Сердце демона тоже бьётся

Они проснулись ближе к вечеру следующего дня. Цзян Си не было. Хуа Бинань лишь приоткрыл глаза да задышал громче, чуть закашлявшись, что и разбудило Ши Мэя. Тот задрожал, чего даже никто бы не заметил, не лежи он прямо на Хуа Бинане. Послышался всхлип, несдержанный, остальные же успешно подавило самообладание. — Здесь только я, — прошептал Хуа Бинань. Послышался ещё один всхлип. — Страшно? Больно? — Нет, — слабым голосом отозвался Ши Мэй. — Глаза… — Снова? — Иногда… бывает… Руки Хуа Бинаня сомкнулись на вздрагивающем теле, крепко обняли его и не отпускали до тех пор, пока оно не успокоилось. Ши Мэю страшно просыпаться. Он не только больше не может видеть, но и каждое утро накатывает одно и то же кошмарное чувство — беспомощность. Люди по утрам открывают глаза и встречают новый день. Ши Мэй не мог открыть глаз. Ещё когда он только их лишился, перед ним и Хуа Бинанем встал достаточно сложный выбор: оставить пустые глазницы в покое, под защитой одной лишь повязки, или сшить их, укрыв тем самым от пыли и нежелательных бактерий. Будучи лекарями, они приняли одно и то же решение. Хуа Бинань не настаивал, хоть и понимал, что будет лучше и безопаснее. Ши Мэй сам сказал: он хочет их зашить, даже порывался сделать это своими руками, но того ему уже не позволили. Хуа Бинань аккуратно сшил и так уже малоподвижные веки, и они вовсе потеряли возможность двигаться. Ши Мэй сильно пожалел впоследствии об этом решении. Он как сейчас помнит тот день. Гора Цзяо. Как он туда попал и как потом оттуда ушёл? Всё в его голове перепуталось, всего несколько оставшихся в живых мыслей билось в агонии, металось между страхом и отчаянием. И никто не знал, какое чувство победит в лекаре, уже успевшем пожертвовать всем. Забавно, однако, но Ши Мэй всегда ощущал, будто у Хуа Бинаня куда больше всего, чем у него самого. Что осталось у Ши Мэя, когда они вдвоём вернулись на гору, сделав круг через… через что? Ши Мэй точно был где-то. Неужели памяти не существует без видимой картинки? Раньше ему казалось, что большинство воспоминаний базируется на ощущениях, чувствах, какой-то другой логике… но, когда мир вокруг потух, будто задули единственную горящую свечу, чувства и ощущения потеряли нить связи. Они теперь витали без опоры в голове, никак не собираясь в целое и осознанное. Ши Мэю следовало найти другой ориентир — другую нить связи, чтоб упорядочить память и привести её в порядок, чтоб она вновь строилась неразрывной цепью, чтоб знать, что и за чем следовало. Но тогда он так ещё не умел. А у Хуа Бинаня помимо целых глаз оставалась уйма того, о чём Ши Мэй не ведал. Даже Му Яньли отдала предпочтение не ему. Ведь она была с Хуа Бинанем до конца. А что насчёт Ши Мэя? Неужели она о нём забыла? Или в её глазах он пал столь низко, что и не заслужил воспоминаний о нём? На горе Цзяо было так холодно… будто её всю выложили из трупов тех людей, которых они погубили. Остывшие тела, бескровные, бездушные, от лиц их отступили краски, тепло их покинуло. И только кости хрустели под ногами лекаря. Или ему так казалось. Не было ни горизонта, ни земли, по которой он шёл. Мрак. Только оставшиеся позади, потерянные и не обретённые. Гора Цзяо — кромешный холод. И только кровь Ши Мэя, пропитывающая повязку, ещё теплится. Ткань отдирают, ломая и хрустя засохшими кусочками. Холодные пальцы берутся за холодное лезвие. И режут. Выскабливают. Протирают пустые глазницы досуха, убирая всё лишнее, когда-то такое нужное, но теперь превратившееся лишь в рваную плоть и запёкшуюся кровь. Омерзительный запах. И каждое прикосновение. Ши Мэю не предугадать, где в следующее мгновение могут задеть нерв. И дёргается каждый раз, боясь только, чтоб Хуа Бинань от злости и несдержанности не воткнул лезвие глубже, чем следовало. Ши Мэй пытается не дышать через нос, пытается хватать рвано воздух ртом и игнорировать боль. Щиплет разъедающе. И режет. Колет, заставляя снова вздрагивать. Хуа Бинань молчит. Во всём мире только руки его. Холодные. Холодные пальцы. Острые. Острые холодные