Дети каравана

      Дым струился над поверженным городом, проникал в щели домов, клубился в проемах выбитых дверей, всасывался в бледную кожу мертвецов, выступая на ней уродливыми гнойными пузырями.       Время траурных вуалей и трупной вони, время мерзости и страха, время царствования Черной Госпожи, что обходила каждый дом и каждую семью, неумолимо собирая свою дань. Молчаливо и тихо скользили по паутине городских каналов зловещие пауки — приземистые лодки, на которых лежали сваленные грудами тела. Люди с закутанными тканью лицами сходили с них и входили в дома, чьи двери были отмечены меткой. Там их покорно ждали мертвецы, взирая на вошедших пустыми невидящими глазами на изуродованных искаженных лицах.       Черная Госпожа не мучила людей долго, она забирала их за пару дней. Она шла по улицам, оглядываясь по сторонам, заглядывая в подвалы и подворотни, тихой вкрадчивой тенью просачивалась в богатые дома. Она была щедра и гостеприимна. В одной из ночлежек, расчувствовавшись, она всем телом прильнула к потерявшему всё юноше, даря ему счастливый поцелуй забвения, и мимоходом взъерошила волосы мальчику, что вертелся поблизости.       Насытившись, она остановилась у ворот бродячего цирка, что недавно прибыл из Равки, черной змеей скользнула внутрь и долго бродила среди людей, выбирая последнюю жертву. Наконец остановилась у сулийской кибитки, толкнула дверь, входя, и долго смотрела на спящего смуглого мальчика, что прильнул к груди матери. Улыбнулась черными израненными губами и поцеловала в лоб сначала его, а затем и мать.       Лодка прибыла в тот же день. Запылала отмеченная меткой сулийская кибитка. И трупы, безвольные, покрытые оспинами, понесли в лодку, только черные волосы мертвой женщины беспомощно развевались на ветру.       Лишь эту картину успел застать сулийский фокусник по имени Карим Шеште, что выбрался в город за крохами еды. Как ни кричал он, как ни рвался, но увидеть жену и сына ему было уже не суждено.       Кто-то из циркачей заступил ему путь, не давая приблизиться, вцепился в плечи и держал его до тех пор, пока люди без лиц не сделали своё дело.       — Карим! Карим, не надо! Ты ничем не поможешь! Отпусти их! Отпусти!       Держать его пришлось втроем.       Лодка отчалила от берега, и лишь тогда Карим упал на колени, разом потеряв все силы, и зарыдал глухо и страшно. Никто не осудил его. Не нашлось бы такого смельчака.       Ещё прошлой ночью они строили планы, как выберутся из пораженного эпидемией Кеттердама, как вернутся в Равку в родной цирк, навестят родных, маленький Шани увидит двоюродных сестер и покажет им фокусы, которым успел научить его отец. Черная госпожа забрала всё это в одну ночь. Вместо двух жизней, казалось, она взяла три.

* * *

      Через пару дней болезнь начала отступать. Карим шел по задымленным улицам, равнодушно скользя взглядом по зияющим провалам дверей и разбитых окон. Боязливая суета горожан не трогала его, он смотрел мимо них куда-то вдаль совершенно мертвым безразличным взглядом.       — Я достал билеты на корабль, Карим. Вернемся домой!       — Спасибо, Ларик.       По правде говоря, Кариму было практически все равно, куда плыть и что делать. Где-то в груди зияла выжженная пустошь.       Быть может, близость родины смогла бы притупить боль. По крайней мере, Ларик вернется к родным. Хоть у него они остались.       Они медленно дошли до кромки пристани, когда что-то вдруг привлекло взгляд Карима. Сначала это показалось кучкой ветоши и водорослей, но, приглядевшись, он понял, что это мальчик. Он лежал, безвольно запрокинув голову, и бледная кожа его казалась белее мела. Но он дышал. Всё ещё дышал.       — Пойдем, — поторопил его Ларик, но Карим не слушал его.       Он опустился перед мальчиком на колени и тревожно вгляделся в лицо, отыскивая страшные отметины, однако кожа ребенка казалась чистой.       — Что ты делаешь?       Карим будто и не слышал. Двигаясь как во сне, он поднял мальчика на руки, и ноша эта показалась ему легче пушинки.       — Возьмем его с собой, — сказал он тихо.       — Ты с ума сошел, нас не пустят на корабль! Здесь у него могли остаться родные!       Карим внимательно взглянул на мальчика, а затем перевел взгляд на Ларика.       — Нет, я так не думаю. Он один. И он умрет, от холода или болезней — неважно. Я ему умереть не дам.       — Ты не в себе… — покачал головой Ларик, но спорить более не стал.       Время поджимало. Корабль до Равки готов был отчалить немедленно, в порту царила давка. Люди торопились сбежать из ослабленного болезнью города, напоминая крыс, покидающих останки разбитого штормом корабля.       Двое сулийцев пробирались сквозь гомонящую толпу, не смея замедлиться. Карим бережно прижимал к себе ребенка, и тот дрожал от холода в его руках, но в сознание не приходил. Это было даже к лучшему.       Матрос на вахте бросил короткий взгляд на мальчика.       — Что с ним?       — Это мой сын, он упал в воду. Сильно испугался. — Карим сильнее прижал к себе ребенка и постарался принять уверенный вид. — Пропустите нас, он может простудиться. Прошу!       Сзади заворчала, зарокотала толпа, и матрос, отвлекшись на неё, лишь махнул рукой, не разбираясь и разрешая им пройти.

