Дом Услады

      Зима в Юньпине в этом году выдалась мягкой, но только поначалу. К середине первого зимнего месяца ударили морозы, и улицы покрылись ледяной коркой, которую не брали ни соль, ни песок. А фонари у входа в Дом Услады приходилось зажигать задолго до заката — не столько для света, сколько для тепла. В главном зале топили три жаровни, и всё равно от окон тянуло сквозняком, а куртизанки кутались в накидки поверх цветастых ханьфу и ворчали, что гостей нынче мало. А тех, кто приходит, больше интересует горячее вино, чем нежные тела.       Мэн Яо эти перемены были только на руку. Хлопковые ханьфу пришли на замену тоненьким шелковым, а в особо холодные дни он накидывал теплую шерстяную шаль. Под такой броней едва заметная округлость не бросалась в глаза совсем, словно в талии не прибавилось и пары сантиметров.       Но в тишине своей комнаты омега замечал то, чего не видел больше никто: легкую, едва уловимую припухлость в низу, похожую на след от сытного ужина. Кожа там стала чуть более чувствительной, а привычка класть ладонь на живот сделалась почти неосознанной — он ловил себя на этом жесте по нескольку раз в день и каждый раз одергивал руку.       Некоторые позы и движения, которые раньше не удостаивались лишней мысли, теперь требовали особого внимания: чем больше проходило дней, тем чаще Яо стал думать о тех двух существах, что поселились в нём. И понимание, что необходимо все делать бережнее, заставляло Мэн Яо двигаться неспешнее обычного. Даже несмотря на то, что господин Чжоу на последнем осмотре сказал, что всё идёт хорошо.       Вопреки его спокойному внешнему виду, внутри начинали шипеть первые искры пожара. Каждые сутки, приближающие Яо к неизбежному разговору с альфами, он использовал для того, чтобы укрепить свои позиции. Грамота о доме в Ланьлине лежала в шкатулке вместе с заколкой и деньгами Минцзюэ. Четыре предмета, четыре обещания, четыре нити, связывающие его с легендарными мужами своего поколения... Мэн Яо ещё не знал, как разорвать этот узел не поранившись самому, но знал, что развязывать его придётся очень скоро.       А пока он занимался делами Дома Услады и обучал Сяо Цина.       Молодой бета оказался способным учеником — старательным, внимательным, с цепкой памятью на цифры и хорошим почерком, что было редкостью среди людей его положения. Яо нашел его через господина Чжоу: Сяо Цин потерял место в городском суде, когда новый чиновник сократил штат, и с тех пор перебивался случайными заработками, чтобы вылечить мать. И Мэн Яо сделал для этого человека всё, что смог: дал денег для лечения матери, из личных запасов, и предложил хорошую работу. Бета согласился сразу. И теперь у Мэн Яо появился человек, преданный ему до конца жизни.

***

      В то утро, за два дня до того, как всё изменилось, они сидели в комнате Яо над книгой расходов за последние две недели. Сяо Цин, склонившись над столом, водил пальцем по строчкам и тихо проговаривал цифры, а нынешний управляющий сидел напротив и поправлял его, когда тот ошибался.       — Здесь, — сказал Яо, указывая кистью на строчку «свечи восковые, три связки», — ты видишь цену и думаешь, что всё правильно. Но посмотри на предыдущую запись. Месяц назад те же три связки стоили на восемь медяков дешевле. Почему?       Сяо Цин нахмурился, перевёл взгляд на предыдущую страницу и замер, сравнивая цифры.       — Поставщик поднял цену?       — Нет, — ответил Мэн Яо, и его голос звучал ровно, без раздражения, но с той особенной интонацией наставника, которая не оставляла места для споров. — Слуга, который заказывал свечи, положил разницу в свой карман. Это мелочь, ведь восемь медяков никто не заметит. Но таких мелочей за месяц набирается на пол ляна серебра. А за год на шесть лян. Ты понимаешь, о чём я?       Сяо Цин кивнул, и его кадык дернулся.       — Я должен проверять не только цифры, но и тех, кто за ними стоит.       — Именно. — Яо чуть улыбнулся почти незаметно, так, как позволял себе, когда видел, что урок усвоен. — Слуги воруют. Это неизбежно, и твоя задача не остановить воровство, а сделать так, чтобы оно не превышало разумных пределов. И никогда не указывай на вора прямо — просто дай ему понять, что ты видишь. Страх разоблачения работает лучше самого разоблачения.       