пальцы. Краткая передышка. Ровно один вдох и выдох. И опять, по-новой, будто в прошлый заход не сделали ровным счётом ничего. Хуа Бинань сотни, а то и тысячи раз проходится по одним и тем же местам, совершенно не жалея своего пациента. Ши Мэй чувствует себя жалким. Ему раздвигают ослабевшие веки, врезаясь ногтями в кожу. У Ши Мэя сводит скулы, и ком в горле растёт от сдерживаемых рыданий. Не от боли. Боль на него так не действует. Пусть лучше эта пытка не кончается. Пусть он ведёт лезвием ещё раз, и ещё, ещё одну тысячу, пусть две, пусть семь, пусть раскромсает в клочья всё лицо, пусть заберётся холодными пальцами прямо в голову. Неужели, когда он остановится, Ши Мэй на всю жизнь останется слепым? Он ведь будет… Бесполезен. Ещё одна передышка. Пауза. Затягивается. Словно удавка сдавливает шею, и ком подкатывает сильнее. Глазницы начинает печь. Хуа Бинань молчит. Ши Мэй сходит с ума. Его веки уже никто не держит. Они расслаблены и отказываются слушаться. Он моргал так легко, когда были глаза. Будто сухие листья повисли и даже не колышутся на ветру. — Это будет больнее, — шепчет Хуа Бинань. — Могу дать тебе… — Не нужно. Пусть будет боль. Через неё Ши Мэй понимает: он всё ещё жив. А происходящее — не кошмар. Тогда не возникнет ложных надежд, что стоит лишь проснуться и ничего не будет, всё пройдёт и сотрётся из памяти. Хотя и так стирается. Ши Мэй пытается, хватается за огрызки воспоминаний и прижимает их к себе: хотя бы помнить, как выглядит мир, если уж ему никогда более не суждено его увидеть, рассмотреть получше… почему он раньше никогда не рассматривал ничего внимательно? Ему бы хоть ещё один, последний шанс. Всего раз. Взглянуть на солнце, чтоб тёплые лучи слепили глаза, а он щурился и упрямо продолжал смотреть… Прошибает холодом. Вслед за ним — острой болью. Веки сомкнуты. Игла проходит через податливую, мягкую кожу век. Веки больше не разомкнутся. Вся жизнь Ши Мэя с того мгновения, как он полноценно осознал слепоту, превратилась в кошмар. Он уже не знал, когда спит, а когда бодрствует. По утрам не мог открыть глаз — их и не было, но это никак не мешало телу из раза в раз трястись от страха. Трудно взять себя под контроль сразу по пробуждении. Если б ему дали такую возможность, Ши Мэй отказался бы просыпаться вовсе. Тёплая рука Хуа Бинаня легла прямо на закрытые веки. Ши Мэй боялся их трогать. Ему самому было мерзко. Как это может сделать кто-то другой? Даже если этот «другой» — по сути он сам. — Знаешь… — прошептал Ши Мэй, еле шевеля губами, — изначально я бежал от самого себя. — Это всё ещё то же самое, что бежать от меня. — Хуа Бинань тихо усмехнулся. — Нет, — запротестовал Ши Мэй, уже чётче и громче произнося слова. — Я хотел убежать от своей беспомощности, от осознания, что больше тебе не нужен… никому больше не нужен. А всё остальное… я такой слабый… Я хотел доказать себе, что ещё могу что-то исправить. Могу исправить себя. И всё вокруг. Но для меня вокруг уже ничего не было. Я… я не знаю, о чём я думал… я так жаждал искупления… — Тише… всё это уже где-то там, позади. — Я вновь тяну за собой проблемы. Теперь тебе приходится успокаивать меня… — Ши Минцзин… нам всем когда-то требуется, чтоб нас кто-то успокоил. Это не признак слабости или беспомощности. Это… наверное, это часть человеческого существа. Часть жизни. То, что отличает нас от животных, — способность испытывать яркие душевные переживания. И нужда. В ближнем. — И давно ты стал проповедником? — Ши Мэй выпустил смешок и выбрался из кольца рук, по-прежнему его обнимающих. — Я просто взглянул на жизнь под другим углом. — Ну да… ты можешь себе позволить смотреть на жизнь с любого угла. — Ши Минцзин! Ши Мэй, садясь и потягиваясь, рассмеялся. — Может, ты и не видишь мир так, как видят его другие, — Хуа Бинань тоже поднялся, — но не становись по-настоящему слепым. Тебе всё ещё доступна мысль. А она таит в себе куда больше… — Всё, всё, прошу тебя, хватит… и чего тебя потянуло на такие речи? — На меня плохо влияет общение с Пань Эйнгуо… Ши Мэй замолк и изменился в лице, остался