* * *

      Мальчик очнулся, когда они уже покинули порт и вышли в открытое море. Всё это время Карим не сомкнул глаз. На это короткое время ребенок будто бы стал смыслом его жизни — если бы умер он, Кариму незачем было бы жить.       Но мальчик открыл глаза. Его взгляд не был ни испуганным, ни жалобным — что бы ни пришлось испытать этому ребенку до встречи с сулийцами, оно заставило его даже не повзрослеть — постареть.       — Как тебя зовут? — спросил Карим спустя время, когда ребенок немного освоился и перестал дичиться незнакомых людей вокруг.       — Каз.       — У тебя есть родные, Каз? — спросил Карим отчего-то с замиранием сердца и корил себя за ту радость, проскочившую в душе, когда мальчик покачал головой.       — Отец умер весной. Брат — в городе. Никого не осталось.       Он сказал это холодно, обреченно и взглянул на Карима открыто и бесстрашно, а затем спросил:       — Что это за место? И кто вы?       — Меня зовут Карим. Я нашел тебя на берегу и не смог оставить там умирать, забрал с собой, — сказал Карим. — Мы сулийцы, циркачи, странствуем по миру, показывая фокусы и зарабатывая на жизнь. Сейчас мы плывем в Равку. Ты можешь остаться с нами, стать одним из нас. Если захочешь вернуться в Керчию… — Карим запнулся, но продолжил: — Что ж, со временем я смогу вернуть тебя туда.       Каз слушал его недоверчиво, но в глазах его, как и у всякого ребенка, всё ещё пряталась надежда, робкая и неокрепшая.       — Что вы за это хотите? — спросил он. — Чтобы я мог остаться с вами? Я умею работать.       Карим улыбнулся: мальчик был истинным керчийцем.       — Мне ничего от тебя не нужно, — сказал он. — Вся моя семья погибла в Кеттердаме от огненной оспы, у меня был сын, чуть помладше тебя. Болезнь его не пощадила, но она пощадила тебя, а я тебя нашел. Возможно, это знамение и воля Святых, что нам суждено пройти часть пути по одной дороге.       Каз опустил голову, его плечи дрогнули. Он отвернулся к стене, и Карим решил больше не давить на него. Он пододвинул к мальчику кружку теплого отвара и осторожно накинул на него край теплого покрывала, а затем отошел в другую часть каюты к Ларику. Тот лишь сочувственно вздохнул и похлопал Карима по плечу.       До ночи мальчик больше не издавал звуков, но Карим чувствовал затылком его пристальный испытующий взгляд.       Было уже заполночь, когда Карим проснулся от какого-то странного звука. Он распахнул глаза, не понимая, почему маленький Шани плачет. Спустя секунду грудь сдавило острой болью осознания, что Шани рядом с ним больше нет. Но был кое-кто другой.       На лице Каза не было слез, но он, объятый кошмаром, метался по постели, и лицо его было искажено гримасой ужаса и отвращения. Он шептал имена одно за другим: “Джорди, Герцун, Саския, Джорди, Герцун…” — и судорожно втягивал воздух в грудь, срываясь на всхлипы.       