Сердце демона тоже бьётся

Через некоторое время Ши Мэй очнулся. Он медленно зашевелился, вмиг собирая всеобщие взгляды, что-то тихо прокряхтел и закашлялся. — Ты как? — Хуа Бинань, взявшись за его запястье, прощупал пульс. — Что там? — поинтересовался Цзян Си. — Вроде как в порядке… — Хуа Бинань мягко улыбнулся. — Ши Мэй? Говорить можешь? — Да… — наконец тихо отозвался тот. — Нас… пытались отравить? — Ненамеренно. И не Сан Латан, как выяснилось. Дети принесли какие-то цветы, лично выведенные нашим Главой… Ши Мэй устало и шумно выдохнул: — И почему ты меня никогда не слушаешь?.. Я ведь пытался сказать… — Да. И мне на самом деле тоже в какой-то момент показалось, что что-то не так. Но это уже было после того, как сказал ты… — Поэтому ты решил, что тоже надумал? Хуа Бинань тихо усмехнулся. — Ну вы и выдумщики, конечно. — Цзян Си покачал головой, и все трое засмеялись. — Благо, яд не мог оказаться настолько сильным, чтоб погубить вас обоих. Но последствия будут ещё ощущаться пару дней. — Не мог оказаться настолько сильным? — недоумённо повторил Ши Мэй. — В какой-то момент я начал задыхаться, а после мне и вовсе показалось, что я умираю… — Обрадовался? — Хуа Бинань ехидно прищурился. — Очень! — Ши Мэй скривил губы и постарался сесть. Ему тотчас же помогли в четыре руки. Он нащупал ближайшую стенку, прислонился к ней и, поймав наконец равновесие, спросил: — А с Сан Латан что? Её нашли? — Д-да… — донёсся женский голос из противоположного угла комнаты. — Здравствуйте! — Ой… — Ши Мэй даже качнулся. — А могу я узнать, кто ещё здесь есть? — Мы с Си Линши… — отозвался Бао Циюнь. — Простите нас… мы не хотели нанести Вам вреда. — Да… простите нас, пожалуйста! Мы очень сожалеем! — с надеждой в голосе воскликнула Си Линши. — Ну… вы же не знали… значит, всё в порядке… — Ши Мэй на детей не злился, да и не собирался. Его больше волновало, в порядке ли два ребёнка, которые первыми и контактировали с опасными цветами, но его перебил Цзян Си: — О цветах они, может, и не знали, а вот о том, что брать чужое — плохо, ещё в детстве учат. — Глава строго глянул в сторону детей, те опустили глаза в пол и звука больше не издали. Ши Мэй хотел было попытаться их защитить хотя бы словесно, но смолчал: с Главой Гуюэе лучше не спорить. А вот Хуа Бинаня мало волновало, с кем лучше не спорить. — Не дави на моих учеников! — произнёс он с наигранной угрозой. Фальшь в тоне звучала так отчётливо, что ни Ши Мэй, ни Сан Латан не удержались от смешка. Цзян Си почувствовал себя оскорблённым: — Лучше бы научил их уму-разуму. И другим не мешал, раз сам не справляешься… Хуа Бинань поперхнулся воздухом. — Что? Это я не справляюсь? А кто додумался держать ядовитые цветы без защиты? — Я не предполагал, что найдутся идиоты, способные украсть из моего сада цветы. И, чтоб ты знал, на них был барьер, не выпускающий испарения! Как ума вообще хватило его разрушить? — Раздражённый Цзян Си всего на мгновение глянул на Бао Циюня. — Я думал, барьер нужен… чтоб они не замёрзли… — Ученик принял взгляд за намёк, что на вопрос следует ответить. — Извините. — Замёрзли! — еле удержался Цзян Си от крика. — Ханьлинь, ты это слышишь? Мне не мерещится? — Всё он правильно сказал. Мы ведь устанавливаем барьеры на некоторые виды растений, чтоб их не потревожили погодные условия, — ответил Хуа Бинань вдруг таким спокойным и отстранённым тоном, будто говорил с ребёнком. — Ты издеваешься надо мной? В тот момент, когда ссора уже рисковала перетечь в драку, Ши Мэй закашлял. Цзян Си, отвлёкшись от своей злости, очутился возле него и быстро пропустил капли энергии через тело, чтоб выявить, что послужило причиной резкого и довольно продолжительного приступа кашля. Глава не увидел, как Ханьлинь закатил глаза. Он-то прекрасно знал, что Ши Мэй мастерски умел имитировать любой кашель, да и не только. Цзян Си ничего не обнаружил, как и ожидалось. После