мне уже лучше, особенно теперь, когда ты вернулся!       — Инеж… — его голос осекается на мгновение. — Я не вернулся. Я ухожу. Навсегда. Я пришел попрощаться с тобой и с отцом.       Она отталкивает его, хватает за руки, встряхивает, Каз не сопротивляется. Его большие пальцы бережно скользят по её ладоням.       — Нет! — жалобно восклицает Инеж. — Почему? Каз, почему?..       — Мне здесь больше не рады. — Каз смотрит на неё, не отводя взгляда. — Меня больше не примут в караване. Если даже останусь, я только привлеку к вам внимание властей. Не хочу, чтобы меня повесили раньше времени.       — Что ты будешь делать? — робко спрашивает Инеж.       Каз пожимает плечами.       — Доберусь до Ос Керво и сяду на корабль, идущий до Керчии. Деньги у меня есть. Если что, выиграю ещё.       В азартные игры Каз играет как настоящий демон. Он способен просчитывать все комбинации и ходы и мастерски умеет жульничать. Всё-таки у фокусников это в крови; Карим не одобряет этого, но сам же и научил Каза всем премудростям. У циркачей бывают голодные времена, а деньги на карты у людей найдутся всегда.       — Хочешь найти его? Того человека?       Каз вздрагивает, а затем коротко кивает.       — Я ещё не знаю, как, но я его найду. Я поклялся сделать это, и я не отступлюсь.       — А как же я? — спрашивает Инеж беспомощно. — Что делать мне?       — Ты останешься здесь, с родителями, — мягко произносит Каз. — У тебя всё будет хорошо. Не рассказывай много о тех ублюдках, и все постепенно забудут, что случилось. Будешь выступать, ездить по стране…       — Не буду! — кричит Инеж, вырывает руки и обхватывает себя за плечи. — Я больше не смогу! Ни спать, ни выступать! Он увидел меня на арене, он сам сказал… Кигара сказала, что я теперь порченная…       По щекам сами собой текут горячие слезы.       — Убил бы курицу, — зло бормочет Каз, а затем его рука скользит к вороту, и между пальцами появляется монета — старая, с едва различимым профилем. Маленьким Каз провертел в ней дырку, вдел кожаный шнурок и с тех пор носит на шее, не снимая. Это его талисман, прогоняющий кошмары. — Послушай меня, Инеж! Послушай!       Он заставляет посмотреть на него и надевает шнурок с монетой ей на шею. Инеж машинально убирает её под одежду, где висит её собственный талисман. Нагретая теплом его тела монета скользит по груди, обжигая нестерпимым жаром.       — Не смей отступать! Ты не порченная, ты невероятная! Танцуй, выступай, покажи всем, какая ты на самом деле. Покори всю эту страну! Сделай так, чтобы даже в Керчии я услышал твоё имя! Ты это сможешь!       Инеж замирает, пораженная горячностью его слов. Каз никогда не говорил так с ней.       — Ты правда веришь, что я это смогу?       — Правда, — отрезает Каз с непоколебимой убежденностью. — Не снимай монету, и больше не увидишь ни одного кошмара! Веришь мне?       Зародившийся в горле смешок проваливается куда-то внутрь, оседает горячими искрами где-то в животе.       — Поцелуй меня!       Каз замирает, смотрит с недоверчивым исступлением.       — Если ты уходишь, — с отчаянной смелостью заявляет Инеж, — то я хочу помнить тебя, а не этих ублюдков! Поцелуй меня!       Глаза Каза загораются уже знакомым Инеж темным огнем, когда он делает шаг навстречу. Он прикасается к ней осторожно, мягко вынуждает запрокинуть голову и практически невесомо касается её губ своими.       Инеж почти готова к вспышке отвращения, но прикосновения Каза будто бы, наоборот, отгоняют кошмары. Его ладонь ложится на лопатки, скользит к затылку, Инеж успокаивается от тепла его тела рядом.       