Карим осторожно потряс его за плечо, и Каз дернулся, забился, пытаясь вырваться. Карим тотчас убрал руку, придвинул тусклый светильник, чтобы очнувшийся и тут же шарахнувшийся в сторону Каз смог разглядеть его лицо.       — Не бойся, это просто кошмар, — тихо произнес Карим. — Не бойся, Каз. Здесь никто не причинит тебе вреда!       Мальчик смотрел на него пустым взглядом и трясся, как в лихорадке.       — Они мягкие в воде… — выдохнул он будто бы в трансе. — Мертвые, они… скользкие и мягкие. Холодные!       — Святые… — прошептал проснувшийся и подошедший к ним Ларик. — Что видел и пережил этот ребенок?       Каз дернулся на звук и, увидев стоящего человека, попытался отшатнуться в сторону, едва не навернувшись с койки.       — Ларик, отойди обратно, — попросил Карим все так же тихо. — Я попробую успокоить его.       К счастью, тот не стал спорить и вернулся на свою койку. Карим же запустил руку в карман, достал мелкую керчийскую монетку, крюгге, и ловко пропустил её между пальцев, повертел, положил на ладонь, показал Казу и сжал кулак. В следующий момент он вновь продемонстрировал открытую ладонь. Монетка бесследно исчезла. Карим скосил взгляд: мальчик перестал трястись и, нахмурив лоб, пристально следил за его действиями. Карим подмигнул ему и извлек монетку из-за щеки.       Во время этой молчаливой пантомимы фокусов Каз не улыбался, как маленький Шани когда-то, но когда Карим прервался, то Каз протянул к нему худенькую руку и почти обвинительно ткнул пальцем в монетку:       — Ты просто спрятал её в другой руке, я видел. Она не исчезла на самом деле.       — Но ведь куда интереснее, как она очутилась у тебя под подушкой, — Карим поднял обе руки, демонстрируя пустые ладони и улыбнулся, когда Каз с удивлением поднял подушку, увидев ту самую монетку, и неуверенно потянулся к ней. — В этом и кроется магия фокуса!       Каз удивленно вертел в пальцах монетку, пытаясь подражать тем движениям, которые показывал ему Карим. Он больше не трясся и не всхлипывал, дыхание его выровнялось, и Карим наконец смог сам перевести дух.       — Если захочешь, я научу тебя, — пообещал он. — Это несложно. Но сначала надо отдохнуть, согласен?       Каз неохотно кивнул и с сожалением протянул монетку обратно Кариму. Но тот покачал головой.       — Пусть будет твоим талисманом. Это волшебная монета, она будет хранить твой сон от кошмаров. Веришь мне?       Каз неуверенно улыбнулся и покачал головой.       — Тогда я оставлю свет, — решил Карим. — Попробуешь поспать?       Каз кивнул.       Карим хотел погладить его по голове, но передумал, просто встал и поправил слабенький огонек ночника, убедился, что Каз залез обратно под одеяло, и ушел обратно на своё место. На полу было жестко, но Карим не чувствовал неудобства, ему впервые полегчало на душе. Черная пелена последних дней чуть рассеялась от робкой неуверенной улыбки спасенного мальчика.

