Дом Услады

      Дом Услады стоял в Юньпине на отшибе, у западной стены, но от этого посетителей было не меньше. Даже больше: знатные господа не любят, когда их видят входящими в бордель с центральной улицы. Здесь же, в тени разросшихся старых софор, можно было спешиться с меча и пройти через резную калитку, никому не попавшись на глаза.       Мэн Яо стоял у входа в главный зал и смотрел на эту калитку сквозь приоткрытую створку двери. За ней шуршал дождь — мелкий, противный, какой часто моросит над Юньпином в конце осени. Капли стекали по красному лаку фонарей, заставляя пламя внутри дрожать и метаться. В воздухе пахло мокрым деревом, благовониями из курильниц и чем-то сладким — маслом для тела, которое служанки втирали в кожу новых куртизанок.       Сегодня ждали высоких гостей. Госпожа И Цан с самого утра металась по дому, как старая грымза, переставляла вазы, меняла шёлк на подушках, кричала на поваров. Мэн Яо наблюдал за ней без раздражения, скорее, с привычной скукой. Хозяйка боялась. Когда глава ордена Цинхэ Не обещает заехать «по делам», это означает лишь одно: дела связаны с деньгами или с информацией, и горе тому, кто не сможет дать ни того, ни другого.       И вот теперь Мэн Яо стоял у двери и ждал.       Он оделся скромно настолько, насколько мог позволить публичный дом для омеги. Не вульгарно, без алых разрезов до бедра и просвечивающей груди — но и не в мешковину, в какую закутываются старые служанки. Он знал цену первому впечатлению и умел подать себя так, чтобы высокий гость запомнил не только тело, но и образ.       Два ханьфу, а не одно, уже выделяли его среди остальных. У шлюх — одна ткань, легко скинуть, легко заменить. У него — два слоя, и каждый имел значение.       Нижнее ханьфу — цвета тёмного золота. Того самого, что плавится на закате в окнах богатых домов Ланьлина: не кричащая позолота, а глубокий, горьковато-медовый отлив, ровно на тон темнее его светло-золотых глаз. Шёлк лёгкий, мягкий, струящийся по телу, но не обтягивающий — лишь угадывал контуры плеч и талии. Рукава нижнего ханьфу были длинными, собранными у запястий тесёмками, и лишь когда он двигался, край золотого шёлка выглядывал из-под верхнего одеяния, как намёк.       Верхнее ханьфу — цвета слоновой кости, с вышивкой серебряной нитью по вороту. Но главное — кружево. По краю широких рукавов и по подолу шла тончайшая полоса белого плетения, почти прозрачная, сквозь которую, если приглядеться, сквозило золото испода. Это не было выставлением напоказ, скорее обещанием. Одежда говорила: «Я одет скромно, но если ты достаточно внимателен, то заметишь, что я красив». Мэн Яо знал, что истинный соблазн — не в обнажении, а в том, чтобы заставить альфу захотеть развернуть шёлк самому.       Волосы он собрал в свободный узел, закрепив единственной шпилькой из бледного нефрита, но передние пряди оставил распущенными. Они мягко спадали вдоль скул, почти касаясь подбородка, и при каждом движении головы скользили по щекам, притягивая взгляд к лицу. Не растрёпанность — рассчитанная небрежность. Он слишком хорошо знал, как работает этот приём: когда прядь падает на лицо, хочется её убрать, и рука тянется сама.       