Сяо Цин снова кивнул, сделал пометку на полях и поднял глаза на Яо:       — А как говорить с госпожой И Цан?       Омега на мгновение замер. Он ожидал этого вопроса, но ответ требовал осторожности. Ведь она была не просто хозяйкой борделя. Эта женщина была системой, старой и отлаженной, как водяная мельница, и любое неверное слово могло застопорить её механизмы.       — С госпожой, — произнёс он медленно, подбирая слова, — ты говоришь коротко. Никогда не оправдывайся. Если она орёт — молчи и жди. Её гнев быстрый, как летний ливень: налетит, прольётся и уйдет. Если она хвалит — не верь. Её похвала это проверка: она хочет увидеть, не расслабишься ли ты. Если же госпожа предлагает выпить с ней чаю — откажись под благовидным предлогом. Она никогда не зовёт пить чай просто так.       Сяо Цин слушал, затаив дыхание, и Яо вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится учить. Не манипулировать, не использовать, а именно учить — передавать знания, которые он накопил за двадцать лет жизни и, в тоже время, выживания в доме удовольствий. Это было странное, почти забытое чувство: ощущение, что его опыт кому-то нужен не для того, чтобы его использовать, а для того, чтобы выжить самому.       Они просидели над книгами до полудня, а потом бета ушел — ему нужно было проверить поставки угля для жаровен, — и Яо остался один.       Тишина в комнате была уютной и какой-то по странному хрупкой, как первый лёд на луже: наступишь, и треснет. Яо сидел за столом, перебирал счета и думал о том, что до истечения полутора месяцев, отведённых Минцзюэ, осталось чуть больше двух недель. Скоро альфа приедет за ним, и тогда всё изменится.       Мэн Яо не знал, что изменения наступят раньше. И совсем не такие, какие он так терпеливо дожидался.

***

      Не Минцзюэ прибыл на следующий день, ближе к вечеру, когда зимние сумерки уже сгустились над Юньпином и фонари у входа в Дом Услады горели жёлтыми, дрожащими огнями. Он не предупредил о визите, не прислал письма, а как всегда просто спустился с неба на своей сабле, разогнав воздух с глухим, утробным гулом, и вошёл в главный зал, даже не сняв плаща. Снег, налипший на его плечи, таял в тепле жаровен, оставляя тёмные влажные пятна на ткани.       Яо был в своей комнате, когда услышал шаги. Тяжёлые, уверенные, сотрясающие лестницу. И узнал их сразу. Внутри, у сердца, всё сжалось в тугой, холодный ком. Он не ждал Минцзюэ сегодня. Не ждал его вообще до того самого дня, когда альфа обещал приехать за ним. Но шаги приближались, и времени на размышления не оставалось.       Дверь распахнулась. Минцзюэ стоял на пороге — высокий, тёмный, заполняющий собой весь проём, — и в его глазах горел тот самый огонь, который Яо слишком хорошо знал. Ярость. Ревность. Желание. Всё сразу, переплетённое так туго, что невозможно было отделить одно от другого.       — Глава Не, — произнёс Мэн Яо, поднимаясь из-за стола. Он не дрогнул, не отвёл взгляда, но внутри всё похолодело. — Я не ждал вас так скоро.       — Я знаю, — ответил Минцзюэ, и в его голосе лязгнул металл.       Он вошел, громко захлопнув дверь, и скинул плащ одним движением, не глядя, куда тот упадёт. Тяжелая ткань свалилась на пол, и снег, ещё не успевший растаять, закапал на доски. Минцзюэ не обратил на это внимания. Он смотрел на Яо — и взгляд его был тёмным и тяжёлым, как грозовая туча.       — Где он? — спросил альфа, и вопрос этот прозвучал коротко, как удар хлыста.       Яо не стал притворяться, что не понимает. Это было себе дороже.       — Глава Лань покинул Дом Услады вскоре после своего визита, — ответил омега ровно, не отводя глаз от хмурого лица напротив. — Он пробыл здесь одну ночь и улетел на рассвете.       Минцзюэ шагнул ближе. Его рука поднялась и взяла Яо за подбородок — не так грубо, как раньше, но всё ещё властно.       — Одна ночь, — повторил он, и в его голосе прорезалась та особая, опасная хрипотца. — Одна ночь в твоих покоях. Что он делал здесь, Мэн Яо?       — Пил чай, — ответил юноша, не опуская взгляда вопреки подавляющему феромону альфы. — Разговаривал. И остался до утра.       — Чай, — выдохнул Минцзюэ, и его пальцы сжались чуть крепче, но всё ещё не причиняя боли. — Ты думаешь, я поверю, что мой побратим прилетел в бордель, чтобы пить чай?       — Глава Лань не вы, глава Не. Он не берёт силой то, что ему не принадлежит.       Слова повисли в воздухе острые, как клинок, и опасные, как вытащенная из ножен Бася. Яо знал, что рискует, но отступать было поздно. Минцзюэ смотрел на него, и в карих глазах бушевала буря: гнев пополам с чем-то ещё, чего Яо не мог до конца распознать. Ревность? Да. Но к ней примешивалось что-то похожее на боль, и это было ново.       Глава Цинхэ Не медленно, очень медленно, поднялся большим пальцем по его скуле чуть выше подбородка— почти нежно и ласково поглаживая. И Мэн Яо почувствовал, как горячая, шершавая подушечка скользит в бок, к уголку губ, задерживается там на мгновение, обводит контур нижней губы и замирает.       — Не принадлежит, — повторил Минцзюэ тихо, и в его голосе звенела та особая сталь, которая предвещала не взрыв, а неумолимое давление. — Ты думаешь, что не принадлежишь мне? Считаешь, что Сичэнь не берёт силой, потому что лучше меня? Благороднее?       Альфа наклонился ближе, и его дыхание обожгло губы управляющего.       — Ты принял моё серебро. Ждёшь меня. И стонешь подо мной так, как ни под кем другим. Ты мой, Мэн Яо. Даже если сам этого ещё не понял.       А потом его ладонь сорвалась со своего места и сомкнулась на горле омеги. Не перекрывая дыхание, но нагло и жестко фиксируя, заставляя замереть. Не Минцзюэ плавно поднял руку вверх, и юноша, попавший буквально врасплох, был вынужден приподняться следом на носочки, хватаясь тонкими пальцами за чужое каменное запястье. Под широкой ладонью альфы, под нежной кожей внизу, бешено билась жилка — быстрая и тонкая, как крылья у пойманной птицы.       Минцзюэ замер, глядя прямо в расширенные золотистые глаза. Он чувствовал этот пульс, эту дрожь — и Яо знал, что он чувствует его страх.       — Ты боишься меня, — произнес глава ордена, и в низком голосе скользнула тень удовлетворения. — Но когда я держу тебя за горло, твой пульс бьётся быстрее не только поэтому. Каким бы ты умным не был, Яо… Даже сейчас, когда я могу сломать тебе шею одним движением, ты всё равно течёшь для меня. И ничего не можешь с этим сделать, не так ли?       Он чуть разжал пальцы, позволяя омеге судорожно вздохнуть, но не отпустил до конца. Мэн Яо качнулся в его руке, но не отстранился и не попытался вырваться. Просто закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается жар — смесь ужаса и тёмного, животного предвкушения.       — Ты мой, Мэн Яо. И я не отдам тебя никому.       Минцзюэ отпустил его горло так же резко, как схватил, и омега пошатнулся, опускаясь на полную подрагивающую стопу. Его грудь вздымалась часто и глубоко, он хватал ртом воздух, в котором всё ещё висел тяжёлый феромон разгневанного альфы. И не мог понять, где так сильно просчитался… Но в глубине души всё равно чувствовал, что тело само раскрыло все карты этому альфе. И снова не спросило его разрешения.       — А теперь, — голос главы Не опять стал тем же самым: властным, господним, не терпящим возражений, — раздевайся.       И омега исполнил чужой приказ без слов, ничем не выдавая внутреннее напряжение: развязал верхнее ханьфу, затем взялся за нижнее. Минцзюэ смотрел на изящное обнажающееся тело, и его взгляд становился всё темнее и тяжелее. А когда Мэн Яо наконец остался беззащитен и оголен, альфа протянул руку и провёл ладонью по его плечам, ключицам и тихо поднимающейся от дыхания груди — жадно и оценивающе. Но теперь в его прикосновениях было не просто желание обладать, а что-то более сложное в своей сути.       — Свечи, — нарушил молчание юноша, отстраняясь от горячих мозолистых рук. — Позвольте мне оставить только одну. Сегодня я хочу полумрака.       