* * *

      Дни до Равки летели один за другим. Каз окреп и всё чаще выскальзывал из каюты, исследуя корабль. Карим приглядывал за ним и с каждым днем всё больше привязывался к мальчику.       Каз оказался живым и любознательным ребенком. Когда прошел первоначальный шок, он начал проявлять интерес ко всему, что его окружало. Карим не мог не отметить его недоверчивости и злого напряжения, стоило кому-то из остальных пассажиров проявить к нему мимолетную доброту. Каз будто ежеминутно ждал предательства.       К приютившим его сулийцам он, однако, относился иначе: со сдержанным изучающим любопытством. Каз мог часами наблюдать за Каримом, как тот упражняется с картами или куриными яйцами, тренируя ловкость пальцев, с жадным интересом разглядывал реквизит фокусника от различных карт и монет до специальных маленьких зеркал и магнитов, позволявших Кариму манипулировать предметами не хуже настоящего фабрикатора. Он охотно объяснял принцип действия того или иного предмета, подмечая, куда устремлен взгляд ребенка, пока Каз не перестал дичиться и не начал задавать вопросы сам.       С Лариком они тоже поладили, несмотря на первоначальный ночной испуг Каза. Ларик взялся учить мальчика равкианскому языку — точнее, тому сулийскому диалекту, который был им с Каримом родным. Язык кочевников и бродяг, он смешивал в себе слова из всех народов, позволяя везде оставаться непонятыми и неузнанными.       — Moje ime je Larik, — говорил Ларик.       И Каз эхом отвечал ему:       — Moje ime je Kaz.       Карим не мешал им, лишь краем уха вслушиваясь в их занятия до тех пор, пока Каз однажды не подошел к нему, посмотрел тревожно и испытующе, а затем спросил:       — Что такое otac?       Карим вздрогнул точно от боли, но всё же ответил:       — Отец. На сулийском это значит “отец”.       — Почему он говорит, что ты мой otac? — прямо спросил Каз и обернулся через плечо на тренирующегося Ларика. — Мой отец умер!       Карим помолчал, а затем открыто встретил взгляд Каза и произнес:       — Потому что я готов тебя усыновить, когда мы окажемся в Равке. Там ты сможешь взять мою фамилию и начать жизнь с чистого листа — по крайней мере, пока не вырастешь достаточно, чтобы самому принять решение, возвращаться тебе в Керчию или нет. Я поделился с Лариком своими мыслями, но он слишком поторопил события.       Каз стоял бледный как мел, лишь глаза сверкали двумя темными звездами.       — Я не прошу тебя отказываться от памяти об отце и от своего имени, но мне будет проще заботиться о тебе, если ты будешь считаться моим сыном, — продолжил Карим. — К тому же я ведь даже не знаю твоей фамилии.       Каз слушал его молча и кусал бледные губы. Когда Карим замолчал, Каз глубоко втянул воздух в грудь, отвернулся и коротко выдохнул:       — Ритвельд. Меня зовут Каз Ритвельд.       — Спасибо, — искренне проговорил Карим. — Я не тороплю тебя с решением. Подумай. Ещё есть время. Но когда мы сойдем на берег, тебе понадобятся документы, и ты должен решить, какое имя будет в них значиться.       Каз коротко, почти по-военному кивнул и ушел. Карим видел, как он взобрался на верхнюю палубу и уселся у борта, обхватив колени руками. Так замерев, он сидел там почти до вечера. а затем внезапно ожил и ловко соскочил вниз.       Карим встретил его всё такой же спокойный внешне, хотя внутри мучительно разрывался от противоречивых чувств: скорбь по погибшему сыну причудливо мешалась с отчаянным желанием подарить этому ребенку надежду и новую жизнь.       Каз подошел к нему с решительным видом:       — Я смогу звать тебя otac на вашем языке, но не смогу назвать “отцом” на керчийском. В Керчии остался мой настоящий отец, а в Равке им станешь ты.       — Мне этого будет достаточно, — с тихой благодарностью произнес Карим и приглашающе развел руки в стороны: — Добро пожаловать в семью, Каз Шеште!       Каз отпрянул сначала, но затем неуверенно, как пугливый нескладный жеребенок, медленно шагнул в его объятия и замер, прижавшись к теплой груди названного отца. Карим давно приметил, что мальчик избегает чужих прикосновений, и оттого в груди у него защемило от прилива чувств, но он сдержался и лишь невесомо провел ладонью по прямым и гладким волосам Каза, так непохожим на густые черные кудри Шани.       — Когда окажемся в Равке, нам с Лариком придется разделиться, — сказал Карим. — Он направится к своей семье, а мы с тобой поедем в караван, где живет семья моих друзей. У них есть дочь твоего возраста, думаю, вы подружитесь.       — Она носит красные ленты?       Вопрос Каза поставил Карима в тупик, он взглянул на ребенка и увидел тень испуга в его глазах. Это мгновенно заставило его изменить уже готовый сорваться с языка ответ.       — Не думаю, что носит. Ей нравились лиловые и голубые.       Это сработало. Каз расслабился и кивнул:       — Голубые — это хорошо, а красные носят обманщицы и вруньи.       Карим удивился в очередной раз, но не стал интересоваться столь странной дискриминацией цветов. Вместо этого он коснулся плеча Каза, привлекая его внимание, и кивнул в направлении правого борта.       Там, размытые туманной дымкой и почти сливающиеся с горизонтом, показались берега Равки.