Макияж он носил, но иной, чем проститутки. Те белят лица до фарфоровой маски, рисуют алые рты и подводят брови углём в палец толщиной. Их красота издалека бросается в глаза, но вблизи осыпается. Мэн Яо делал иначе: лёгкая линия сурьмы по верхнему веку, чуть приподнятая к вискам — ровно столько, чтобы подчеркнуть золотистый отлив глаз и сделать взгляд глубже. Никаких румян, никакой пудры — кожа у него от природы светлая и чистая, зачем прятать? И только губы он трогал чуть заметнее: тонкий слой краски цвета раздавленной вишни, не ярко-алый, а приглушённый, словно он не накрасил их, а только что пил вино, и кровь прилила к ним сама.       Серебро на вороте мерцало в свете фонарей. Золото под кружевом дышало. И когда на улице послышался приглушенный шум тканей и сапог, Мэн Яо поднял подбородок ровно настолько, чтобы свет упал на его скулы и на тонкую, почти незаметную нитку колье — простую золотую цепочку с крошечным нефритовым листом, единственное украшение, которое он носил с тех пор, как помнил себя. Мать говорила, что такие носили в Ланьлине. Он не знал, правда ли это. Но золото шло к его глазам, и этого было достаточно.       Единственная вольность, которую смог себе позволить Яо — капля масла хвои на запястья, горьковатая и свежая: парфюм не для соблазнения, а чтобы перебить запах дома. Запах пота, духов, разгорячённых тел и старого дерева. Этот запах въелся в половицы, в балки, в занавеси, и Мэн Яо ненавидел его с такой силой, что иногда ему казалось — если он не вырвется отсюда, то захлебнётся им.       Но он умел улыбаться так, что никто не замечал ни ненависти, ни удушья.       Калитка распахнулась.       Первый вошёл Не Минцзюэ — как всегда, словно удар меча в створку. Высокий, немыслимо широкий в плечах, в тёмно-сером дорожном ханьфу без украшений, кроме одинокого знака ордена. На поясе — Бася, тяжёлая, в простых ножнах без позолоты, и одно это говорило о носящем больше, чем все гербы и печати. За ним, чуть пригнувшись под притолокой, шагнул второй.       Мэн Яо скользнул по нему взглядом — и задержался на миг дольше, чем позволяли приличия.       Этот альфа был другим. Тоньше в кости, выше ростом, в одеждах цвета апрельского снега — белое с голубым, без единого пятнышка дорожной грязи, словно он не летел под дождём, а сошёл с облаков. Лицо — спокойное, мягкое, с тёмными глазами, которые смотрели не сквозь и не поверх, а прямо. Волосы схвачены налобной лентой клана Лань — голубые облака на белом шёлке. Глава Гусу Лань.       Лань Сичэнь. Первый нефрит своего поколения. Об этом альфе говорили разное: что он владеет мечом так, что его атаку слышно лишь по свисту рассекаемого воздуха, что на Советах он говорит редко, но каждое его слово ложится в итоговый договор, что он побратим самого Не Минцзюэ — единственный, кто может остановить Чифэн-цзуня, когда тот в ярости.       И вот он здесь. В борделе.       Мэн Яо почувствовал, как внутри что-то дёрнулось — холодный, хищный интерес. Он шагнул вперёд и поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет от управляющего при появлении главы ордена-покровителя и его гостя:       — Глава Не, добро пожаловать. Господин Лань, добро пожаловать в Дом Услады. Меня зовут Мэн Яо, я помогу вам устроиться.       Он выпрямился, встречая взгляд Минцзюэ — спокойно, без подобострастия, но и без дерзости. Между ними уже была история: два раза альфа брал его, и оба раза Яо выходил из комнаты с распухшими губами и синяками на запястьях, но с гордо поднятой головой. Минцзюэ не платил ему, как шлюхе. Он просто брал то, что и так принадлежало ордену. Яо понимал это и почти принимал.       — А, Мэн Яо. — Минцзюэ скинул с плеч промокший плащ, даже не глядя, кому отдаёт; Яо поймал ткань и ловко передал подоспевшему слуге. — Госпожа здесь?       — Хозяйка ждёт вас в малом зале, глава Не. Я провожу.       Он повернулся и пошёл впереди, чувствуя спиной два взгляда. Один — тяжёлый, хозяйский, скользнувший по его талии и ниже; другой — лёгкий, изучающий. Сичэнь смотрел на его затылок, на то, как лежит шёлк на плечах, на то, как Мэн Яо ступает по деревянному полу — бесшумно, но не крадучись, с выверенной грацией танцора.       В малом зале госпожа И Цан уже рассыпалась в приветствиях. Минцзюэ отмахнулся от её лести, как от назойливой мухи, и сел в кресло — хозяйское, самое большое. Сичэнь опустился рядом, сцепив пальцы в замок на колене.       — Дела потом, — бросил Минцзюэ, глядя на Яо, когда хозяйка удалилась под приказным взглядом напряженных глаз. — Сначала выпить. И пришли кого-нибудь повеселее. А сам останься, нужно будет кое-что обсудить.       Яо едва заметно приподнял бровь. «Пришли кого-нибудь» — значит, сам он сегодня не нужен для постели. Что ж, тем лучше. Омега поклонился и вышел, чтобы отдать распоряжения.       Когда он вернулся, с ним шли две куртизанки — сестры Линь, близнецы-беты с бледной, как лунный камень, кожей и одинаковыми ярко-алыми ртами. Госпожа И Цан называла их «жемчужинами» и берегла для самых дорогих гостей. Сегодня она расщедрилась — приход Чифэн-цзуня с главой клана Лань мог означать многое, вплоть до новых условий контракта, и Хозяйка хотела, чтобы гости остались довольны.       Сестры вошли и плавно опустились на колени у низкого столика. Одна начала разливать крепкое рисовое вино, которое Минцзюэ предпочитал. Вторая завела тихую мелодию на пипа, но Яо видел: Минцзюэ на неё даже не смотрит. Его взгляд упал на Линь-младшую, ту, что с более пухлыми губами, и альфа усмехнулся каким-то своим мыслям.       Сичэнь не смотрел на девушек вовсе. Он не отводил взгляда от Мэн Яо.       И омега чувствовал этот взгляд, как чувствуют приближение грозы: ещё не видно молний, но воздух уже звенит. Он подошёл к столику и сел на соседний диван, чуть поодаль, чтобы не мешать, но и чтобы быть под рукой.       — Вы не пьёте? — внезапно спросил Сичэнь. Голос у него оказался тёплым, с мягкой, обволакивающей хрипотцой. Яо вздрогнул внутренне, но лицо удержал.       — Я на службе, господин Лань.       — И всё же. — Сичэнь чуть склонил голову. — Не желаешь составить мне компанию? Я не поклонник крепкого. Попрошу чаю.       Мэн Яо моргнул: Чай в доме удовольствий. Этот альфа просил чай и где-то в груди кольнуло — не болью, но странным, давно забытым узнаванием. Словно он увидел в чужом лице отражение того, что сам прятал годами.       — Конечно, господин Лань, — ответил он и поднялся.       Заваривать чай при гостях было его личным ритуалом. Чайник — из чёрной глины, чашки — белый фарфор с тонкими стенками, сквозь которые видно цвет настоя. Листья — гуандунский Те Гуаньинь, чуть подвяленный, с медовым послевкусием. Он заваривал его медленно, не торопясь, давая альфе время наблюдать. Пусть смотрит и видит: Мэн Яо не просто слуга. Он тот, кто знает толк в чайной церемонии. Тот, кто читает трактаты по военной стратегии и пишет каллиграфию лучше иных учёных.       Он разлил чай, поднял чашку и подал её гостю обеими руками. И когда пальцы Сичэня — тёплые, сухие, с едва заметными мозолями от рукояти меча — коснулись его собственных, Мэн Яо задержал прикосновение на одно дыхание.       Сичэнь не отдёрнул руку. Его зрачки расширились едва заметно, а затем он опустил ресницы и принял чашку. Сделал глоток.       Попался.       