Минцзюэ хмыкнул, но не стал спорить. Он быстро скинул свою одежду, оставшись ненадолго в одних штанах, и его тело, покрытое старыми шрамами, блестело в тусклом свете единственного источника. Яо легкими движениями потушил парочку свечей, а последнюю поставил на дальний столик, чтобы свет падал на стену, а не на постель. В полумраке был не виден не только чуть изменившийся живот, но и его лицо. Были только смутные очертания тела, тени и блики.       — Иди сюда, — бросил Минцзюэ, и Яо моментально подошел, не решаясь снова выводить альфу изречениями или ожиданием. Кто знал, что на этот раз выкинул бы жестокий Чифэн-цзунь?       Альфа развернул его мягче, чем обычно, но всё ещё властно, и уложил на постель лицом вниз. Яо не стал спорить. Эта поза была унизительной, но с Минцзюэ она ощущалась иначе, чем с другими гостями: гораздо опаснее для того, кто всегда хотел владеть ситуацией хотя бы частично. Так, на четвереньках, с прижатой к постелью грудью и приподнятыми бедрами — Мэн Яо чувствовал свою полнейшую слабость перед зверем, что мог в любой момент разорвать его от собственного смутного недовольства.       Но сейчас, вопреки тяжелому чувству в груди, эта поза была истинным спасением. Ведь в бликах единственной свечи легкая припухлость живота провисала вниз, совершенно незаметная; а спина, плечи и ягодицы оставались греховно открыты взгляду альфы, отвлекая его от всего остального. Яо знал, что даже если бы Минцзюэ провёл ладонью по его животу, он, скорее всего, ничего бы не заподозрил — слишком мала ещё была перемена, но осторожность никогда не бывала лишней.       Не Минцзюэ не стал тратить время на подготовку — он таким не промышлял. Просто скинул на пол штаны и его пальцы, горячие и твердые, скользнули между ягодиц, проверяя готовность живой вещи, и Мэн Яо заставил себя расслабиться. Тело отозвалось — не так быстро, как после подготовительных ласк, но достаточно, чтобы первый толчок не причинил боли. Минцзюэ вошел резко, глубоко, с низким, грудным рыком, и омега задохнулся на мгновение, вцепившись пальцами в простыню. Этот размер был ни с чем не сравним: он поглощал собой все свободное пространство внутри, распирал пульсирующие стенки и требовал к себе внимания. И омежье тело отдавалось, лелея каждый сантиметр горящей плоти.       — Терпи, — бросил Минцзюэ, и в его голосе прозвучала та самая знакомая хрипотца.       Он начал двигаться. Снова грубо, размашисто, с той жестокой размеренностью, которая была его манерой. Каждый толчок выбивал воздух из лёгких, каждый выход оставлял после себя жжение и пустоту, и Яо, закрыв глаза, сосредоточился на том, чтобы выдержать. Но что-то в этот раз изменилось. Минцзюэ, двигаясь внутри него, вырывая мычания и невольные стоны, вдруг наклонился ниже. И его губы коснулись плеча Яо — властно, требовательно. Затем — второго плеча. Затем — лопатки, куда он впился зубами, оставляя красноватый след, но не раня сильно кожу.       Это были не поцелуи в привычном смысле, а скорее укусы, переходящие в метки, которые альфа ставил на теле своей собственности, словно пытаясь перекрыть невидимые следы другого гостя. Тонкая шея, напряженные плечи, дрожащие лопатки — всё горело огнем. И в этом пожаре омега уже не мог найти себя. Возбуждение накатывало волнами, пока слабыми, но достаточными для того, чтобы поставить омежью плоть стрелой.       Альфа заставлял стенать его от каждого своего прикосновения, и разум уже давно отказался повиноваться разросшемуся желанию тела. Занятый выращиванием жизни организм трепетал от власти того, кто посадил в него семя… И манил снова, но на этот раз не к нутру, а шее. К железе, предательски пульсирующей под кожей. Но альфа не трогал её, сколько бы раз не касался губами пылающей кожи. То ли не хотел переходить последнюю черту, то ли просто не думал об этом, поглощенный своей яростью и желанием.       Мэн Яо чувствовал, как его кожа плавится от этих странных ласк, а внутри всё сжимается от смеси боли, стыда и чего-то ещё — темного, глубокого и приятного. Удовольствия.       