Сердце демона тоже бьётся

Хуа Бинань переступил порог. Внутри оказалось довольно тепло, пахло чем-то вкусным, до ушей доносились отголоски разговоров. Он прошёл вглубь дома и остановился в проходе. Посреди комнаты у низкого столика сидели два старика, чинно распивали чай и беседовали. Наверное, Хуа Бинань не хотел здесь находиться. Он застыл в подвешенном состоянии. Всё было так спокойно, одомашнено. Царила абсолютно семейная атмосфера, ни криков, ни споров, будто проблемы растворились где-то снаружи, за стенами. А здесь властвовало хорошее, благостное. Такое приторное, что аж тошно. И почему эти люди столь быстро забыли, в каком положении находятся? Может, катастрофа, какой её воздвигал у себя в голове Хуа Бинань образовавшуюся проблему, и не катастрофа вовсе, а так — пустяк? Видимо, справиться с этим куда легче, но почему тогда они уже какой день бьются в поисках ответов и ничего дельного не находят? В демоне всполохами разгоралась злость. Нечеловеческая, страшная и непостижимая. Та, что не присуща обычным людям. Та, которая никогда не была доступна Цзян Си, ведь его разум мутнел под подобными сильными эмоциями. Разум Хуа Бинаня, напротив, прояснялся. Мир вокруг серел. Демон уже не воспринимал людей людьми. Не было места разговорам и чувствам, исчезали красота, уродство и прочее, на что обычный человек опирается при восприятии всего вокруг. Хуа Бинань видел план. Видел твёрдые и мягкие предметы. Видел то, что может сдвинуть, видел то, что может ему навредить. Видел фигуры и их движения, но ни одной отличительной черты. Его разум творил вещи, неподвластные объяснению. И медленно преобразовывал своего хозяина. Он сам не заметил, когда именно начал погружаться в такое состояние. Это стало для него особой защитой от всего сущего. Это помогало не бояться, не испытывать боли, не привязываться. Помогало не отвлекаться на мешающие плану мелочи. Он нарёк все свои чувства мелочами и жил так, если то можно назвать жизнью. Всех окружающих считал за объекты, ведь камень, стол или дерево навредить ему не могут, а значит, и бояться их не стоит. Правда, он сохранил мысль, что все движущиеся объекты — это звери, а значит, на них внимание обращать нужно, нужно вписываться в их мир, в мир хищный и по большей части безнравственный. Хотя о какой нравственности может идти речь? Животные не знают, что такое мораль, у них нет принципов. И Хуа Бинань давно уяснил, что у большинства людей принципы так же отсутствуют, просто не всем в жизни предоставляется возможность, когда ради получения желанного нужно лишь переступить через мораль. Он успел повернуть голову прежде, чем с ним заговорили. Ровно настолько, чтоб видеть подошедшую фигуру и диапазон, в котором она может действовать. Лао Мэйсю никогда бы не напала на него, как зверь. — А-Нань… выйдем в сад? Поговорим? Я всё же хочу кое-что тебе сказать… Хуа Бинань глубоко вдыхает, натягивает на лицо лёгкую расслабленную улыбку и кивает: — Что-то случилось? Я не злюсь на Вас… и простите, я тоже наговорил Вам всякого. — Это ничего, — качает головой дама и отвечает ему той же улыбкой, зеркально повторяющей улыбку её племянника. — Я знаю, не права была… Она отворачивается, чтоб зашагать к выходу в сад. Хуа Бинаню не нравится, что он перестаёт видеть её лицо, но идёт за ней. — Я ведь не со зла… — чуть встревоженно произносит дама, — не со зла совсем. Я знаю, Цзян Ечэнь не плохой человек. Просто я так волновалась за тебя… И твой дядя… — Вам что-то сказал господин Пань? Они выходят за стены дома, и холод одним порывом захватывает обоих, чуть подбрасывая полы одежд. Ветер поднялся резкий, и стена дождя покосилась. — Нет… то есть да! Сказал… И знаешь, он так это сказал… ну, когда ты не вернулся… что тебе одному побыть надо. И вообще всё, что ты делаешь, это… как же он говорил… это правильно. Вот, да, именно, что правильно. А мне так больно за тебя было… и мне тогда показалось, что тебе больно. Так больно… И что ты запутался, совсем запутался, тебе помощь нужна, а оказать её никто не может… и всё! Все поголовно думают, что ты сам знаешь, что