Яо выпрямился и вернулся на место, пряча в уголках губ тень улыбки. Это была не улыбка соблазнителя — скорее, улыбка игрока, который только что выяснил, что у противника есть слабое место. Этот Лань... он не такой, как Минцзюэ. Он не берёт силой, а хочет, чтобы ему дали сами. И от этого с ним одновременно легче и опаснее.       Тем временем Минцзюэ допил вторую чашку вина и рывком притянул к себе одну из сестёр. Линь-младшая охнула, рассыпав смех, и тут же осеклась, наткнувшись на его взгляд. Минцзюэ не шутил: он провёл ладонью по её груди — грубо, оценивающе, как проводят по крупу лошади на торгах — и толкнул вниз, к своим коленям. Девушка поняла без слов.       Яо смотрел прямо на это. Не отводил взгляд, не краснел, не сжимался брезгливо. Зачем? Он видел это сотни раз. Он сам был на коленях перед этим альфой, и куда в более унизительном положении. Сейчас его лицо было спокойно, как вода в заброшенном пруду, — никакой ряби.       Минцзюэ расстегнул пояс одной рукой, даже не глядя — пальцы привыкли к этому движению за годы. Вторая рука легла на затылок девушки. Он надавил, направляя, и та послушно приоткрыла рот. Влажный, чмокающий звук разрезал тишину. Сичэнь, сидевший рядом, замер с чашкой в руке, и на его лице промелькнула тень неловкости. Не брезгливости — именно неловкости, той, что бывает у человека, который не привык к публичной похоти.       Яо отметил это и мысленно поставил ещё одну пометку: Не привык к публичной похоти, но и не осуждает друга. Принимает. Интересно.       Минцзюэ тем временем насаживал девушку на член глубже, и та уже не играла — хваталась пальцами за его колено, сглатывала, старалась дышать носом. Её сестра замерла над пипа, не зная, куда девать глаза. Яо подал ей знак, едва заметный кивок, и она опустила голову, уставившись на струны.       — Доходы за прошлый месяц ниже на восемь процентов, — сказал Минцзюэ, глядя на Яо. Голос его был ровным, деловым, словно он обсуждал поставки зерна, а не трахал чей-то рот. — Почему?       Яо наклонил голову.       — После войны многие клиенты покинули Юньпин, глава Не. Торговцы перебрались в Ланьлин, где восстанавливают рынки. Но Хозяйка уже договорилась с караванщиками и через месяц поток гостей восстановится.       Минцзюэ кивнул, прикрывая глаза от удовольствия. Он двигал бёдрами размеренно, вбиваясь в горло девушки, и та уже задыхалась, но он не замедлялся.       — Конверт?       — Подготовлен. Хозяйка передаст лично перед уходом.       — Сделай так, чтобы Сичэнь его не видел. Он не любит грязные деньги.       Сичэнь оторвал взгляд от чашки и посмотрел на друга долгим, ничего не выражающим взглядом.       — Я не глухой, брат.       — Ты праведный, — усмехнулся Минцзюэ, и в голосе его неожиданно прорезалась настоящая теплота. — Поэтому я тебя и предупреждаю.       Девушка на его коленях всхлипнула, и он толкнулся последний раз — глубоко, до упора, с глухим стоном. Яо увидел, как дёрнулся её подбородок и из рта потекла белая струйка. Минцзюэ вытащил член и вытер его о шёлк её рукава — небрежно, привычно.       — Вон, — бросил он. Девушка, шатаясь, поднялась и выбежала. Сестра рванула было за ней, но Яо остановил её взглядом: Сидеть и играть.       В комнате повисла тишина. Минцзюэ застёгивал штаны, глядя на Яо.       — Ладно, с делами покончено. Развлечёмся. Где мой мальчик?       — Вы не оставляли распоряжений, глава Не, — ровно ответил Яо. — Позвать?       — Нет, тогда сегодня ты. Сичэнь, ты как хочешь, а я возьму Яо. Я давно не пробовал его задницу, а она у него узкая, как горлышко бутылки.       