Его руки не делают её грязной, его прикосновения ничем не напоминают о произошедшем ранее. Инеж запускает пальцы в его волосы и приникает к нему всем телом. Каз целует её уже смелее, проводит большим пальцем по губам, покрывает легкими поцелуями нос и щеки.       — Всё будет хорошо, Инеж, — шепчет он. — Всё будет…       Она целует его сама, горячо, неумело, но так искренне, как только может. Каз рвано выдыхает, когда она тянет его вниз на траву. Он кажется одурманенным, почти сумасшедшим.       Инеж берет его руку и проводит по своему телу. По тем же местам, где бегали мерзкие пауки. Она чувствует лишь волну жара и необъяснимого волнения. Спустя несколько мгновений взгляд Каза немного проясняется, и он пытается отнять руку.       — Инеж, что ты делаешь?       — Я не хочу их помнить, — повторяет Инеж. — Я хочу помнить тебя. Ты меня не испортишь!       — Ещё как испорчу… — бормочет Каз. — Инеж, остановись! Хватит!       — Если это должно случиться, то пусть с тобой! — повторяет Инеж упрямо. — Вдруг это не последние ублюдки? Только тебя уже не будет рядом!       Каз теряется на мгновение и отводит взгляд, а затем мягко, но непреклонно отнимает руку, но взамен с нежностью касается щеки.       — Вот только тебе всего четырнадцать, — говорит он твердо. — И я так с тобой не поступлю. Я не смогу оставить тебя, если сделаю это.       — Так возьми меня с собой! — выдыхает Инеж своё потаенное желание. После пережитого сегодня караван не кажется ей домом.       Каз грустно смеется и качает головой.       — Тогда мы с тобой соберем на свои головы всех ублюдков этого мира. Нет, Инеж. Лучше стань знаменитой циркачкой и приезжай в Керчию! Я приду на представление.       — Ты к этому времени уже женишься, — бурчит Инеж, уже почти смирившись, что Каза ей не переспорить. Его придется отпустить. Она честно пытается не плакать.       Он хрипло смеется.       — Об этом не беспокойся. Я не женюсь. Скорее всего, никогда!       — Почему?       — Потому что тогда, — Каз резко поднимается на ноги, подает руку Инеж, — я не смогу попасть на твое представление. Не так ли?       — Ни за что не попадешь! — Инеж с готовностью мотает головой.       Она безошибочно чувствует безжалостно ускользающее меж пальцев время: подступила пора прощаться.       Каз поднимает с земли сумку и закидывает на плечо. Он выдыхает, готовясь расцепить их руки. Возможно, навсегда.       — Каз, — тихо окликает Инеж. Она чувствует, что сегодня ей можно всё. — Я люблю тебя.       Пальцы, обхватывающие её пальцы, сжимаются отчаянно крепко перед тем, как неизбежно разжаться.       — Ik houd van jou, Inej, — откликается Каз по-керчийски. — Прощай!       Он уходит, растворяется в ночной полутьме. Инеж не плачет. Она смотрит в темноту и пытается представить себя на сверкающей арене цирка.       Теперь одну. Без Каза.       Пальцы привычно тянутся к успокаивающему талисману, но нащупывают на шее лишь грубый кожаный шнурок вместо привычного мягкого и шелкового. Инеж крепко сжимает монетку в кулаке и улыбается во весь рот, не обращая внимания на текущие по лицу слезы.       Каз забрал его — её талисман. Забрал память о ней, не спрашивая на то разрешения, сделал то, что хотел, решительно и безмолвно, как поступал всегда. Бледнолицый мальчик-сафеди, керчийский шеши — это всё он, её Каз. Сегодня он украл второй раз в жизни. И Инеж от этого счастлива.       Он не забудет о ней. Не в этом случае. Каз намерен сдержать слово.       Отныне всё изменится. Но Инеж почти готова к этому.       Осталось только придумать способ, как попасть в Керчию спустя несколько лет.