А потом Минцзюэ отвлек его от впитавшего пот шёлка: взял за подбородок с привычным требованием, и приподнял красивое личико, заставляя прогнуться в спине ещё сильнее и выпрямиться. Другой рукой альфа держал юное тело за дрожащее бедро, продолжая вбиваться внутрь. И в этой позе — полувытянутой, с запрокинутой головой и открытым горлом — Яо был совершенно слаб. И тогда Минцзюэ поцеловал его.       Это был их первый поцелуй. Не нежный и ласковый, а грубый и влажный, ужасно настойчивый. Его губы впились в губы омеги с такой силой, будто Минцзюэ хотел выпить его целиком; а язык, горячий и требовательный, скользнул внутрь, заполняя не сопротивляющийся рот своим вкусом. Яо застонал — не от боли, а от неожиданности, — и его пальцы, коснувшиеся бедер альфы сзади, чтобы удержаться, чуть дрогнули. Не Минцзюэ целовал его и двигался внутри одновременно, и в этом было что-то почти невыносимое: полное, абсолютное обладание, которое не оставляло ни одного свободного сантиметра для свободы. И Мэн Яо задыхался в этой клетке, цепляясь за давние шрамы хозяина этой самих прутьев и стоня в его пухлые губы от каждого толчка.       — Ты мой, — выдохнул Минцзюэ, отрываясь от его набухших губ, но не отпуская нежного подбородка. — Скажи.       — Я ваш, — прошептал Яо на грани очередного стона, сбивая дыхание. И это было правдой. В этот момент, с альфой внутри, он действительно принадлежал ему — и не мог этого отрицать.       Минцзюэ поцеловал его снова — ещё грубее, ещё требовательнее, — а затем отпустил подбородок. И ускорил темп. Одной рукой он взял омегу удобнее за бедро, второй — придерживал за ходящую ходуном от стонов и вскриков грудь. И вбивался во влажное нутро Яо с глухими, влажными шлепками, которые заполонили комнату. И его дыхание, тяжёлое и рваное, обжигало затылок омеги. Мэн Яо чувствовал, как внутри всё отчетливее нарастает волна удовольствия и в какой-то моменты позволил себе раствориться в ней, забыв на время о животе, детях и опасности, дышащей в затылок.       Через десяток яростных толчков Минцзюэ кончил с низким, утробным стоном, который разнёсся по покоям. Узел внутри разросся, привязывая омегу к себе последним возможным способом. И на этот раз глава Не не вышел из него. Он остался внутри — большой и подрагивающий, — запирая собственное семя и заставляя омегу тяжело дышать. Низ живота Яо набух сильнее, почти что разрываемый чужим удовольствием. Но его маленький член, розовый на самом кончике, бесстыдно блестел, исступленный недавним окончанием.       Альфа дышал громко и напряженно, укладывая Яо на постель обратно, и опираясь на руки, навис над ним, переводя дыхание. Его лицо, суровое даже после разрядки, выражало что-то среднее между удовлетворением и голодом. И Мэн Яо знал: этому альфе мало. Ему всегда мало, когда спешить было не куда.       — Ты мой, — повторил он хрипло и наконец перевернул их двоих местами. Яо оказался прямо на твердой груди главы ордена и замер так, удобнее обхватывая бедрами альфу. Сцепка соединила их, и омега послушно остался ждать, когда напряжение в тазу потухнет и отпустит его.       Когда же узел спал, альфа не отпустил его. Ни через минуту, ни через час, когда Мэн Яо попытался сделать хоть что-то кроме освобождения от чужой плоти. Минцзюэ молча сжал его крепче и прижал к себе, не позволяя ни стереть капающую сперму, ни поправить несчастные золотистые простыни. Его рука лежала на спине Мэн Яо — уверенная и горячая, — и в этом жесте было не только собственничество, но и нужда в чьем-то тепле рядом, которую альфа не мог выразить иначе.       Яо пришлось подчиниться и снова опуститься головой на широкую, покрытую шрамами грудь. Он молча слушал, как бьется сердце альфы: медленно, ровно, убаюкивающе — и напоминал себе, что этот звук не означает близость. Это просто работа органа, не более. Омега не ожидал, что всё обернется так... Он ждал грубости, боли, приказов — и частично получил их. Но то, что последовало после: тишина, тепло, чужая рука на спине, — было неожиданным. И это настораживало сильнее, чем любая грубость. Потому что даже сейчас, расслабленный и уставший, он понимал, что нежность главы Не ничего не меняет. Она не делает их равными, не отменяет того, что он здесь вещь, каким бы ценным ни был.       