Сичэнь поставил чашку на стол и выпрямился. Что-то в его лице изменилось — едва заметно, но Яо, привыкший считывать малейшие движения лиц, уловил это. Тень. Всего лишь тень недовольства, пробежавшая по высокому лбу и тут же исчезнувшая.       — Нет, Минцзюэ. Сегодня я хочу просто поговорить с господином Мэном. Ты упоминал, что он разбирается в каллиграфии. Я бы хотел показать ему свиток, который вёз из Облачных Глубин.       Минцзюэ фыркнул.       — Свиток? Ты в борделе, Сичэнь.       — Я знаю, где я. — улыбка Сичэня была мягкой, но что-то в ней не допускало возражений. — Мы пришли отдохнуть. Отдых для меня это беседа и чай.       — А для меня это хорошая дырка. — Минцзюэ рассмеялся и поднялся. — Ладно, развлекайтесь. Яо, пришли Юнхуа, у него хоть рот опытный, не то что у этих девиц.       Он вышел, хлопнув дверью. В тишине, наступившей после его ухода, сестра Линь издала нервный смешок и тут же умолкла. Яо перевёл взгляд на неё.       — Иди, — сказал он тихо. — Отправь Юнхуа к главе Не. Скажи, чтобы был осторожен: у господина сегодня мрачное настроение.       Девушка кивнула и исчезла за дверью, унося пипа. Мэн Яо остался один на один с Сичэнем.       Тишина загустела, как мёд.       — Простите моего друга, — произнёс Сичэнь негромко, глядя на чашку. — Он... не всегда выбирает слова. Война огрубила его сильнее, чем он хочет признавать.       — Глава Не говорит то, что думает, — ответил Яо, подливая чай в опустевшую чашку гостя. — Это редкое качество, и я его ценю.       Он не лгал. Минцзюэ был жесток, груб и временами невыносим — но он был честен в своей грубости. И, в отличие от многих других, никогда не бил Яо по лицу. Лишь по телу, и только так, чтобы синяки можно было прикрыть одеждой. И никогда не называл его шлюхой. «Мой секретарь», «Яо», «Эй ты» — но не шлюхой. За одно это Яо был ему благодарен.       — Вы сказали, что привезли свиток? — спросил он, меняя тему.       Сичэнь кивнул и достал из рукава узкий футляр из тёмного бамбука. Внутри лежал свиток — каллиграфия, выписанная на рисовой бумаге. Яо развернул его и задержал дыхание. Это был список «Четыре тысячи правил клана Лань» — но не полный, а лишь первые строки, выполненные рукой самого Сичэня. Угловатые, строгие иероглифы и ни одной лишней капли туши — идеальный баланс.       — Красиво, — прошептал он, и на этот раз в его голосе не было игры. Только восхищение.       — Вы разбираетесь? — Сичэнь чуть улыбнулся, и в этой улыбке было что-то почти детское. Радость человека, нашедшего родственную душу в неожиданном месте.       — Немного. Я учился сам: читал свитки, которые оставались от гостей. В Доме Услады хорошая библиотека — знатные посетители иногда забывают вещи.       — Забывают свитки в борделе? — Сичэнь мягко приподнял бровь.       — Некоторые господа пьют слишком много вина. Другим становится не до каллиграфии, когда они видят сестёр Линь. — Яо усмехнулся и вдруг осёкся, поняв, что говорит слишком свободно. Он опустил глаза и добавил тише: — Простите. Я не должен был так шутить.       — Нет, — Сичэнь покачал головой. — Я устал от людей, которые говорят со мной, как с главой ордена. Со мной уже год никто не шутил, кроме Минцзюэ, — он кивнул в сторону двери, за которой скрылся побратим, — но его шутки... другие.       — Солдатские, — понимающе кивнул Яо.       — Именно.       Они рассмеялись одновременно — тихо, сдержанно. И в этом смехе было что-то неожиданно тёплое. Что-то, от чего у Мэн Яо заныло под ложечкой. Он слишком давно не смеялся с кем-то, кто не был ему врагом.       