Сердце демона тоже бьётся

Хуа Бинань позволил себе слабость, ту самую, которую часто позволяют себе глупые, чувственные люди. Он проникся к той, кого не знал достаточно, чтоб ей доверять. Он разделил с ней сокровенные желания, какие принято шёпотом произносить за закрытыми дверьми. Он разделил с ней боль ещё в самую первую встречу, а теперь делил счастье, хоть и пока выдуманное, существующее только на словах, но ярко отпечатавшееся в голове. Вдоволь посмеявшись над такими мечтами, смехом стараясь выставить их нелепыми, несущественными, тётушка с племянником восстановили покачнувшееся взаимопонимание. Хуа Бинань вновь почувствовал себя живым, чего-то жаждущим и, на удивление, не одиноким. А Лао Мэйсю тихо радовалась, что смогла немного утвердить своё положение в семье. Она не была лишней и теперь знала: хоть и призрачно, но она вписана в план. Они зашли обратно в дом, как старые добрые друзья, как соратники, готовые поддержать друг друга, не дать упасть в момент, когда чьи-то выдержка и оборона дадут трещину, а что самое главное — понимающие слабость, принимающие и позволяющие себе изредка её проявить перед другими. То было начало «чего-то хорошего», к чему они стремились. Лишь понимание этого «чего-то хорошего» у них не совсем совпадало, но поделиться этим они не могли, ведь оба думали, что мыслят одинаково. Только вот даже не совсем люди мыслить совершенно одинаково не умеют, не все их мечты можно сложить воедино и привести к одному. Картина идеального мира Лао Мэйсю отличалась от той, которую представил Хуа Бинань, но сейчас они были убеждены, что пришли к соглашению, что будут двигаться в одном направлении. И кто знает, как сильно они удивятся, когда пути их разойдутся, а в особенности неожиданным окажется то, как скоро это произойдёт. А пока ничего не произошло, они будут хоть немного, но счастливы. В этом счастье они встретили Пань Эйнгуо и Чэнь Жуньгэ, совершенно не посвящённых, но чудесным образом воодушевившихся хорошим настроением двух прекрасных костяных бабочек, что сияли сейчас ярче звёзд. — Помирились? — Пань Эйнгуо расплылся в улыбке, поднялся с пола и двинулся к родственникам. Стоило Хуа Бинаню радостно кивнуть, как и его, и Лао Мэйсю загребли в крепкие объятия. — И это последнее, что мы успеем сделать перед смертью! — воскликнула дама, которую так сжали, что весь мир перед глазами пошёл рябью. — Задушишь же! — Ой-ой-ой! — Старик рассмеялся и разомкнул руки, сжалившись. — Присаживайтесь, чаю хоть попьёте… согреетесь… а то вон какие румяные! Замёрзли, поди, на улице-то. Зима подступается незаметно… а вы голые! Хуа Бинань не сдержался от усмешки: — Будь мы голыми, дядюшка, в миг бы окоченели там… но чай не помешает. Госпожа Лао, Вам бы и правда отогреться, Вы уж раздеты поболее меня. — А женщина не вправе скрывать своей красоты за одеждами, пусть её мужчина согревает. — Дама наигранно вздёрнула покрасневший нос, а следом зажмурилась и чихнула. — А я о чём! Разболеетесь! А ну, друг мой, раздобудь-ка нам чего потеплей! — прикрикнул старик. Чэнь Жуньгэ прошелестел в комнаты. Для него в радость было ухаживать за красивыми существами, они в голове мастера занимали место совсем близко с работой, которую он практически боготворил. Любой красивый человек для него представлял из себя определённо хрупкую вещь, нуждавшуюся в заботе. Но, так как сам Чэнь Жуньгэ никогда не отличался выдающейся внешностью, он считал себя обязанным и преклоняться перед теми, кто был его красивее, ведь красота, как он говорил, соткана на небесах и заслуживает подаяний в смертном мире ровно столько, сколько и всяческие Божества. К Божествам он дотянуться не мог, да и не пытался никогда. Поэтому все его восхищение и старания отдавал людям, смертным, но выделяющимся среди толпы. Как в голове мастера совмещались демоны и божественные создания, он сам понимал лишь отчасти. Но в полном объяснении, будучи с собой честен, и не нуждался. А другим вовсе боялся озвучивать свою одержимость красотой, потому объяснять, кроме себя, больше было некому. Вместе с Чэнь Жуньгэ в комнату вернулся и страж Лао Мэйсю, любезно накинувший на её плечи