делать… а ведь это так сложно… Так сложно, когда никто, совсем никто не видит, как тебе сложно. И все на тебя полагаются… будто ты… будто ты единственный, способный вынести все их нужды на своих плечах. До такой речи, когда между слов чувствовалось, как подрагивают губы Лао Мэйсю, Хуа Бинань думал, что эта женщина уже давно сломана, потому столь собранно и величественно держится, ведь ей ничто уже не страшно, её просто-напросто некуда уже ломать. Таким плевать на всё, на самих себя, а потому они высокомерны и отчёта своим действиям не отдают, думают, что только они правы, а правота их на деле основывается лишь на единичном уникальном опыте, пережив который, они мира вокруг перестают видеть. Не так, как сам Хуа Бинань. Они думают, что все остальные ровно такие же, как они сами. Что все в своей жизни проходят ровно через то же, что и они. А раз они это смогли пережить, вытерпеть, значит вольны давать другим советы. Оказывается, Лао Мэйсю не сломалась до конца. Она выжила, выбралась и готова была разбиваться о жестокую судьбу дальше. Хуа Бинань решил, что с женщиной, в особенности столь чувственной, какой теперь предстала перед ним именно эта, спорить не стоит: будет куда разумнее её успокоить и убедить, что она права, но лишь отчасти, что её племянник обязательно со всем справится, и всё, по правде, не так страшно. — Да, наверное… — начал он с малого, — я и правда… устал. Они дошли и остановились у ограды, что отделяла дом от просторов сада. Их ещё защищал навес, но дождь в любой момент грозился сменить направление, хлестнуть по лицам, намочить слишком лёгкую, неподходящую для такой погоды одежду. — Вот и я подумала… что тебе нужно хотя бы выдохнуть… ты такое пережил. — Лао Мэйсю оперлась на деревянную балку, практически улеглась на неё руками и уронила голову. Хуа Бинань промолчал. — Ты прости, что напоминаю… я просто хочу, чтоб ты меня понял… — протянула дама почти жалобно, тихо и отчаянно. Хуа Бинань лишь понадеялся, что ей не перешла от покойного супруга привычка в моменты волнения вечно просить понимания. Выдержать подобный диалог во второй раз было бы крайне сложно. — Я понимаю, — слетели слова с языка мягко, успокаивающе. Почему-то испугавшись, что женщина может заплакать, Хуа Бинань позабыл, кто она и что вряд ли за жизнь проронила хоть несколько слезинок, а потому шагнул поближе и погладил её по округлившейся спине. Лао Мэйсю блёкло вздрогнула и распрямилась, посмотрев на него. У неё были чистые, нежные глаза. И взгляд, полный любви. Той неприкосновенной, невинной любви. Хуа Бинань вновь вспомнил мать. Его печаль растекалась, в ней тонула вся расчётливость. И мир концентрировался на глазах Лао Мэйсю, и серость его отступала. Хуа Бинань никогда не любил боль, но сейчас был благодарен, что она вернула его к жизни. — А-Нань… — Лао Мэйсю вдохнула так глубоко и резко, что грудь её подпрыгнула и плавно опустилась. — Меня на самом деле так задело их поведение… Ладно бы только Цзян Ечэнь, он нам посторонний человек… но твой дядюшка… кто ж так поступает? Я тебе не хотела всего этого сразу говорить. А он ногой дверь открыл и всё-всё на тебя вывалил! Как будто тебе в радость слышать это!.. И меня так это задело, я не знала, что мне делать… я так хотела уйти оттуда! Из этой библиотеки… я думала, что твой дядя настоит на приватной беседе… но вы оба, вас же не переспорить. Ты себя не бережёшь, а он вцепился в эти книги! Как будто разум у него помутился — ищем, и всё! Должен же он был о тебе подумать… а я что, смогла бы переубедить его? Мне оставалось смириться… но, когда я нашла те записи… ты просто не видел, там их так много было. Несколько рядов! Представь себе: несколько рядов о моих сёстрах и братьях, о тех, кто был до нас… Я поспешила найти что-то о твоей матушке, а потом увидела его лицо, этого… Ечэня. И этот тон… такой высокомерный. Он будто не при делах, он будто не в ответе за всё это, да ему совсем плевать. Я это по глазам видела… — Это не совсем так… — Хуа Бинань, чувствуя, что дама погружается в тревожащие её воспоминания и вновь может сказать