сидеть с приоткрытым ртом, словно не решаясь спросить или не в силах сформулировать вопрос, вертящийся на языке. — Хочешь встретиться с ним? — вкрадчиво спросил Хуа Бинань, будто вовлекая собеседника в неведомую игру, давно утерявшую свод правил. Ши Мэй уже ранее слышал о своём или, вернее сказать, их дядюшке из рассказа Хуа Бинаня о приключившемся за последнее время. Но только сейчас дошло понимание, как сильно всё это время Ши Мэю не хватало семьи. Может, он с ними и не так сблизился, не столь много общался, да и виделся от силы пару раз, не помнил уже толком, как выглядят старик и его дочь… но они всё ещё были его семьёй. Ведь были же? — Если честно — очень. — Думаю, будет такая возможность… даже очень скоро, но прежде надо кое с чем ещё разобраться. — Мне… надо… — Ши Минцзин, неужели ты думал, что я оставлю тебя скитаться по миру среди жестокости и неблагодарности? Ты не заслужил этого. — Как и твоего прощения. — Иногда тебя прощают просто за то, что ты — это ты. Понимаешь? — Ещё одна фразочка из списка дядюшкиных любимых? — Может, оно и так. — Хуа Бинань хмыкнул. — К старушке зайдём? — Я справлюсь сам… Зашелестели одежды. Ши Мэй поднялся, Хуа Бинань подал ему трость и помог завязать повязку. Затем заколол свои волосы, укутался в ткани, и оба вышли из комнаты. Откуда-то из глубин дома разносились голоса. Много времени не потребовалось, чтоб среди них различить один-единственный, принадлежавший Цзян Си. Хуа Бинань ухватил Ши Мэя за руку, ускоряя путешествие по коридорам, и вывел его к обеденной комнате, где голоса набирали силу и уже не глушились, стукаясь о стену. Оба поклонились. Не успели они выпрямиться, как староста деревни засыпал их благодарностями. Цзян Ечэнь без дела не сидел. И находиться дольше с хозяевами дома явно не желал. — Думаю, нам пора… благодарим за ваше гостеприимство, но не смеем более вас смущать своим присутствием. — Глава Гуюэе вымученно улыбнулся. — Ну что Вы такое говорите! — воскликнул староста и подскочил с места. — Оставайтесь, сколько хотите… хоть ужин испробуйте… Ну, господа, прошу вас… нам ведь и нечем больше вам отплатить… куда же вы в ночи?.. — Куда подальше… — Цзян Си уже успел повернуться к говорящему спиной, поэтому его беззвучные движения губ смог прочесть лишь Хуа Бинань. — Что успел натворить Уважаемый Глава Цзян? — По дороге расскажу. Пойдёмте. Ши Минцзин ведь… — Он с нами, — подтвердил Хуа Бинань. И трое скорым шагом выбрались на улицу, успев ещё раз пять по кругу выслушать уйму благодарностей и просьб задержаться хоть на ночь, ведь негоже по такой темени куда-либо отправляться. Ши Мэй было направился в сторону дома старушки, но его задержали. — Не нужно. Я сделал всё, что мог, — отрезал Цзян Си на выдохе. — Давайте поскорее вернёмся в орден… — Что, соскучился по шелкам? — Хуа Бинань не желал упускать возможности подшутить. — Много по чему соскучился, но твоя язвительность в этот список не входит, Ханьлинь. — И как вы ещё друг друга не убили… — Ши Мэй покачал головой, — ах да. Цзян Си чуть не подавился воздухом, довольно быстро догадываясь, откуда у подобранного слепого лекаря подобные познания: — Теперь вас таких остроумных двое на мою голову?! И чем я это заслужил?.. — Не ври, тебе нравится, а то бы давно нас тут бросил… — Хуа Бинань не переставал задорно улыбаться, зная, что даже если спрятанную за тканями улыбку не увидят, то точно прочувствуют. Над землёй блеснул и завис меч Цзян Си. — Сели оба. А то и правда брошу. — Не бросишь. — Хуа Бинань покачал головой, подводя Ши Мэя и помогая ему усесться на меч, заметно увеличившийся в размерах, чтоб спокойно вместить троих. Цзян Си сел рядом с Ханьлинем и медленно поднял меч выше, краем глаза замечая, как Хуа Бинань притягивает к себе Ши Мэя, опоясывает его одной рукой, помогая удержаться. — Не свалюсь, — шепчет тот, на что его прижимают только крепче. — Кто ж тебя знает, может, нарочно спрыгнешь. — Представь, что я очень укоризненно на тебя посмотрел. Оба смеются. А Цзян Си обречённо закатывает глаза: — Небеса… дайте мне сил это вынести.