Дом Услады

      Две недели он не думал о Лань Сичэне. Вернее, думал, но запрещал себе называть это мыслями. Так, воспоминания, обрывки, не стоящие внимания... Он просыпался, проверял счета, разбирал поставки продуктов на кухню, отчитывал служанок за лень, а шлюх за брезгливость, улыбался Хозяйке и гостям, заваривал чай для всех, кто мог заплатить, и делал всё это с той же безупречной, механической точностью, что и всегда. Но иногда, поздно ночью, когда фонари за окном гасли и публичный дом наконец затихал, он ловил себя на том, что пальцы левой руки лежат поверх правой — там, где две недели назад к ним прикоснулись другие пальцы, тёплые и сухие.       Он одёргивал руку и переворачивался на другой бок.       Глупо. Лань Сичэнь — глава ордена, побратим Чифэн-цзуня, человек, который может раздавить Мэн Яо одним словом, даже не заметив. И то, что он попросил чаю вместо терпкого вина — это не повод. То, что он смотрел в глаза, а не в вырез или на бедра — это не причина. То, что он не отдёрнул руку, когда их пальцы встретились над чашкой — вообще ничего не значит. Так Мэн Яо говорил себе каждую ночь. И каждую ночь не верил ни единому слову.       Когда слуга доложил, что Чифэн-цзунь снова в городе и точно посетит их, Мэн Яо стоял у себя в комнате и перебирал свитки с отчётами за месяц. Он не уронил ни одного, и даже не вздрогнул. Только пальцы на мгновение замерли над бумагой, а затем продолжили движение.       — Один? — спросил он, не оборачиваясь.       — Нет, господин Мэн. С ним глава Лань и четверо его заклинателей. Хозяйка уже в главном зале рассаживает куртизанок.       Адепты ордена Цинхэ Не. Это меняло тон визита. Минцзюэ привёл не просто бойцов, а доверенных командиров. Значит, разговор будет не только о развлечениях, возможно, о делах. А может быть о чём-то ещё, чего Яо пока не знал.       Он поправил ворот верхнего ханьфу — сегодня он выбрал то же сочетание, что и в прошлый раз, только с другой вышивкой: белесые узоры цветов поверх золотого шёлка, — и вышел в коридор.

***

      В главном зале было шумно. Хозяйка И Цан — сухая, острая, как нож для резки бумаги, — уже выстроила в ряд своих лучших. Сестры Линь стояли плечом к плечу, за ними — Юнхуа с опущенными глазами, ещё трое омег и две беты, все в алых и розовых одеждах, с цветами в волосах. Хозяйка знала своё дело: она не предлагала, а демонстрировала товар, и каждый, кто проходил мимо, чувствовал себя покупателем на рынке, где выставлено чужое тело.       Мэн Яо вошёл бесшумно и встал у колонны.       Люди Минцзюэ — четверо крепких мужчин в клановых ханьфу с эмблемой зверя Не, уже выбирали. Один, с седеющими висками и шрамом через бровь, ткнул пальцем в Юнхуа. Второй взял сестру Линь-младшую. Третий заколебался, а четвёртый, самый молодой, смотрел на куртизанок с плохо скрытым смущением и, кажется, готов был взять любую, лишь бы его не сочли трусом. Жу Минь — так его звали. Яо помнил этого молодого заклинателя по прошлому приезду; тогда он не взял никого и весь вечер просидел в общей зале с кружкой вина и видом человека, который хочет оказаться где угодно, но не здесь.       Минцзюэ стоял в центре зала, скрестив руки на груди, и наблюдал за своими людьми с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел на построение войск перед боем. Выражение это было спокойным и твёрдым, но когда он перевёл взгляд на Яо, в нём мелькнуло что-то ещё — короткая, как вспышка клинка, тень удовольствия.       — Мэн Яо, — позвал он, и в голосе его лязгнул металл. — Иди сюда.       Яо подошёл и поклонился. Ниже, чем полагалось управляющему, но ровно настолько, насколько требовал статус никчемного омеги перед главой ордена-покровителя.       — Глава Не, добро пожаловать.       — Где Сичэнь?       — Господин Лань, кажется, задержался во дворе. Я видел, как он разглядывал старую софору у входа.       Минцзюэ хмыкнул.       — Он и деревом займет себя, лишь бы не смотреть на шлюх. Ладно. — альфа повернулся к Хозяйке. — И Цан, этих наверх. А мне сегодня... — он обвёл взглядом строй куртизанок, и один из парней-омег уже шагнул вперёд, привычно готовый услужить, но Минцзюэ вдруг мотнул головой. — Стой. Ты, — он указал на оставшуюся сестру Линь. — пойдёшь со мной. А ты, — он снова повернулся к Яо, и в его глазах блеснуло что-то похожее на усмешку, — останешься с Сичэнем. Развлеки его. Только чаем не пои, он от твоего чая совсем голову потеряет.       Яо склонил голову, пряча в тени ресниц лёгкое, неуместное удивление. Минцзюэ отчего-то не брал его сам, а отдавал другу. Или просто не хотел портить то, что считал своим? Поди разбери.       В этот момент главная дверь отворилась и вошёл Сичэнь. Он был в привычной одежде клана Лань, а лобная лента лежала безупречно ровно. Лицо его было спокойно, но Яо заметил лёгкую усталость в уголках глаз и чуть более глубокую тень под скулами. Этот человек не спал, может быть, даже несколько дней.       — Простите, — сказал Сичэнь, чуть склоняя голову перед Хозяйкой. — Засмотрелся на дерево. Оно, кажется, старше самого Юньпина. Такие корни...       — Оно гнилое изнутри, — перебил Минцзюэ. — Как большинство вещей в этом городе. Развлекайся, брат, Мэн Яо составит тебе компанию. А я пойду — у меня тут дела.       Он хлопнул Сичэня по плечу — тяжело, по-солдатски, но в этом жесте просквозила настоящая, непарадная теплота, и ушёл вверх по лестнице. Сестра Линь-старшая, подхватив подол, засеменила следом.       Люди из Цинхэ разошлись по комнатам. Жу Минь, бросив последний отчаянный взгляд на Яо, всё-таки выбрал себе молодую омегу — тихую, с лицом мыши, самую незаметную из всех. Яо мысленно одобрил: парень явно искал не секса, а укрытия от насмешек товарищей, а мышиная омега умела молчать лучше всех в доме. Хорошая пара.       В главном зале стало тихо. Хозяйка, поклонившись, удалилась к себе, и Яо пригласил гостя проследовать в покои.       Уже там, в небольшой, но светлой комнате, выходящей окном на цветущий сад, тишина сгустилась быстро. Дождь за окнами снова зарядил свою бесконечную, нудную дробь.       — Я, кажется, опять попрошу чаю, — произнёс Сичэнь, и губы его тронула лёгкая, почти извиняющаяся улыбка. — Не сочтите за обиду. Ваш дом прекрасен, но вино здесь... слишком сладкое.       — Вино здесь такое, чтобы забыться, — ответил Яо, проходя к чайному столику поодаль. — Сладкое дурманит быстрее. Гости не замечают, как пьянеют, и оставляют больше монет.       — Вы всегда так честны?       Голос Сичэня прозвучал без осуждения, но Яо всё равно осёкся. Сказал лишнее. Он расслабился в присутствии этого альфы, и слишком легко скинул маску. Это было опасно.       — Простите, — он опустил глаза, поправляя чайник. — Я не должен так говорить при госте.       — Нет. — Сичэнь шагнул ближе и сел на низкий диван напротив, поправив складки ханьфу с той машинальной, врождённой аккуратностью, которая бывает только у людей, выросших среди строгих правил. — Говорите, пожалуйста. Я ценю честность, особенно в местах, где её не принято ждать.       Яо ничего не ответил. Он разлил чай, сегодня это был Лунцзин, мягкий, с травянистой горчинкой, и подал наполненную чашку Сичэню. Их пальцы снова встретились. На этот раз Яо не задержал прикосновение намеренно. Просто так вышло. Или он сам себя убедил, что так вышло.       Сичэнь принял чашку и сделал глоток. Ресницы его дрогнули.       — Прекрасно. Вы завариваете сами? Без слуг?       — Слуги заваривают для гостей попроще. Для высоких гостей я делаю это сам.       — Это большая честь, — серьёзно произнёс Сичэнь.       И Яо, к собственному ужасу, почувствовал, что краснеет. Не наигранно — по-настоящему, тонкой полосой жара по щекам. Он опустил голову ниже, делая вид, что поправляет складку на рукаве, и мысленно выругал себя: Тряпка. Слабак. Омега в течке перед альфой, который всего лишь похвалил чай.       А затем заставил себя снова поднять глаза. Сичэнь смотрел на него всё тем же тёплым, изучающим взглядом: без похоти или снисхождения.       — Господин Мэн, можно спросить вас кое о чём?       — Конечно, глава Лань.       — В прошлый раз вы сказали, что этот дом ваша работа. Но вы явно получили образование. Вы читаете трактаты, разбираетесь в каллиграфии, завариваете чай по канонам, которым не каждая чайная столицы обучена. — альфа чуть помолчал. — Почему вы здесь?       Вот он. Этот самый вопрос. Яо ожидал его ещё в прошлый раз, но тогда Сичэнь был деликатнее — спросил «нравится ли вам здесь», и этого было легко избежать. Теперь он спросил прямо. И в голосе его звучало не праздное любопытство, а что-то иное — тревога? Забота? Мэн Яо не знал, как это называется, потому что никто никогда не тревожился о нём.       Он открыл рот, чтобы выдать дежурную ложь — «это мой выбор», «я в долгу перед Хозяйкой», «здесь моя семья». Но слова застряли в горле. Под этим мягким, тёмным, неотрывным взглядом лгать было труднее, чем под пыткой. Тело, привыкшее к грубости, не знало защиты от доброты.       — Потому что мне некуда идти, — произнёс он тихо, и сам испугался правды в своём голосе. — Я сын куртизанки. Моя мать, Мэн Ши, умерла, когда мне было двенадцать. По закону этого дома я — собственность. Хозяйка И Цан не обязана была меня кормить, но она оставила меня и дала работу. Я веду счета, встречаю гостей, иногда... — он запнулся, — иногда делаю то, что глава Не называет «прочими обязанностями». Я не жалуюсь, ведь я жив и всегда в тепле, а не на улице.       Сичэнь молчал. Его лицо оставалось спокойным, но Яо заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимающих чашку.       — Вы не на улице, — повторил он тихо, почти шёпотом. — И это всё, что вы можете сказать о своей жизни?       — А что ещё можно о ней сказать? — Яо усмехнулся, и в этой усмешке прорезалась горькая, почти ядовитая нотка. — Она не хуже и не лучше многих других.       — Нет, — Сичэнь поставил чашку на столик и подался вперёд, сокращая расстояние между ними. Теперь их разделяло не больше чи, и до Яо долетел его запах: сандал, чуть хвои и что-то ещё чистое, как горный снег. — Это неправильно. Вы умны, талантливы, красивы, вы... — он осёкся, поняв, что сказал лишнее, но не отвёл взгляд. — Вы достойны большего.       Красивы. Он сказал «красивы». Не «полезны», не «хороши в постели», не «умелы». Красивы. Мэн Яо втянул воздух сквозь зубы и почувствовал, как где-то в груди трескается старая, задубевшая корка, и из-под неё сочится что-то тёплое и опасное.       — Глава Лань слишком добр, — произнёс он формально, но голос дрогнул.       — Я не добр. — Сичэнь покачал головой, и на его губах мелькнула тень печали. — Я просто умею видеть людей. Мой брат, Ванцзи... он всегда говорил, что я вижу в людях больше, чем они хотят показать. Иногда мне кажется, что это проклятие.       — Для того, кто управляет орденом, это скорее дар.       — Возможно. Но сейчас мне больно. — омега посмотрел на заклинателя, и в его глазах действительно была боль — тихая, глубокая, как вода в старом колодце. — Мне больно видеть вас здесь.       Повисла пауза. Долгая. Густая. Дождь бил в окно, и капли стекали по стеклу, как слёзы по лицу, которое уже разучилось плакать.       Мэн Яо сглотнул.       — Я не прошу о помощи, глава Лань.       — Я знаю. Вы не попросите. Вы слишком горды для этого. — Сичэнь чуть улыбнулся, и улыбка эта была такой тёплой, что у Яо заныло под рёбрами. — Поэтому я и не предлагаю.       Он откинулся назад, увеличивая дистанцию, и Яо одновременно испытал облегчение и острую, почти физическую потерю.       — Расскажите мне о свитке, который вы смотрели в прошлый раз, — попросил Сичэнь. — Я помню, вы сказали, что разбираете каллиграфию. Мне интересно ваше мнение.       И Мэн Яо заговорил.       Он говорил о движении кисти, о балансе туши и воды, о том, как менялся стиль письма от династии к династии, и о том, что у самого Сичэня — строгий, но не холодный почерк: в каждом иероглифе чувствуется сдерживаемая сила. Сичэнь слушал, и его глаза оживали. Он спорил, соглашался, спрашивал, и Яо отвечал — свободно, без оглядки, без масок. Полтора часа пролетели, как один вдох.       В какой-то момент Яо поймал своё отражение в тёмном зеркале чая и не узнал себя: он улыбался по-настоящему — с лёгким прищуром, с чуть приоткрытыми губами. И выглядел как человек, который забыл, где находится.       