Дом Услады

      За три дня до этого Мэн Яо ещё мог считать.       Он сидел над отчётами, сводил цифры — доход от постоянных гостей, расход на рисовое вино, доля ордена Не, доля Хозяйки, остаток, — и вдруг заметил, что строчки плывут. Не метафорически, а буквально: иероглифы расползались, как чернильная капля в воде, теряли очертания. Он зажмурился, потёр переносицу, открыл глаза — легче не стало. Цифры оставались цифрами, но фоном, под ними, в теле нарастало другое, не поддающееся учёту. Жар.       Яо знал этот жар. Он душил его в себе семь лет — травами, отварами, холодными обтираниями, работой до изнеможения, — и всё это время жар прятался где-то под диафрагмой, свёрнутый, как змея в норе. Теперь змея проснулась и ворочалась, разворачивая кольца.       Мэн Яо отложил кисть и посмотрел на свои пальцы — они дрожали. В паху набухало мокро и горячо. Он стиснул бёдра под столом, и это движение, невольное, омежье, постыдное, сказало ему больше, чем любой лекарь. Течка вот-вот наступит. Через день, может, два.       Он удвоил дозу подавляющих трав. Пил горький отвар полыни с утра и на ночь, морщился, заедал рисовой лепёшкой. Не помогло. На второй день он уже не мог выйти из комнаты: его феромон, изменился настолько, что даже сам Яо чувствовал его — медовый, тяжёлый, с горькой нотой ладана и чего-то ещё, похожего на раздавленную полынь. Сладкая горечь. Так пахнут храмы перед закрытием, когда курильницы уже погасли, но аромат ещё висит в воздухе.       Хозяйка И Цан явилась на порог без стука, понюхала воздух и поджала тонкие губы.       — Я запру тебя, — сухо и тяжело сказала та. — Но сначала пришлю еды. Если кто из гостей учует — не отобьёмся. У нас тут не бордель с течными омегами, а приличное заведение.       Приличное. Яо усмехнулся про себя, но послушался. Запер дверь на засов, скинул одежду и лёг на постель.       К третьему дню он уже не помнил, как его зовут. Омега лежал на смятых простынях, голый, блестящий от пота, обхватив ногами подушку, и тихо, безостановочно скулил. Подушка промокла насквозь — не столько от слёз, сколько от смазки, которая текла из него, казалось, не переставая. Внутри всё пульсировало, сжималось в пустоте и снова расслаблялось, требуя заполненности, твёрдости или хоть чего-нибудь. Он тёрся пахом о смятый шёлк, и на миг становилось легче, а потом накатывало снова — волна жара, от которой темнело в глазах.       Мысли превратились в обрывки. Где-то далеко, в том слое сознания, который ещё не полностью захлебнулся течкой, он помнил: Ты Мэн Яо, управляющий. Ты человек. Но телу было плевать, оно хотело, чтобы его набили, развели, заполнили — и не важно кем. Тело было омежьим, и в этом сосуде сейчас не было ничего человеческого. Только звериная, пульсирующая, горячая нужда.       Он перевернулся на спину, развёл ноги, сам не замечая, что делает, и уставился в потолок. Губы пересохли. Омега облизал их и почувствовал, что по подбородку текла слюна. Или слёзы. Какая разница?       В этот момент он услышал шаги.       Не те шаги — не слуги, не Хозяйки. Тяжёлые. Двое. Альфы. Он знал эти шаги. Знал одного по весу, с которым тот ступал, по тому, как скрипели половицы под его сапогами. Знал другого — почти беззвучного, лёгкого, как тень, но всё равно угадывал его присутствие. Его чутьё, обострённое течкой до невозможности, ловило их запахи сквозь дверь, доски и весь этот проклятый весенний дом, который вдруг стал слишком маленьким.       Сухое дерево и горящий металл. Легкий сандал и освежающий снег.       Он попытался приподняться на локтях. Не вышло — руки дрожали. Дверь распахнулась, и волна холодного воздуха из коридора ударила в разгорячённое лицо. Вместе с ней — их запахи, концентрированные, и у Яо вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал: низкий, протяжный стон облегчения, почти молитва.       На пороге стояли двое.       