За окном падал снег — густой, пушистый, укрывающий сад белым одеялом. В комнате было темно и тихо, только свеча на дальнем столике ещё горела, отбрасывая на стену дрожащие тени. Минцзюэ дышал глубоко и ровно, и его пальцы, лежавшие на спине Яо, вскоре расслабились во сне, но не отпустили.       Юноша покорно остался на месте и думал о том, что этот альфа — самый опасный человек в его жизни, и, одновременно, самый полезный. Минцзюэ обещал дом и защиту, не требуя ничего, кроме самого Яо. Но именно это «ничего» и было ценой. Его телом платили за будущее, и пока что эта сделка оставалась выгодной…       Он думал о том, что через две недели Минцзюэ приедет за ним, и тогда всё изменится. Размышлял и о том, что внутри него растут две жизни, одна из которых от человека, на чьей груди он сейчас должен был уснуть. И эта мысль, странная и пугающая, почему-то не вызывала страха.       Ему было спокойно — настолько, насколько вообще могло быть спокойно человеку, лежащему на груди у дикого зверя. Он знал, что это затишье временно: Минцзюэ не стал бы церемониться, если бы узнал правду. Но сейчас, в интимной темноте, можно было позволить себе короткую передышку. Просто потому что тело требовало отдыха, а разум — паузы перед следующим ходом. Минцзюэ, при всех своих недостатках, был предсказуем в главном: он не бил без причины и не обещал того, чего не мог дать. И этой предсказуемости Яо доверял больше, чем любой нежности. Особенно теперь, когда на кону стояло не только его будущее.       Эти мысли, такие разные в своей сути, привели Мэн Яо к холодному и отрезвляющему выводу: ему нужны оба. Минцзюэ — с его силой, властью и обещанием дома. Сичэнь — с его влиянием, мягкостью и готовностью защищать. По отдельности каждый из них был опасен, но вместе они давали то, чего Мэн Яо не имел никогда: выбор. И он не собирался терять ни одного из них. Не из-за чувств — с этими глупостями он давно разобрался, — а потому что так было выгодно. Привязанность альф — это рычаг. И Яо намеревался использовать его до конца.

***

      Сон был глубоким и теплым, как вода в летнем пруду, и Мэн Яо, измученный беременностью, усталостью и долгой игрой в покорность, растворился в нём без остатка. Впервые за много месяцев без сновидений.       Он не слышал, как свеча на дальнем столике догорела и погасла, как снег за окном перестал идти и как в комнате стало совсем темно. Омега спал так, как не спал, наверное, с детства, — глубоко уткнувшись лицом в горячую грудь человека рядом, чьё сердце билось ровно и спокойно, как далёкий барабан.       Пробуждение началось не с шума, а с движения. Медленного, осторожного, почти текучего. Яо почувствовал, как мир вокруг него смещается, как тепло под щекой уходит куда-то вниз, а собственное тело, только что лежавшее на альфе, оказывается прижатым к постели. Минцзюэ перевернул его аккуратно, настолько аккуратно, насколько вообще мог этот грузный, массивный человек, привыкший брать, а не просить. Одна его рука легла на поясницу Мэн Яо, придерживая, как придерживают драгоценную ношу на переправе; вторая уперлась в простыни рядом с плечом омеги. Яо не открыл глаз. Он не был до конца уверен, зачем это делает: то ли из осторожности, то ли из любопытства, то ли из того странного, безотчётного желания посмотреть, что будет дальше.       А дальше Минцзюэ склонился над ним. Омега почувствовал его дыхание — горячее, рваное, сдерживаемое, — и понял, что альфа не спит уже давно. Возможно, он вообще не спал, а лежал и смотрел на Мэн Яо, спящего на его груди, и ждал неизвестно чего. Теперь же он действовал медленно, почти крадучись; так, как охотится крупный зверь, который может быть бесшумным, если захочет.       Пальцы Минцзюэ коснулись его подбородка и мягко, но настойчиво повернули голову в сторону. Яо не сопротивлялся. Он позволил своему лицу повернуться, открывая шею, и почувствовал, как заклинатель наклоняется ещё ниже. Губы Минцзюэ прижались к его шеи. Рядом с местом, где под кожей пряталась та самая железа, которая сейчас, разбуженная близостью сильного альфы, начала пульсировать, распространяя по комнате запах мёда, ладана и едва уловимой полынной горечи. В этом ареоле у пахучей железы кожа была тонкой и чувствительной, и Яо ощутил прикосновение так остро, будто его коснулись грозовой нитью.       