А потом дверь распахнулась. На пороге оказался Не Минцзюэ.       Он был полуодет. Верхнее ханьфу висело на нём незавязанное, грудь блестела от пота, волосы выбились из хвоста и падали на лицо. От него пахло сексом — густо, тяжело, несмываемо. И кровью. Совсем чуть-чуть, но Яо, привыкший к этому запаху, уловил его сразу. На костяшках левой руки алела свежая ссадина.       Линь-старшая. Яо внутренне похолодел. Эта девушка была крепкой, но иногда Минцзюэ не рассчитывал силы. Если с ней что-то случилось, Хозяйка будет в ярости.       Лицо Минцзюэ было, однако, не злым — скорее, мрачно-довольным. Сытым, но не насыщенным. Так смотрит охотник, который загнал зверя, но не получил от охоты того удовольствия, которого ждал. Его глаза обвели комнату, наткнулись на чайник, на чашки, на свиток, лежащий между ними, и в них зажглось что-то тёмное.       — Сичэнь, — произнёс он, и голос его был хриплым, низким, с той опасной нотой, которую Яо хорошо знал и давно научился бояться. — Ты закончил любезничать с тем, кто по бумагам принадлежит ордену Не?       Слово ударило, как пощёчина.       «Принадлежит». Не «работает». Не «служит». Принадлежит.       Сичэнь выпрямился сильнее. Лицо его, только что оживлённое и тёплое, застыло. Он не побледнел и не покраснел — просто стал неподвижным, как нефритовая маска, как те статуи, что стоят в храмах и смотрят на молящихся пустыми, всепрощающими глазами.       — Брат, — произнёс он ровно, — я бы попросил тебя выбирать слова.       — А я бы попросил тебя не забывать, где ты. — Минцзюэ шагнул в комнату, и половица под его сапогом жалобно скрипнула. — Это не Облачные Глубины, и здесь не твои правила. Этот дом под моей защитой, и этот омега — его часть. Так что, если ты закончил пить чай...       — Минцзюэ. — Голос Сичэня был тих, но твёрд. — Остановись.       Что-то мелькнуло между ними — взгляд, безмолвный разговор, в котором за долю секунды было сказано больше, чем в сотне слов. Минцзюэ замер на полушаге и челюсти его сжались, а на скулах заходили желваки. Яо видел, как на шее альфы вздулась вена — предвестник ярости, которую он привык видеть перед тем, как Чифэн-цзунь крушил мебель или ломал чью-то кость.       Но ярость не пришла. Минцзюэ выдохнул — длинно, шумно, с каким-то почти звериным рыком — и отвернулся.       — Ладно, мы уходим. — альфа бросил короткий взгляд на Яо, и в этом взгляде было что-то такое, чего омега не смог прочитать. Явно не ненависть, и даже не похоть. Скорее... раздражение? Собственничество? Ревность? — Собирайся, Сичэнь. Хватит с него чая.       Глава Лань поднялся: он не спорил и не извинялся. Просто посмотрел на Мэн Яо — долгим, тяжёлым взглядом, — и в этом взгляде было обещание. Какое — Яо не понял, но оно точно было.       — Благодарю за чай, господин Мэн, — произнёс Сичэнь одними губами.       Яо встал и поклонился:       — Доброй дороги, глава Не, глава Лань.       Он проводил их до дверей. Шёл, в этот раз, на полшага позади, и смотрел в широкую спину Минцзюэ, на которой под тонкой тканью ханьфу перекатывались мышцы. Сичэнь шагал рядом — лёгкий, бесшумный, как тень, но Яо чувствовал его присутствие всей кожей.       У самого выхода, когда слуга подал альфам плащи, Минцзюэ обернулся. Он взял Яо за подбородок — не грубо, но властно, — и поднял его лицо к свету.       — В следующий раз ты будешь со мной, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Яо. — Надоело отдавать тебя другим.       А затем отпустил его, повернулся и шагнул под дождь.       Мэн Яо замер.       Когда дверь закрылась, он медленно развернулся и пошёл обратно. Миновал главный зал, где ещё пахло сандалом и чаем. Поднялся по лестнице туда, где были комнаты для гостей и тихо постучал в дверь, за которой осталась Линь-старшая.       Девушка открыла не сразу, видимо, приводила себя в порядок. Её лицо было бледным, на скуле наливался синяк, но кости, кажется, были целы. Юбка и верх ханьфу порваны. На подбородке — запёкшаяся кровь не то из губы, не то из носа.       — Прости, Яо, — прошептала она. — Он сегодня был... Я не справилась.       — Справилась, — ответил омега ровно. — Главное, что ты жива. Иди к лекарю и скажи, что я велел дать мазь от синяков и настойку для сна.       — Он сказал, что в следующий раз позовёт тебя.       — Я знаю. Иди.       Она ушла — маленькая, сгорбленная, придерживающая разорванный шёлк на груди. А Мэн Яо остался в пустом коридоре, прислонившись спиной к стене.       Принадлежит.       Он закрыл глаза и медленно, очень медленно, сжал руки в кулаки. Ногти впились в ладони до боли, до белых полумесяцев, до первой капли крови. Это помогло: боль всегда помогала думать.       Он не был вещью, не был мешком с костями и смазкой, который можно передать из рук в руки. Он был Мэн Яо, который знал каллиграфию, военную тактику, искусство чайной церемонии и три дюжины способов свести счёты так, чтобы никто не догадался. И если Чифэн-цзунь считал его своей собственностью — пусть считает. Тем лучше, ведь собственность не подозревают, её не боятся. Только не глядя используют, не страшась получить рану.       А Лань Сичэнь... — он не дал себе додумать эту мысль. Резко развернулся и вернулся в комнату, где они вдвоем сидели, и остановился над чашками — их было две, одна напротив другой. Та, из которой пил Сичэнь, стояла чуть в стороне, и на краю её остался едва заметный след от губ. Яо взял её в руки: фарфор был ещё тёплым.       Он сжал её в пальцах. Сильно. До дрожи.       Разбить? Оставить? Спрятать?       Он аккуратно поставил её обратно на столик. Пусть стоит и напоминает.       — Вы оба заплатите, — прошептал он в пустоту. — Ещё не знаю как, но заплатите.       Омега и сам не догадывался, что именно означает это «заплатите». Не сейчас — сейчас у него не было ни плана, ни холодного расчёта, ни той змеиной дальновидности, которую он в себе взращивал годами. Сейчас внутри была только кровь, прилившая к вискам, вкус желчи на корне языка и дрожь в пальцах.       Заплатит Минцзюэ, но не за то, что брал его тело. Тело — вещь, вещью можно пользоваться, это Яо давно принял. Но за «принадлежит» — заплатит. За то, что сказал это при Сичэне, и одним словом превратил его из собеседника, из ценителя каллиграфии, из человека, который знает, как заваривать Лунцзин, — обратно в имущество и просто в строчку в описи Дома Услады.       Заплатит и Сичэнь, хотя тот не сказал ни одного грубого слова, но его доброта оказалась хуже грубости. Потому что, когда тебя бьют, ты знаешь: Меня бьют. Ты защищаешься, ожесточаешься и не расслабляешься. А когда тебе улыбаются, когда говорят «вы красивы и умны», когда смотрят так, словно ты — не грязь под ногами, а что-то ценное, — ты открываешься. Позволяешь надежде прорасти в душе, как растет сорняк сквозь камень. А потом кто-то другой — грубый, сильный — вырывает это растение с корнем. И на его месте остаётся дыра, которая болит сильнее, чем синяки от чужого члена.       Сичэнь не защитил, да, он возразил, но тут же отступил. Его дружба с Минцзюэ оказалась весомее, чем достоинство омеги из борделя. Яо понимал это разумом: он и сам поступил бы так же на его месте — дружба с Чифэн-цзунем стоила дороже, чем мимолётная симпатия к безродному слуге. Но разум — одно, а горло, сжатое спазмом обиды, это другое. Яо не ждал, что его спасут, но надеялся, что хотя бы попытаются. И эта надежда, глупая, детская, омежья, теперь жгла его изнутри, как раскалённая игла.       Оба заплатите, — повторил он про себя, и теперь это звучало иначе, чем в первый раз. Не истерика или глупая вспышка… А расчет. Холодная, медленная, как остывающий воск, уверенность в том, что однажды они увидят: он не был вещью. Мэн Яо был единственным, кто знал их настоящую цену.       Он не знал как и когда. Но это было не важно. Важно было то, что теперь у него есть причина не просто выживать, а идти вверх. И он пойдёт по головам, по спинам, по собственным принципам, но доберется.       Дождь за окном шуршал, как шёпот. Фонари гасли один за другим. А Мэн Яо всё сидел в пустой комнате и смотрел на две чашки, пока тени не сгустились окончательно. Он больше не надеялся, а выжидал, словно хищник на охоте.