Первым в комнату вошёл Не Минцзюэ. Он остановился на мгновение, и Яо увидел, как его ноздри раздуваются, втягивая пропитанный течкой воздух; как дёргается кадык, проходя по горлу; как на скулах проступает румянец — не от смущения, от прилива крови, от мгновенного, звериного возбуждения. Его тёмные глаза блеснули в полумраке, и в них Яо прочёл не только похоть. Что-то ещё. Что-то похожее на мрачное торжество.       — Ну что, — произнёс Минцзюэ низко, и голос его прошёл сквозь Яо, как вибрация гонга, отозвавшись дрожью внутри, — неприступный Мэн Яо. Где твои счета? Где твоя каллиграфия? Сейчас ты просто...       Он не договорил: шагнул к постели, и его огромная фигура заслонила свет фонаря в коридоре. Яо смотрел на него снизу вверх, всё ещё пытаясь сфокусироваться, и чувствовал, как по внутренней стороне бедра течёт новая струйка смазки — просто от его присутствия и голоса.       — ...течная сука, — закончил Минцзюэ почти шёпотом, наклоняясь, и беря его за подбородок.       Пальцы — горячие, мозолистые, пахнущие металлом и кожей — сжали челюсть. Не грубо, но властно. Яо всхлипнул и открыл рот, сам потянулся к этим пальцам губами, не думая, не контролируя. Его язык скользнул по костяшкам, и Минцзюэ коротко, хрипло выдохнул.       — Смотри, Сичэнь, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Какой послушный мальчик. А ведь в прошлый раз строил из себя неприступную гору.       Только теперь Яо заметил второго.       Сичэнь стоял у двери — всё ещё на пороге, словно не решаясь войти. Лицо его было бледнее обычного, лобная лента лежала безупречно, но пальцы, сжимавшие край рукава, побелели. Он смотрел на Яо — на его обнажённое, блестящее от пота тело, на разведённые в желании бёдра, на тёмное пятно смазки на простыне, — и в его глазах, тёмных, глубоких, плескалась боль, смешанная с желанием. Как будто он видел что-то, что не должен был увидеть, и не теперь мог заставить себя отвести взгляд.       — Минцзюэ, — произнёс он тихо, и голос его дрогнул. — Он не в себе. Он не может...       — Может, — перебил Минцзюэ, не оборачиваясь. Он уже расстёгивал пояс, глядя на Яо сверху вниз с выражением, которое тот слишком хорошо знал: голод, любопытство и та особая жестокость, которая просыпалась в Чифэн-цзуне, когда ему попадалось что-то, что он хотел сломать, чтобы посмотреть, как оно хрустнет. — Ты почуял его запах, Сичэнь. Я почуял. Мы оба знаем, зачем пришли. Если ты хочешь его пожалеть, то просто выйди за дверь.       Тишина. Долгая, натянутая, как тетива.       Сичэнь вошёл и закрыл дверь. Засов лязгнул, отсекая коридор, дом, весь остальной мир. Теперь в мире были только они трое и запах течного омеги, заполнивший комнату до краёв. Мэн Яо, всё ещё ловивший обрывки сознания, успел подумать краем разума: Он остался со мной. И эта мысль была последней осмысленной.       Дальше начался пожар.       Минцзюэ разделся первым. Он не спешил, не красовался — просто скинул верхнее и нижнее ханьфу, отстегнул Бася, приставил её к стене, и стянул штаны. Его тело, открывшееся взгляду, было огромным, рельефным, покрытым старыми шрамами — белыми полосами на боках, звёздчатым рубцом у плеча, следами от когтей на предплечьях. Карта войны, вырезанная на живой плоти. Член уже стоял — тёмный, тяжёлый, с набухшей веной по стволу и багровой, влажной головкой. Минцзюэ даже не посмотрел на него — просто взялся рукой, провёл пару раз, размазывая выступившую смазку, и шагнул к постели.       Он не лёг, а встал прямо перед Яо, коленями касаясь края матраса, и его член оказался на уровне лица омеги. Яо смотрел на него, как заворожённый, как мышь на змею, и его рот наполнился слюной — не от отвращения, а от желания. Течка перевернула всё вверх дном: то, что должно было вызывать стыд и отвращение, вызывало только первобытный голод.       — Открой, — велел Минцзюэ, и его голос был низким, почти ласковым, но в этой ласке было больше угрозы, чем в любом крике.       