За окнами алели фонари. Дождь усилился, окончательно размывая почву. В соседней комнате что-то грохнуло — видимо, Юнхуа не рассчитал положение, и Минцзюэ приложил его о стену. Мэн Яо даже не обернулся на звук.       Он смотрел на свиток на столе — на ровные, строгие линии иероглифов. И думал о том, что у этого альфы — главы ордена, нефрита, праведника — есть одна страшная слабость: Он слишком хорошо относится к людям. Сичэнь видит в них лучшее: сейчас смотрит на сына шлюхи и видит собеседника, равного себе.       Как же легко будет тебя сломать. — подумал Яо. И сам испугался этой мысли.       — Господин Мэн, — голос Сичэня вырвал его из задумчивости. Альфа смотрел на него всё тем же тёплым, изучающим взглядом. — Можно вопрос?       — Да, конечно, глава Лань.       — Вам нравится здесь?       Мэн Яо замер.       Вот он. Тот самый вопрос, которого он боялся. Тот, на который нельзя ответить честно. Потому что если сказать «нет» — что дальше? Этот альфа не из тех, кто забудет и уйдёт. Он начнёт копать и захочет помочь. Помощь главы ордена Гусу Лань — это не спасение. Это долговая яма ещё более глубокая, чем зависимость от Цинхэ Не.       — Это мой дом, господин Лань, — сказал он, и улыбка его была лёгкой, фарфоровой, безупречной. — Моя мать работала здесь и я вырос с ней под этой крышей. Я знаю каждый угол, помогаю Хозяйке вести дела. Это... работа. Не хуже и не лучше любой другой.       Он лгал красиво — на три четверти правды. Но Сичэнь продолжал смотреть, и Яо понял, что тот ему не верит: ни единому слову. Но не говорит об этом, потому что вежлив и не хочет давить. И от этого, от этой ненавязчивой, мягкой деликатности, становилось только хуже.       В комнату без стука вошёл слуга и положил на стол конверт — запечатанный сургучом с оттиском звериной головы. Яо кивнул слуге и взял конверт в руки, не задумываясь над тем, почему Хозяйка решила отдать долю таким образом.       Когда Минцзюэ вернулся — растрёпанный, довольный, пахнущий сексом, — конверт уже лежал перед ним. Альфа взвесил тот в руке, кивнул и сунул за пазуху.       — Закончили с каллиграфией? — хмыкнул он, глядя на друга. — Отправляемся?       Сичэнь поднялся, поправил ленту на лбу и повернулся к Мэн Яо. В его глазах было что-то, чего Яо не смог расшифровать. Это была не похоть и даже не жалость, а что-то третье.       — Благодарю за чай, господин Мэн. Надеюсь, мы ещё увидимся.       — Дом Услады всегда открыт для гостей, — Яо поклонился. — Лёгкой вам дороги.       Он проводил их до дверей. Стоял на пороге, глядя, как двое альф — тёмный и светлый, жестокий и мягкий — растворяются в тумане и мороси. Капли временами долетали до него и падали на рукава, и шёлк темнел, как промокашка.       Он стоял так долго после того, как калитка закрылась. Думал о тёплом голосе и о том, как пальцы Сичэня дрогнули, коснувшись его руки. Думал о том, что где-то в груди, под слоем холода и расчёта, забилось что-то маленькое и опасное.       Надежда.       Он придушил её сразу же, затоплал, как тлеющий уголёк, не дав разгореться. Но она всё равно осталась — крошечная, тёплая, пульсирующая под самой грудиной.       Этот альфа будет моим. Не сегодня, не завтра, но будет.       Он вернулся в весенний дом, закрыл за собой дверь и уверенно пошёл в комнату считать счета, уже не реагируя на стоны и вскрики за стенами коридора. В конце концов, кто-то должен был заниматься формальностями.