* * *

      Карим привез с собой ребенка. Эта новость мигом облетела караван, вызывая горячие споры и перешептывания взрослых.       Восьмилетняя Инеж притаилась за ящиками и прислушалась к тихому разговору родителей. Подслушивать было неправильно, Святые бы этого не одобрили, но если уж никто её никто так и не заметил, то значит, они были все-таки не против, верно? К тому же в противном случае Инеж и вовсе ничего не узнает.       А ей было безумно любопытно, что же все-таки произошло. Вся община гудела с самого утра, но толком никто ничего не знал.       — Он сошел с ума! — сокрушалась мать. — Я его понимаю, потерять единственного сына в огненной оспе… но усыновить мальчика-сафеди? Они снова скажут, что мы крадем детей!       — Я поговорю с ним, — сказал отец хмуро. — Но вряд ли это что-то изменит, Карим упрямо стоит на своем.       — Мальчик даже не знает языка…       — На корабле успел поднабраться, они долго плыли. — Отец вздохнул. — Не представляю, чем это обернется, сохраните нас Святые!       На этом разговор прервался, а Инеж пришлось очень быстро выскользнуть из своего укрытия и нырнуть под фургон, пока подошедшая мать не застала её за беззастенчивым подслушиванием.       Отбежав на безопасное расстояние, Инеж влезла на высокий бортик кормушки и уселась там, болтая ногами над пыльной сухой землей. Собранные сведения требовали тщательного обдумывания.       Кто такой Карим, она знала. Высокий чернобородый фокусник часто путешествовал с их караваном, его просторный фургон бывал полон всяких чудес, а ловкие руки способны были достать из воздуха буквально все что угодно, от цветка до живого кролика. Инеж обожала наблюдать за этим волшебством.       Из разговоров взрослых она слышала также и про Керчию, далекую-предалекую страну, полную рыбы и соли. Рыбу Инеж не любила — та ещё гадость! — поэтому страна ей заранее не нравилась, ничего хорошего в ней не могло быть по определению. Зачем Карим вообще туда поехал?       Тем не менее Инеж было очень любопытно: какой он — этот керчийский мальчик? Взрослые были настолько встревожены его появлением, что Инеж уже не терпелось увидеть его воочию. Она никогда не видела настоящих керчийцев и отчего-то представляла их сплошь покрытыми чешуей и пахнущими рыбой. С другой стороны, вряд ли бы Карим стал усыновлять такое чудище.       Инеж бросила задумчивый взгляд на видневшийся вдалеке фургон, где поселился Карим с новоиспеченным сыном. Она не привыкла откладывать дела в долгий ящик, к тому же её терзало жгучее любопытство. Фургон Карима всегда был самым интересным местом в караване, полным чудес и загадок. А теперь вдобавок ко всему там появился новый обитатель, о котором так интригующе шептались взрослые.       Инеж решительно спрыгнула на землю и недолго думая направилась к фургону, стараясь не попасться на глаза никому из взрослых.       Сына Карима она увидела сразу же. Инеж притаилась за углом, выглядывая из-за развешанного белья. Мальчик сидел на ступеньках фургона, зажав что-то в руке, бледный, несмотря на жару, с упрямо поджатыми губами. Инеж с любопытством рассматривала растрепанные темные волосы и тонкие черты лица без намека на чешую.       Мальчик не замечал её: разжав кулак, он сосредоточенно принялся вертеть в пальцах монетку и пытаться перебросить её из руки в руку. Всё его внимание, казалось, было поглощено этой нехитрой вещицей.       Выждав достаточное время, Инеж все же не выдержала, поднялась с земли и шагнула навстречу.       — Эй! Привет! — дружелюбно окликнула она.       Мальчик вздрогнул, и монетка юркой рыбкой выскользнула из его рук и заскакала по земле к самым ногам Инеж. Та тут же нагнулась, поднимая её, и принялась удивленно рассматривать. Она никогда таких не видела: монетка была тяжелее привычных ей влачек, и на ней прорисовывались какие-то диковинные рисунки, напоминающие то ли корабли, то ли русалок.       — Ты тоже фокусник? — спросила Инеж. — Можешь заставить её исчезнуть?       