промедления он вдруг сошёл с тёплой платформы на холодный пол, грозно обвёл взглядом детей и Сан Латан, а после двинулся к выходу, тихо бросив напоследок: — Идите уже на кан, чего стоите? Я схожу за настойками. Ночь пролетела быстро. А за ней — и весь день. Пока первый дом очищали от токсичных испарений, Хуа Бинаню и Ши Мэю велено было не покидать второй. Дети уснули под утро, встали днём, спохватились и убежали на общие занятия. Сан Латан к тому времени уже исчезла. А Цзян Си заходил раз в шичэнь, проверял состояние подвергнувшихся воздействию яда, убеждался, что с ними всё хорошо, и уходил дальше заниматься работой. Хуа Бинань ходил между комнатами. Ши Мэй слышал все его передвижения, но не задавал никаких вопросов. Ему было интересно, только вот лишний раз доставать Хуа Бинаня — дело неблагодарное, в какой-то мере даже опасное: поссориться с ним ничего не стоит. Потому Ши Мэй сидел тихо, подмечал малейшие изменения в звуках, периодически пропадавших, а потом вновь возникающих. Он знает, что в доме они вдвоём, а также знает точно, в какой именно комнате в какой момент находится Хуа Бинань. Даже если бы тот выбрался через окно, оббежал дом и залез с другой стороны, Ши Мэй бы услышал. И этого ему вполне хватает, чтоб не волноваться. Дважды Цзян Си приносил им еду. И, наверное, что-то ещё — этого Ши Мэй достоверно не знал, но догадывался. Ведь не мог Хуа Бинань проводить в безделье такое количество времени. Кто угодно, но не он. Этому человеку, если у кого язык повернётся его таковым назвать, категорически требовалось занятие. У Ши Мэя оказалось достаточно много мыслей, которые он хотел обдумать, потому столь пустое и спокойное время было даже кстати. А что до Хуа Бинаня — думал он быстро, даже слишком, и порою игнорировал бо́льшую часть эмоциональности ситуации, воспринимая жизнь как сухие факты, где-то складывающиеся, а где-то требовавшие промежуточного звена. Ши Мэю же было важно подумать именно над чувствами. Исходя именно из таких мыслей, он и решил: Хуа Бинань втихую чем-то занят. Но чем можно было заниматься настолько осторожно, что даже слепой с обострившимся слухом никак это не слышал? Наверное, чем-то очень важным, раз Ши Мэя в это не посвящали. Хотя его много раз не посвящали в то, что было нужно знать. — Бинань? — Голос прозвенел через комнаты неожиданно громко. Послышались шипение, потом шаги, дыхание и уже за ним раздражённый тон: — Что? Что-то случилось? Зачем так кричать? Хуа Бинань то ли злился, то ли нервничал. А может, и всё вместе. — Нет… — Теперь Ши Мэй, испугавшись, заговорил шёпотом. — Нет, ничего не случилось. Хотел узнать, здесь ли ты. — Я бы сказал, если бы ушёл… — Да, но… вдруг… — Что вдруг? — Ничего. Шумел далёкий ветер за стенами домика. Оба слушали его, чужое дыхание, невысказанные слова. Хуа Бинань знает, что внутри Ши Мэя сидит страх, живой и бурлящий, скрывающийся за всем, чем только можно. И Ши Мэй отказался смотреть своему страху в глаза. — Ладно… — тихо бросил Хуа Бинань, развернулся и ушёл, оставляя за собой всё ту же тишину. Тяжёлую. Переполненную невысказанным. Ши Мэю очень хочется что-то сказать вдогонку. Может быть, даже попросить остаться. Иногда в его голове, в особенности в такие моменты, возникает этот диссонанс — просить о чём-то самого себя. Нелепо. Глупо. И так стыдно, что хочется запрятаться подальше. Они разные, но всё ещё с одним началом. Сложно признать, насколько они друг друга понимают. Оттого оба стараются игнорировать это, сворачивают в размышлениях на заведомо неправильную дорожку. Надумывают. Не обращают внимания на интуицию, когда она кричит о чём-то по отношению ко второму. Сложнее всего им всю жизнь было думать о себе, принимать свои желания, следовать внутренним позывам. И друг о друге думать стало невыносимо: исполнять желания второго себя практически то же самое, как исполнять свои. Заботиться о