Яо открыл рот и потянулся вперёд, упираясь дрожащими руками в бёдра альфы. Он обхватил губами головку — горячую, солёную, с горьковатым привкусом, — и застонал, чувствуя, как по телу пробегает судорога удовольствия. Просто от того, что во рту что-то есть; что его заполняют; и он наконец-то делает то, для чего создан.       Минцзюэ не дал ему нежничать. Его пальцы зарылись в распущенные волосы Яо, сжались у корней и потянули вперёд, насаживая омегу на член. Яо захлебнулся — слишком глубоко, слишком резко, — горло сжалось вокруг чужой плоти, и он судорожно задышал носом, пытаясь справиться с рвотным позывом. Глаза заволокло слезами. Он чувствовал, как по подбородку течёт слюна, смешанная с выступившей из альфы влагой, и это должно было быть унизительно, но вместо унижения он чувствовал только дикий, тёмный восторг: Да, да, вот так, используй меня.       — Хорошо, — выдохнул Минцзюэ, глядя сверху вниз, как его член входит в этот красивый, умелый рот. — Хорошо берёшь, не то что те девицы. Смотри, Сичэнь, как надо брать этого омегу.       Он вытащил почти полностью, оставив только головку на подрагивающем языке, и снова толкнулся, глубже, до самого горла. Яо всхлипнул, и на этот раз звук был не боли, а нужды. Минцзюэ усмехнулся и принялся трахать его рот с той же спокойной, размеренной жестокостью, с какой делал всё: без спешки, без срывов, но и без пощады. Каждый толчок отдавался у Яо в горле, в груди, где-то глубоко в животе. Он уже ничего не видел — всё застилали слёзы и пелена жара, но слышал. Слышал тяжёлое дыхание Минцзюэ, влажные звуки, с которыми его рот принимал чужую плоть, и тишину от Сичэня.       Тишина длилась долго.       А потом Минцзюэ вытащил член — с хлюпом, с длинной нитью слюны, протянувшейся от головки к покрасневшим, припухшим губам Яо, и обернулся.       — Сичэнь, подойди.       Сичэнь всё ещё стоял у двери. Он уже снял ханьфу — белый шёлк с голубой вышивкой был аккуратно сложен на стуле, но ниже пояса оставался одет. Его лицо было напряжено, скулы заострились, а тёмные глаза неотрывно смотрели на Яо.       — Брат, — произнёс он тихо. — Ты слишком груб.       — Я груб? — Минцзюэ даже не обернулся. Он снова взял Яо за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Посмотри на него, на эти глаза. Ты видишь там хоть что-то, кроме желания? Эта сука кончает от того, что я трахаю его горло. — он наклонился и провёл большим пальцем по припухшей нижней губе омеги, размазывая слюну. — Правда, Яо?       Ответом был только тихий, жалобный стон — Яо не мог говорить. Он мог только смотреть на член перед собой и дрожать от желания снова ощутить его во рту, в себе.       — Видишь? — Минцзюэ выпрямился и шагнул в сторону, освобождая место. — Попробуй его рот. Он у него лучше, чем задница. Почти.       Сичэнь подошёл медленно. Его шаги были почти бесшумны, в отличие от тяжёлой поступи друга. Он опустился на колени у края постели, чтобы быть вровень с лицом Яо, и на мгновение их глаза встретились. Омега увидел в его взгляде всё сразу: стыд, нежность, страх, желание… И это было настолько невыносимо, настолько непохоже на грубую простоту Минцзюэ, что он зажмурился.       — Посмотри на меня, — попросил Сичэнь тихо, почти шепотом. — Пожалуйста.       И Яо, который никогда никого не слушался, но сейчас был в таком состоянии, что не мог бы отказать и камню, посмотрел.       Сичэнь поднялся и развязал завязки на штанах. Его движения были аккуратными, даже в этом — в развязывании узлов перед лицом течного омеги — он оставался собой. Когда его член освободился от ткани, Яо увидел его впервые: светлая кожа, изящный изгиб, головка — мягкого розового оттенка, такого непохожего на грубый багрянец Минцзюэ. Он был большим — не меньше, чем у друга — но форма его была иной, более плавной, и волосы в паху были мягче, светлее. Сандаловое масло — даже здесь он пах иначе, был собой.       — Ты можешь остановить меня, — произнёс Сичэнь, и голос его был хриплым, сдержанным, но тёплым. — В любой момент. Скажи «нет», и я...       Яо не дал ему договорить: качнулся вперёд и взял головку в рот.       Вкус — не такой, как у Минцзюэ. Меньше соли и горечи. Чище и нежнее. Яо обвёл языком головку, пробуя её форму, и Сичэнь над ним тихо, сдавленно выдохнул — это был почти всхлип. Его пальцы, в отличие от пальцев Минцзюэ, не схватили за волосы. Они легли на висок, на скулу, почти невесомо, как будто он трогал не шлюху из борделя, а драгоценный фарфор.       — Не торопись, — прошептал он, но Яо уже не мог не торопиться. Он взял глубже — насколько хватало горла, — и начал двигаться, и это не было работой. Это было поклонением. Он обслужил сотни альф этим ртом за годы в Доме Услады, но сейчас, пьяный от течки и от смешавшихся феромонов, Яо впервые чувствовал, что даёт, а не уступает. Что берёт их оргазм себе.       Минцзюэ смотрел на это недолго.       Он зашёл сзади — Яо услышал как протяжно скрипнул матрас, почувствовал движение воздуха, — и широкая, шершавая ладонь легла на поясницу, прогибая её вниз. Яо охнул, не выпуская член Сичэня изо рта, и рефлекторно развёл колени шире. Он стоял на постели на четвереньках — голова у паха одного альфы, задница открыта для другого, — и мысль об этой позе, об этом унижении, которое сейчас было ниже любого достоинства, заставила его застонать в голос. Звук прошёл сквозь плоть Сичэня, и тот вздрогнул, сжав пальцы на скуле Яо чуть крепче.       — Вот так, — выдохнул Минцзюэ и шлёпнул его по ягодице.       Звук вышел хлёсткий, громкий, и Яо дёрнулся вперёд, насаживаясь ртом на Сичэня. Тот зашипел сквозь зубы, на мгновение теряя контроль, и его бёдра сами толкнулись навстречу. Вкус на языке Яо изменился — выступила солоноватая капля. Первая капля. Омега хотел ещё.       Минцзюэ не стал растягивать. В течку не нужна была подготовка — тело омеги само раскрывается, истекает смазкой и трепетно ждёт. Он просто приставился — головка упёрлась в готовый, пульсирующий вход, — и вошёл.       Яо закричал. Вернее, попытался закричать — звук вышел сдавленным, искажённым, потому что рот его был набит чужой плотью. Боль была острой и резкой — даже сквозь течку, даже сквозь обильную смазку он почувствовал, как его раздирает, как стенки растягиваются до предела вокруг чудовищной, горячей твёрдости. Но боль длилась лишь мгновение. Сразу за ней — волна облегчения. Заполненность. Наконец-то. Наконец.       Он застонал впервый раз, и следом стоны потекли сплошным, непрерывным потоком.       Минцзюэ не ждал: он и не умел. Его движения были резкими, глубокими, безжалостными. Он брал сзади, пока Яо брал спереди ртом, и на каждое его движение Яо подавался то назад — на член Минцзюэ, — то вперёд, насаживаясь ртом на Сичэня. Его тело превратилось в один сплошной ритм, в волну, которая перекатывалась между двух берегов и не принадлежала ни одному.       Сичэнь начал двигаться тоже — сначала осторожно, потом быстрее, глубже, теряя контроль от стонов Яо, от вибрации его горла, от того, что он не мог больше терпеть. Он держал лицо Мэн Яо в ладонях, смотрел на его покрасневшие, припухшие губы, растянутые вокруг собственной плоти, и не мог поверить, что это он — Лань Хуань, первый нефрит Гусу — стоит перед кроватью в борделе, трахая чей-то рот, и ему не стыдно. Ему хорошо. Ему впервые в жизни так хорошо, что разрывается сердце.       Минцзюэ сзади наращивал темп. Он вбивался в Яо с глухими, влажными шлепками, которые заполнили комнату. Одна его рука лежала на пояснице, вторая на бедре, пальцы сжимали плоть до белых следов. Его лицо было сурово, сосредоточено, он не улыбался и не говорил — только дышал тяжело, рвано, с хрипом.       — Кончай, — бросил он Сичэню сквозь зубы. — Я хочу его всего.       