тёплую накидку. Хуа Бинань попытался отказаться от утеплённых одежд, но Пань Эйнгуо со своим другом в один голос чуть ли не заставили его смириться с положением «младшего», послушать старших и не спорить, им ведь явно лучше знать, от чего может заболеть мастер Ханьлинь. Когда ни один довод не сработал, Хуа Бинань сдался, принял накидку и присел у стола. Время летело незаметно. Пань Эйнгуо сразу предупредил, что о делах разговаривать не желает, мол, и так уже у всех нервы на пределе, нужно и выдыхать когда-то. Потому говорили о ерунде, обсуждали надвигающиеся холода и загадывали, когда будет первый снег. В ордене Гуюэе он, правда, бывал реже, чем везде. Лекари как-то не в восторге находились от зимы, Глава разделял их мнение и, пользуясь возможностью острова к перемещению, обеспечивал если не лето, то хотя бы длительную весну или осень, смотря какой из сезонов был ближе. К ночи стих дождь, но небо так и не прояснилось. Лао Мэйсю отослали спать, страж ушёл за ней, голоса стали тише. В позднее время любые звуки становились громче, а потому даже шёпот слышали отчётливо и ничего не переспрашивали. Когда и стариков начало клонить в сон, Хуа Бинань перетянул на себя роль командующего и разогнал их по комнатам, пообещав, что сам всё уберёт и скоро ляжет. Только вот спать ему совсем не хотелось. Он выпил ещё один пролив чая, поблуждал по мыслям в поисках причины тревоги, которая захлестнула его, стоило остаться в одиночестве. Конечно, вокруг царил хаос, до конца непонятно было, что всё же такое происходит; все и правда нервничали, как своевременно заметил Пань Эйнгуо, но Хуа Бинань не верил до конца, что его это так волнует. Причина в другом. И нашлась довольно скоро. Он продолжал думать о Цзян Си. И теперь уж не беспокоился о его злости, тревожило другое. Совсем недавно у него был жар, его снова настигли кошмары, и он почти подался в бред пополам с паникой. Страшно даже подумать, что случится, если ситуация повторится без Хуа Бинаня рядом. Конечно, Цзян Си уже в состоянии самостоятельно о себе позаботиться, и на самом деле поводов для беспокойства нет, но Хуа Бинань не может не волноваться, даже прекрасно зная, что делает это понапрасну. Стоило только в голове возродиться давно отпустившим его мыслям, как Глава просыпается среди ночи, зовёт Ханьлиня, а на зов никто не откликается, так Хуа Бинань сам не заметил, как успел всё прибрать и, не скинув тёплой накидки, выбрался из дома на цыпочках. Натянув капюшон, он двинулся прямиком к дому Цзян Си. На улице стоял почти мороз. С каждым выдохом изо рта вырывалось по облачку пара, ещё еле видному, но уже вполне различимому. Идти совершенно не хотелось никуда; дребезжало, вторя легко трясущимся холодным пальцам, желание забраться в какое-нибудь место потеплее, к огню, свернуться калачиком и пригреться, никак не двигаясь. Но воля на то и воля, чтоб давать возможность отринуть такие желания. И Хуа Бинань с каждой подобной мыслью только сильнее подгонял себя. Ведь чем быстрее идёшь, тем теплее, так? Может, телу и теплее, а разница для уже замёрзшего практически неощутима. Что ещё хуже — бежать сил нет, а значит, больше не согреться. Дверь Цзян Си предстаёт практически спасением, но Хуа Бинань не спешит заходить. Останавливается на пороге, даже не проверив, заперта ли она. И так понятно, что заперта, это не нуждается в подтверждении. Но другое нуждается. Хотя бы в том, чтоб это признал сам Хуа Бинань. Хотя бы, чтоб он обманул себя, признав это. Холодно. И неясно, захочет ли Цзян Си видеть Ханьлиня рядом. Но ведь раньше такое случалось. Бывало, что Глава злился и при всех, и наедине, и когда они находились лишь вдвоём. Даже на самого Ханьлиня злился, но всегда довольно быстро отходил. Немного требовалось, чтоб он успокоился. Иногда чай с травяным настоем, а в другой раз всего несколько часов тишины и отсутствие раздражителей, которыми обычно выступали люди. Тогда почему Хуа Бинаню так страшно? Страшно, что он зайдёт в эту дверь, а Цзян Си, если не спит, посмотрит на него пустым взглядом и скажет убираться. А если спит, то всё это произойдёт наутро. Или он даже ничего не скажет, не