себе. Слушать себя. Думать о себе. Что в том такого сложного? А ведь мало кто на это способен. Даже когда тебя — два. Ночь играла новыми красками. Близился рассвет. Ши Мэй чувствовал ночной холод, что предшествует утру — самому пробирающему, самому тихому, в котором любые звуки обретают неимоверную силу. И когда за окном забрезжили первые, чуть тёплые — ласковые, как материнские руки, — лучи солнца, Хуа Бинань вновь возник в комнате. Он выплыл из темноты коридора, куда ещё не проникло ощутимое тепло; оттуда же за ним выполз холод. Ши Мэй вздрогнул от контраста, который только он и заметил. Фигура Хуа Бинаня становилась теплее. Он перегородил солнце, плавно заливающее комнату. Тень его оказалась такой же холодной, что и коридорная пустота, лишённая света. Хуа Бинань сел рядом с Ши Мэем. Солнце окутало их обоих, заставив только одного прищуриться. Непроизнесённые слова распадались на звуки и собирались в совершенно иные выражения. Первым пропадал страх, за ним — неуверенность, недоверие, холод. Из них выпадали частички «не», они менялись, а каждый луч всё сильней походил на нежные касания. Они проходились по плечам, щекам, ложились на макушку. Гладили так, как может только искренне любящий человек. Хуа Бинань отмер, на Ши Мэя снова опустилась тень. Она уже не такая холодная. Она не выдёргивает из сладких грёз. Это живая тень. Принадлежащая ближнему. Неопасная, неугрожающая, не пытающаяся заслонить солнце или вовсе украсть его. Эта тень подтверждает, что Ши Мэй не один здесь и сейчас. И он может разделить момент — с собой или не совсем с собой. Но поделиться. А когда кто-то рядом с тобой проживает всё то же самое, что и ты, оно становится более настоящим, более живым. Как услышанные слова. Ощутимое настоящее. Ши Мэю хотелось ощущать. Ему всё-таки очень хочется жить. Хотя бы ради рассветов, их ласковых лучей и тёплого ветра. Хотя бы ради себя. Он почувствовал, как что-то легло на глаза. — Что это? — Повязка. — Хуа Бинань приподнял часть волос замершего Ши Мэя, завязал под ними узел и осторожно прикрыл его прядями. — Зачем? — Ши Мэй стал ощупывать кусочек ткани, закрывающий пустые глазницы. На нём был вышит какой-то узор. Пальцы предательски дрожали и немели, отказываясь воспринимать картину на ощущениях. — Тебе ведь так комфортнее. Да и мне нечем было заняться. — Что там? Что вышито? — Лотосы. — А цвет? — Белый. Ши Мэй задержал дыхание, стараясь всё-таки нащупать как можно больше деталей и представить утончённую гладь. — Белым… по белому? Ты издевался надо мной или над собой? — А какова разница? — Хуа Бинань тихонько рассмеялся. На такую вышивку и правда ушло куда больше времени, зато смотрится она определённо эффектно. И к тому же необыкновенно подходит Ши Мэю. Хуа Бинань не мог представить чего-то пёстрого на его лице: это сильно бы выделялось и отдавало неимоверной пошлостью. Кто вообще вышивает на повязках, если речь идёт о повязках для живых людей? То ли дело совершенно белая повязка с белой гладью по ней. Хуа Бинань один пока видит, как переливаются под лучами солнца шёлковые нити. Вблизи отчётливо выделяется рисунок. Лекарь никогда не отличался умением к художественной вышивке, но чем та на самом деле отличалась от наложения хирургических швов? Оказалось, что многим. Ещё пощипывает пару мест, куда он успел себя уколоть. И на краю белой ленты, спрятанном под волосами, цепляет взгляд маленькое красное пятнышко. Об этом Ши Мэй никогда не узнает. Об этом будет знать только Хуа Бинань. Потом он отстирает это пятнышко, но, наверное, уже не забудет о нём. Ши Мэй будет ходить с повязкой, что напоминает Хуа Бинаню о его собственной неидеальности. О том, что все когда-то ошибаются, но иногда это совершенно не влияет на итог. Важным было не пятнышко крови. И не красота вышивки. Важным оказалось, как нежно и умиротворённо улыбался Ши Мэй, продолжая ощупывать белые цветы лотоса.