Минцзюэ, вопреки возможности, не поднял его и не укусил. А просто целовал — почти нежно и трепетно, но всё же с той сдерживаемой силой, которая сминала кожу, оставляя на ней красные пятна. Его губы двигались медленно, тщательно, словно он изучал эту часть тела Яо — ту самую, которой никогда не касался прежде, — и хотел запомнить её вкус, запах и особую омежью податливость. Мэн Яо лежал, стараясь не выдать себя дрожью, но тело говорило за него: пахучая железа пульсировала всё сильнее, и феромоны, которые она выбрасывала в воздух, были такими густыми и сладкими, что их, наверное, можно было бы пить.       — Я же знаю, что ты проснулся.       Голос Минцзюэ прозвучал хрипло, и в нём Яо услышал не угрозу, а странное, почти игривое удовлетворение. Альфа отстранился от его шеи и навис над ним снова, упираясь одной рукой в постель рядом с его головой, а второй сжимая талию — не грубо, но так, что вырваться, даже при желании, было невозможно. Покрывало, ещё недавно укрывавшее их обоих, оказалось сброшенным куда-то в ноги, и теперь обнаженное тело омеги лежало перед гостем, открытое и беззащитное.       — Я чувствую тебя, Яо. И знаю, что ты уже хочешь.       Он не спрашивал, а утверждал. И был прав. Тело омеги предало его с потрохами: влага уже выступила между ягодиц, и запах её, смешанный с феромонами, заполнил золотые покои лучше всяких трав. Член Яо, ещё мгновение назад мягкий, налился и встал, краснея на головке. Минцзюэ смотрел на него с той мрачной, собственнической усмешкой, которая была его единственной формой нежности; и его собственное возбуждение — тяжелое, большое, с багровой головкой и вздувшейся веной по стволу — упиралось в гладкое бедро.       Мэн Яо открыл глаза, он не стал притворяться дольше — это было уже бессмысленно. Вместо этого омега просто посмотрел на Минцзюэ снизу вверх, и в его золотистых глазах не было ни страха, ни игры. Только странное, горящее желание, которое он сам не до конца понимал, но которому не пытался сопротивляться. Он хотел этого альфу вопреки рассудку, расчёту и вообще всему. Тело желало быть снизу, быть наполненным, быть взятым. И разум, обычно такой холодный и точный, на этот раз молчал.       Минцзюэ не стал ждать приглашения. Он развёл ноги Яо широким, властным движением, и его пальцы на мгновение скользнули между ягодиц — проверить, насколько омега готов. Тот был готов: влага текла обильно, и головка вошла легко, почти без сопротивления после недавнего раза. А затем альфа толкнулся глубже, одним длинным, сильным движением, и Яо громко застонал, не сдерживаясь и выгибаясь дугой на постели так, что его лопатки оторвались от простыней.       Он чувствовал всё: как член Минцзюэ заполняет его, как растягиваются стенки, как пульсирует внутри горячая плоть. Это было больно, но боль была сладкой, желанной, и тело отзывалось на неё новой волной смазки. Минцзюэ начал двигаться. Сначала медленно и глубоко, словно пробуя его на вкус этой ночью, а затем быстрее, жестче, с той самой размеренной жестокостью, которая была чертой его характера. Каждый толчок вырывал из горла Яо новый стон и хрип, и он уже не пытался их сдерживать.       Альфа наклонился в очередном движении, ища его губы, и Яо сам подался навстречу. Их поцелуй был не похож на первый. Тот — ревнивый и грубый, продиктованный желанием стереть чужой запах. Этот — горячий, глубокий, и в нём было что-то похожее на взаимную нужду, которую оба они не могли выразить в глаза, но могли передать через касания губ и сплетение языков. Минцзюэ зарычал в поцелуй — низко, утробно, — и Мэн Яо почувствовал, как его тело отзывается на этот звук дрожью, пробежавшей от затылка до кончиков пальцев.       