что-то, что приведёт к ссоре, поспешил её остановить. — На самом деле, Цзян Си человек, много в себе скрывающий, сдержанный. Он не позволил бы кому-то увидеть, что его волнует. Ему тоже порою сложно, на его плечах лежит ответственность не меньше, чем на моих. — Да… да… я поняла это. Потом… когда остыла и ещё несколько раз подумала над твоими словами. Вы с ним довольно близки, раз ты ему открылся… мне это стоило раньше понять, я бы так к нему не отнеслась. Знаешь… я так рада, что есть тот, к кому ты проникся… — Я… тоже. Не стоило Лао Мэйсю знать, что случилось совсем недавно. Не таким уж и сдержанным Цзян Си был. Хорошо, что она не пошла в библиотеку, это дало ей время подумать и не дало увидеть лишнего. — Жуткая… жутко страшная мысль у меня в голове возникла… — Дама внезапно отвернулась и зажмурила глаза. — Что такое?.. Не волнуйтесь, тётушка, мы со всем разберёмся, и, я уверен, Цзян Си нам поможет… Он не менее остальных обеспокоен сложившейся ситуацией… — Да не о том я, дорогой, не о том… — О чём?.. — Страшно такое говорить… ты только никому не рассказывай, что я такие мысли допускаю, а то посчитают меня глупой. Хорошо? — Конечно… Лао Мэйсю на мгновение прикрыла рот рукой. Вздохнула и потерялась взглядом в тучах. — Как бы хорошо, наверное, было… если б всё это закончилось… и мы нашли какое-нибудь место… далеко-далеко отсюда. И жили там все вместе. Мы бы все научились друг друга понимать. И так хорошо бы было… и домик у нас бы был, и садик, и речка рядом… и гуляли бы мы все вместе. Так хорошо бы было… Я об этом задумалась, ещё когда только-только мы добрались до дома семейства Бао… Ты представь себе… — она провела дугу рукой, окидывая окрестности, — огро-омное поле. И речка, и лесочек… и мы все смеёмся счастливо, беззаботно. И ни о чём беспокоиться уже не надо. И так хорошо… так хорошо… Хуа Бинань улыбнулся, невольно представляя себя в этой волшебной картинке. Рядом с ним кисть мысли немедля набросала и Цзян Си, отделённого от образа вечно холодного Главы ордена. Цзян Си, такого же обычного, проживающего каждое мгновение жизни и им наслаждающегося, в лёгких одеждах, с распущенными волосами, медленно повернувшегося к Хуа Бинаню. И солнце чуть слепит глаза. И они улыбаются. Улыбаются, потому что вот хочется им улыбаться. Счастье так поднимается и за собой тянет уголки губ. — Нам бы было так скучно… — с усмешкой тянет Хуа Бинань. Картинка растворяется без продолжения. Оба они как-то абсурдно смотрятся под утренними лучами где-то в месте, подобном тому, что описала Лао Мэйсю. Не приспособлены они к такой жизни — лёгкой и беспечной, нечего им там делать. Не место им там. — Да, может, и скучно… — чуть погрустнев, подтверждает дама, — зато как спокойно… и как хорошо… Мы бы привыкли, как думаешь? И стали бы жить счастливо. — Наверное… наверное, Вы правы. Красиво это выглядит. Хоть и сложно представить. — А ты не думай, не думай и не представляй, — Лао Мэйсю резко вновь повернулась к Хуа Бинаню, замахав руками, — не надо! Вот как… как будет всё это, тогда и посмотришь. А пока не думай… — Почему? — А пусть это для нас всех будет тайной. Как и где это будет… Любая награда, когда она неожиданна, становится куда приятнее. Справимся со всем, вещи все возьмём и растворимся в горизонте… И как найдём то место, что глазу приглянётся, так там и останемся. Ты его себе не выдумывай, оно само подвернётся. — А Вы, я смотрю, уже и план придумали… — Ну! Будет тебе, ничего я не придумала… просто хочется верить, что так оно и будет. Внезапно… как любовь. Сорвёмся вдруг с места и побежим навстречу счастью. Что думаешь? — Думаю… сбежать — идея неплохая. Лао Мэйсю тихо рассмеялась. И её звонкий смех подцепил Хуа Бинаня. Он увидел, услышал, как этот смех разносится по полям, как колышется высокая трава. Он сам начал смеяться, внезапно поверил, что такое возможно. Что всё, о чём говорит Лао Мэйсю, не глупая выдумка, а какая-то давняя, его собственная мечта. И правда, эта женщина никогда бы не напала на Хуа Бинаня, словно зверь. Только вот он позабыл, что она может напасть, как человек.