Сичэнь ничего не ответил, только смотрел на Яо — на его мокрые от слёз золотые глаза, полуприкрытые от удовольствия, — и чувствовал, как напряжение скручивается внизу живота в горячий, нестерпимый узел. Его пальцы сжались на скулах Яо крепче, и он толкнулся в последний раз — глубоко, до самой трахеи, — и замер, дрожа. Омега почувствовал, как по стенкам горла разливается горячая, солёная жидкость — сперма, — и сглотнул то, что попыталось выйти через рот. Жадно. Ему хотелось все до капли.       Потом Сичэнь вышел, опустился на пятки и остался сидеть на полу у постели — тяжело дыша, ещё не веря себе, ещё не осознав произошедшее. Его лицо было бледным и потрясённым, как у человека, который впервые переступил черту и ещё не знает, что будет за ней.       Но Яо уже не смотрел на него.       Минцзюэ вытащил член и перевернул омегу на спину — легко, слово куклу. Навис сверху, огромный, тёмный, и Яо развёл ноги. Он больше не сжимался, не прятался, не играл — как делал с клиентами. Омега обхватил широкие плечи альфы руками и притянул его к себе, и Минцзюэ вошёл снова — резко, глубоко, по самые яйца.       — Моё, — рыкнул он, глядя Мэн Яо прямо в глаза, и ускорился до того грубого, почти звериного ритма, в котором больше не было ни человека, ни воина, ни главы ордена. Только самец. И только его добыча.       Он вбивался в Яо с глухими, влажными шлепками, которые заполнили комнату. Одна его рука лежала на простынях, вторая на бедре омеги, и пальцы сжимали плоть до синюшных следов. Его лицо было сурово, сосредоточено, он не улыбался и не говорил — только дышал тяжело, рвано, с хрипом. Яо чувствовал, как внутри всё сжимается от эйфории, как приближается оргазм альфы — по тому, как учащался ритм, как грубели толчки, как член становился будто бы ещё твёрже.       Минцзюэ кончил с глухим, утробным рыком. Яо почувствовал, как горячая сперма наполняет его, как стенки сжимаются в ответ, как начинает набухать узел — тот самый, которого он ждал и боялся одновременно. Но Минцзюэ не дал случиться сцепке. В последний момент, когда узел уже раздулся у самого входа, он резко вышел — влажно, хлюпко, — и сперма медленно потекла из промежности вниз, смешиваясь с его собственной смазкой. Омега всхлипнул от внезапной пустоты, от чувства, что его оставили на самом краю, не дав завершиться в который раз.       — Терпи, — бросил Минцзюэ хрипло. Он тяжело дышал, но взгляд его был ясным и цепким. Альфа не насытился — только разогрелся. — Рано ещё.       Он перевернул Яо на спину резким, властным движением — так, что тот охнул, раскинув руки по простыне, — и бросил взгляд на Сичэня. Тот всё ещё стоял на коленях у края постели, бледный, с припухшими губами и всё ещё стоящим членом, который блестел от слюны.       — Иди сюда, — велел Минцзюэ. — Хватит смотреть. Ты тоже его хочешь, я же вижу.       Сичэнь поднялся. Его движения были на удивление спокойными — не было прежней нерешительности, не было колебаний. Он развязал последние узлы, скинул оставшуюся одежду и шагнул на постель. Его тело — поджарое, светлое, с едва заметными шрамами от тренировочных мечей на предплечьях — казалось почти хрупким рядом с массивным Минцзюэ. Но Яо, глядя на него сквозь туман жара, видел, какая сила скрывается в этих точёных мышцах, в этой плавной, текучей грации, с которой он двигался. Два альфы. Один — гора, другой — клинок. И оба смотрели на него.       Минцзюэ налёг на постель первым. Он сел, прислонившись спиной к изголовью, и притянул Яо ближе — на себя, лицом к лицу, грудью к груди. Его член, всё ещё мокрый от собственного семени и смазки омеги, снова стоял. Яо почувствовал, как головка упирается в его растянутый, истекающий вход, и застонал, насаживаясь нуждающейся плотью и опускаясь, пока не почувствовал, что Минцзюэ внутри полностью — до самого основания, до лобковой кости. Тёплый, живой, пульсирующий.       — Хорошо, — выдохнул Минцзюэ, сжимая его бёдра. — А теперь терпи.       