Что-то изменилось в Не Минцзюэ после этого поцелуя. Он подхватил дрожащие ноги Яо, закинул их себе на плечи и приподнялся на коленях, нависая над сверху; словно настоящая гора над долиной. Теперь он мог видеть всё в свете яркой луны: как его член входит в это послушное, податливое тело, как блестит на коже смазка, как дёргается маленький напряжённый член Яо, прижатый к его собственному животу. Глава Не смотрел на это, не отрываясь, и его движения становились всё быстрее, глубже и безжалостнее. Он вбивался в стонущего омегу с глухими, влажными шлепками, которые заполнили и покои, и коридор; и его лицо, суровое и сосредоточенное, выражало ту особую опасную одержимость, которая была единственной формой его страсти.       А потом сильная рука опустилась вниз и сомкнулась на члене омеги.       Яо вздрогнул всем телом. Минцзюэ никогда не касался его там. Ни в одну из их встреч. Он брал, но не давал; требовал, но не заботился. А теперь его пальцы, горячие и мозолистые, сжимали возбужденную плоть, двигались вверх-вниз, сначала напряженно, а потом увереннее, подстраиваясь под ритм толчков. И Яо, который привык контролировать каждую реакцию своего тела, вдруг потерял над ним всякую власть. Он кончил прямо в ладонь Минцзюэ — с громким, сорванным стоном, изливаясь на собственный живот и чужие пальцы. И пока его тело содрогалось в спазмах, Минцзюэ продолжал двигаться внутри, продлевая его удовольствие, пока сам не последовал в тот же рай.       Он кончил с истинным животным рыком, который разнёсся по комнате, и его узел набух внутри — горячий, твёрдый, распирающий. И на этот раз он опять не вышел. Сцепка связала их так крепко, что Яо почувствовал, как его собственное тело сжимается вокруг чужой плоти, удерживая её внутри. Минцзюэ навалился сверху, всё ещё стоя на коленях, и его вес, помноженный на усталость, вырвал из груди Яо тяжелый и хриплый выдох.       Не Минцзюэ усмехнулся. Не зло, не насмешливо, а просто. Так, как усмехается человек, который только что доказал что-то и себе, и другому. Он благосклонно перевернул их обратно одним сильным движением, не разрывая сцепки. И Мэн Яо снова оказался на его груди, прижатый к горячему, потному телу, ощущая, как узел сладостно пульсирует внутри, а чужая сперма смешивается с его собственной смазкой и редкими каплями вытекает на простыни.       Омега не сказал ни слова. Просто закрыл глаза и позволил себе лежать так — на альфе, с его частью внутри, в тепле и темноте, — и чувствовать, как его собственное сердце постепенно замедляется, подстраиваясь под спокойный ритм чужого.

***

      Утро наступило рано — зимнее, темное, с сизыми сумерками за окном и тихим скрипом половиц в коридоре. Минцзюэ проснулся первым, и Яо почувствовал, как его рука, всё ещё лежавшая на спине, напряглась. Альфа не стал будить его словами — просто пошевелился, и Яо, привыкший просыпаться от малейшего движения, на этот раз сразу открыл глаза.       Они не говорили. Минцзюэ оделся быстро и привычно затянув пояс — вернул молчаливую Бася на место. У самого порога тот остановился, словно вспомнив об омеге только сейчас, и бросил взгляд через плечо.       — Твой срок ещё не вышел, — произнес он ровно, но без нежности. — Но скоро я снова приеду. Будь готов.       — Я буду готов, — ответил Яо, приподнимаясь на локтях.       Минцзюэ смотрел на него ещё целое мгновение долгим, темным взглядом, осматривая с чуть взъерошенной макушки до закрытого одеялом низа живота, а затем, наконец, вышел. Его шаги прогрохотали по коридору и стихли на лестнице. Мэн Яо снова остался один.       Он сел на постели, поправил льющиеся по спине волосы, коснулся шеи — там, где кожа ещё горела от укусов и поцелуев, — и замер, глядя на закрытую дверь. В комнате всё ещё пахло Минцзюэ: металлом, кожей, ци и тем особым, терпким запахом альфы, который остается надолго. Яо вдохнул этот запах полной грудью, не отворачиваясь, и почему-то слабо усмехнулся.       Омега не знал, что будет дальше. Догадывался, как отреагирует Минцзюэ, когда узнает о детях, но все же не знал наверняка. А ещё не знал, как совместить двух альф, которые оба хотели его, но по-разному. Но теперь, после этой ночи, точнопонимал одно: Минцзюэ не бросит. Слишком глубоко тот застрял в своём собственничестве и слишком сильно привязался. А это означало, что у Яо действительно есть ещё один козырь в золотом рукаве.