Мальчик молчал, настороженно глядя на неё. На её родном языке он явно не понимал ни слова.       — Я Инеж, — Инеж ткнула себя пальцем в грудь, а затем протянула монетку обратно на раскрытой ладони и повторила раздельно по буквам. — И-не-ж!       Мальчик не двинулся, только смотрел исподлобья и задумчиво хмурил брови. Однако Инеж заметила, как дрогнули его пальцы — он хотел забрать свой реквизит, но, казалось, все ещё не решался подойти.       Тогда Инеж легко запрыгнула на ступеньку и села рядом, положив монетку между ними и убрав руку.       — Карим ведь твой отец? — спросила она, пытаясь четко выговаривать слова. — Он фокусник, я знаю. Ты тоже фокусник?       Каз одарил её внимательным взглядом, на губах промелькнула слабая улыбка, вдруг его пальцы метнулись вперед — монетка исчезла. Инеж ойкнула от неожиданности, а в следующий момент Каз осторожно вытянул руку и показал сначала на неё, а затем на собственное ухо. Инеж машинально скопировала его жест, и знакомая монетка упала с волос ей на ладонь.       Инеж восхищенно засмеялась. Мальчик смотрел на неё со смесью превосходства и вполне искренней радости.       — Мьенья зовут Каз, — вдруг сказал он хрипло, забирая монетку. И это была его первая фраза в их разговоре. Он тоже ткнул себя пальцем в грудь и повторил: — Каз.       — А я Инеж, — радостно откликнулась Инеж и поочерёдно указала на них пальцем. — Каз — Инеж. Инеж — Каз.       Он неуверенно улыбнулся ей в ответ.       Так их и нашел вернувшийся Карим. Завидев его, Инеж подскочила на ноги и бросилась в его объятия. Чернобородый фокусник подхватил её на руки и покружил в воздухе, а после аккуратно поставил на землю.       — Карим, ты вернулся! — восторженно воскликнула Инеж.       Тот рассмеялся её радости, но Инеж заметила, насколько грустные у него глаза и изможденное лицо. Впрочем, Карим не подавал вида, он сел на ступеньку рядом с Казом и приобнял его за плечи.       — Вижу, вы уже познакомились, — добродушно произнес он. — Инеж, это мой приемный сын, его зовут Каз. Каз…       Следующую фразу он произнес на неизвестном Инеж языке, но Каз мгновенно оживился и отреагировал не в пример живее, с новым интересом принимаясь разглядывать Инеж.       — Я сказал ему, что ты — та самая Инеж, о которой я рассказывал ему, пока мы плыли на корабле, — пояснил Карим. — Каз ещё плохо знает наш язык, я говорю с ним на керчийском. Общение со сверстниками должно наладить дело. Инеж, у меня к тебе есть очень важная просьба. Поможешь Казу освоиться? Думаю, тебе это удастся лучше, чем другим!       Инеж польщенно приосанилась и торжественно кивнула, такие слова очень польстили её самолюбию.       — Пошли! — она протянула Казу руку. — Я покажу тебе лагерь!       Тот оглянулся на Карима, и после краткого безмолвного диалога между ними Каз легко поднялся на ноги и спрыгнул на землю рядом с Инеж. В росте они оказались почти равны. Не зря Инеж называли высокой для её возраста!       — Идти, — сказал Каз после недолгого раздумья. — Я идти с ты.       — С тобой, — машинально поправила Инеж. — Пошли!       Каз кивнул и шагнул вслед за ней. Молчаливый и избегающий прикосновений, он тем не менее следовал за ней, с живым интересом наблюдая за жизнью лагеря. Всё привлекало его внимание: пестрые ткани и фыркающие лошади, привязанные поодаль, снаряжение жонглеров и яркие полотна гимнастов, растянутые между столбов. Быть может, он пока не понимал ни слова из того, что говорила Инеж, но ей почему-то казалось, что тревога родителей напрасна.       Несмотря на иную внешность и другой язык, Каз почему-то совсем не казался чужаком. Инеж наблюдала за ним с любопытством восьмилетней девочки, которая ещё не подозревала, какую роль сыграет однажды этот угрюмый керчийский мальчик в её собственной судьбе.       Святые, возможно, знали, но хранили молчание, улыбаясь безмятежными ликами на церковных фресках.       А жизнь летела вперед круговоротом лет, оседая в памяти яркими вспышками воспоминаний…