И Сичэнь зашёл сзади. Яо почувствовал его руки — мягкие, с длинными пальцами — на своих ягодицах. Почувствовал, как его разводят ещё шире, как холодный воздух касается растянутого, мокрого отверстия, в котором уже сидел член Минцзюэ. Почувствовал вторую головку — горячую, гладкую, — прижавшуюся к самому краю, туда, где, казалось, уже не было места.       — Не дыши, — шепнул Сичэнь, и в его голосе была та же нежность, что и прежде, но теперь к ней примешался голод, который он больше не скрывал.       Яо послушно замер. И Сичэнь вошёл. Это была не боль. Это было за гранью боли — ощущение, для которого у тела не было названия. Его раздирало на две стороны, растягивало так, что, казалось, внутри не осталось ни одного нетронутого нерва. Он болезненно застонал, поддаваясь впередь, будто пытаясь сбежать. Но альфа, что был под ним, грубо насадил обратно, вырывая громкий стон от максимального заполнения.       Два члена в одном теле — один под другим, один вдоль другого, — и оба двигались. Сначала медленно: Минцзюэ — вверх, Сичэнь — вперёд. Затем быстрее, находя ритм, притираясь друг к другу. Яо не кричал — он захлёбывался. Из его горла вырывались звуки, которые он не контролировал: то ли стоны, то ли рыдания, то ли молитвы. Он вцепился в плечи Минцзюэ, оставляя ногтями алые полосы, и чувствовал, как слёзы текут по щекам, по шее, на грудь.       — Чёрт, — прохрипел Минцзюэ, и в его голосе впервые за весь вечер прорезалось что-то похожее на изумление. — Как туго. Сичэнь, ты чувствуешь?       — Чувствую, — выдохнул Сичэнь у самых волос Яо. Он дрожал. Его руки, обнимавшие омегу за талию, сжимались всё крепче. — Я чувствую его всего.       Они начали двигаться. Сначала асинхронно — один входил, когда второй выходил, — и это сводило Яо с ума: он не знал, к какому ритму подстроиться, его тело металось между двумя темпами. Но потом они нашли общий ритм — грубый, глубокий, неумолимый. Они вбивались в него одновременно, заполняя до предела, до такого состояния, что Яо уже не понимал, где заканчивается его тело и начинается их общее.       — Скажи, — прорычал Минцзюэ, без особой силой сжимая его горло. — Скажи, чего ты хочешь. — Кончите в меня, — прошептал Яо, захлёбываясь и сильнее отставляя ягодицы. — Оба. Пожалуйста... Пожалуйста.       И они выполнили первую и последнюю просьбу. Первым сорвался Минцзюэ через некоторое время — он вбился до упора и замер, и Яо почувствовал, как внутри набухает его узел — горячий, огромный, запирающий член в теле. Секунду спустя Сичэнь последовал за ним — его оргазм был тише, но не менее сильный: он вжался лбом в затылок Яо и запульсировал внутри, и омега почувствовал, как к первому узлу добавляется второй. Два узла. Оба внутри него, распирающие, горячие, живые. Чужая сперма наполнила до краёв, смешиваясь внутри, перетекая через край, — и от этого чувства, от мысли, что они оба в нём, оба закончили внутри, Яо выгнулся дугой и кончил сам. Без прикосновений, без ласк — просто от такого желанного ощущения переполненности. Его семя выплеснулось на живот Минцзюэ, прямиком на военные шрамы.       Мэн Яо потерял сознание, расслабляясь на горячем потном теле.       Когда же очнулся, первым, что он почувствовал, был запах дыма. Горький, табачный дым, плывущий по комнате тяжелыми слоями. Окно было приоткрыто, и сквозняк колыхал занавесь, но дым не уходил — он висел в воздухе, смешиваясь с запахами секса, пота и течки.       Минцзюэ сидел у изголовья, прислонившись к стене. В одной руке он держал длинную трубку, в другой — маленькую глиняную чашку с углями. Одетый, но небрежно: нижнее ханьфу накинуто на плечи, штаны — неаккуратно завязаны. Его лицо было спокойным, усталым и странно удовлетворённым — как у человека, который наконец получил то, что давно хотел.       — Очухался, — произнёс он, заметив взгляд Яо. И это был не вопрос, а констатация.       Глава Не затянулся, выпустил струйку дыма в потолок и стряхнул пепел прямо на пол — на то место, где валялась скомканная, мокрая простыня.       — Давно... — голос Мэн Яо был хриплым, сорванным. Он попытался пошевелиться и застонал: всё болело. Между ног адски саднило, внутри всё ещё пульсировало эхо растяжения. Он чувствовал сперму, вытекающую из него на простыни, и не мог понять, чья она. Где заканчивается Минцзюэ и начинается Сичэнь? — Давно я был без сознания?       — Недолго. Мы только закончили. — Минцзюэ кивнул в сторону, и Яо, повернув голову, увидел Сичэня.       Тот стоял у окна, уже полностью одетый, и смотрел на дождь. Спина прямая, плечи развёрнуты, лобная лента безупречно ровно держала волосы. Он не оборачивался, только пальцы его, сжимавшие край занавеси, побелели от голосов на постели.       — Он у нас стыдливый, — усмехнулся Минцзюэ, выпуская новую струйку дыма. — Трахается как бог, а потом не может в глаза смотреть.       Сичэнь не ответил. Даже не обернулся.       Минцзюэ докурил, постучал трубкой о край чашки, стряхивая пепел, и поднялся. Достал из-за пазухи кошель — кожаный, тяжёлый — и бросил на постель рядом с бедром Яо. Серебро громко, протяжно звякнуло. Омега поймал себя на мысли, что между ними такое было впервые: Не Минцзюэ ни разу не платил ему за секс. И в этом изменении было что-то новое, пока что неизведанное, но важное. Истинное удовольствие на грани привязанности.       — Хозяйке скажешь, что я был доволен. В следующий раз не прячься. Течка у тебя — лучшее, что я пробовал в этом доме. А Сичэнь... — он покосился на застывшую у окна фигуру, — Сичэнь, наверное, ещё и добавки захочет. Правда, брат?       Тишина. И только дождь за окном вновь зарядил по стеклу.       Минцзюэ хмыкнул, накинул верхнее ханьфу, затянул пояс, подхватил со стула оставшиеся вещи и вышел. Его шаги прогрохотали по коридору и, наконец, стихли.       В комнате остались двое.       Сичэнь отошёл от окна и приблизился к постели, и тогда Яо увидел его лицо: бледное, измученное, с залёгшими под глазами тенями. В тёмных глазах стояло то, что Мэн Яо не мог прочесть — не стыд, не раскаяние, не похоть. Что-то третье. Что-то, что пугало своей бездонностью.       — Прости, — произнёс он тихо, одними губами.       Мэн Яо молчал. Его пальцы, лежавшие поверх смятой простыни, лишь слегка прикрывавшей низ живота, чуть дрогнули.       Сичэнь сунул руку в рукав и плавно вытащил что-то маленькое, положив на столик у изголовья кровати. Не глядя, даже не оборачиваясь, он пересёк комнату и исчез за дверью.       Яо остался один. В теле — боль, истома, сперма двух альф. В углу — дым, медленно тающий в сквозняке. На столике — нефритовая заколка. Тёмно-зелёный камень с молочными прожилками, тонкая резьба — ветка цветущей сливы, изящная, как всё, что делали в Гусу.       Он протянул руку. Пальцы ещё дрожали, но омега ухватил заколку и поднёс к лицу: сандал, снег и что-то теплое, живое.       Яо улыбнулся. Это была не фарфоровая улыбка и даже не маска. Это была улыбка игрока, который только что понял, что у него на руках две выигрышные кости, а у его противников — ни одной.       — Оба, — прошептал он в пустоту, и голос его был хриплым, сломанным от громких стонов, но торжествующим. — Оба мои.       Он сжал заколку в кулаке и кинул взгляд на кожаный кошель у бедра.       Дождь за окном усиливался. Трубка Минцзюэ ещё дымилась на столике и запах табака оседал на влажных простынях, на чужой сперме, на коже. Где-то за стеной, внизу, И Цан уже, верно, подсчитывала серебро и думала, что её управляющий снова оказал услугу высоким гостям.       Она не знала, что теперь всё изменилось: этот омега больше не принадлежит дому. Это теперь дом принадлежал ему, и ещё кое-что сверх того.       Яо закрыл глаза и откинулся на подушки. Нефритовая заколка холодила пальцы. И где-то там, за болью и усталостью, пульсировало что-то новое — крошечное, горячее, нерушимое.       Власть. И зарождающаяся маленькая жизнь.