посмотрит, не обратит никакого внимания, как это часто бывало, когда его кто-то раздражал. Выученное всем орденом правило: если Глава делает вид, что вас не существует, значит, лучше притвориться, что вас и правда нет и никогда не было на острове. Хуа Бинань даже не знал, что из этого хуже: полное отсутствие ответа или ответ отрицательный. И что делать в обоих этих случаях? Он ведь не совершил ничего ужасного, не в этот раз, — не врал, наоборот, старался быть предельно честен. Да, дни были тяжёлыми. Да, ситуация не из лучших. Да, возможно, Цзян Си переживал сложное время. Но почему тогда страдать должен тот, кому он признавался в чувствах? Почему Хуа Бинань всегда молча переносит любые грубости и косые взгляды Главы, почему никогда не жалуется и слова поперёк не ставит, разве что в шутку и только в те моменты, когда настроение Цзян Си это позволяет? Почему так происходит даже после того, как спали все маски? Ветер в небе закручивается, подвывает, и новый порыв пробирает до костей. Хуа Бинань садится на пороге, рядом с дверью, опирается на холодную стену, подтягивает колени и обнимает их плохо слушающимися руками. Облачко пара изо рта окутывает ткань. Зачем он здесь? Чтобы разочароваться? Или разочаровать? Ему всё ясно дали понять одним закрытым проходом. Его не услышали и слушать не хотели. Всё определённо оказалось каким-то помутнением разума. На самом деле ведь ничего не было, он просто что-то себе придумал, и эта навязчивая мысль так развилась и размоталась в голове, что показалось, будто всё правда. А Цзян Си… а Цзян Си не оправился от болезни. Именно так: это всё был бред больного разума, агрессия же послужила логичным последствием борьбы со здоровым. Значит, теперь он должен был проясниться… Нет. Нет, не несут такого бреда больные, не влюбляются в демонов и не ищут их прикосновений по утрам, не бывает подобного даже у глубоко душевно больных людей. Хуа Бинань роняет лицо на колени и округляет спину, стараясь сжаться как можно сильнее. Холодно. Он не знает, сколько уже сидит, перебирая в голове разнообразные причины, которые могли сподвигнуть Цзян Си что-то испытать. Всё ведь произошло так внезапно. Что вообще тому послужило? Думал ли он об этом раньше? Почему-то до этой морозной ночи Хуа Бинань плевать хотел на причинно-следственные связи. Но теперь он видит: всё не может оказаться так просто, счастье не достаётся без стараний, а ему оно вообще никогда не должно было достаться. Ошибкой оказалось поверить, что судьба к нему потеплела. Холодно как никогда. Будто шагнул в прорубь и даже ничего сначала не понял, пока уже не стало поздно, пока лёд над головой не перекрыл единственный выход, а после, ширясь с каждой секундой, и источник света. И вдохнуть боишься, не можешь пересилить себя, позволить воде забраться в лёгкие, даже зная, что после уже не будет больно. Но вдохнуть не можешь. Как не можешь принять какую-то кристально прозрачную вещь. Ведь больно. Так больно осознавать, что дверь закрыта. Каждая мысль всё хуже, как будто счёт секунд без воздуха, и голову вместо лёгких жжёт всё сильнее, криком разрывает, а ведь вокруг тишина. Хуа Бинань ничего не услышал бы в этой тишине, так громко звучали его собственные догадки и подозрения, уже смешавшиеся в кашу, из череды событий которой и не разберёшь, что на самом деле происходило, а чего не было и не могло быть. Дверь открывается. Цзян Си выходит и тут же оступается, замечая сбоку непонятное светло-серое нечто. В темноте и не сразу разберёшь, что это человек, правда, неестественно сжавшийся в комочек, не шевелящийся совершенно, будто и не дышащий. Цзян Си верно догадывается о личности того, кто решил столь нагло устроиться у двери уважаемого Главы, спустя всего секунду, а в следующую уже аккуратно трясёт Хуа Бинаня за плечо, присев рядом. — Ханьлинь? На него поднимают лицо, падает капюшон; обрамлённое совсем чёрными в ночи волосами, оно кажется неожиданно бледным, белым. И в глазах непривычно стоит страх. Тишина, лишь ветер воет; Цзян Си замирает, почти перестаёт дышать, зрачки напротив него еле заметно дёргаются. Он сжимает крепче чужое плечо, выжидая, но не дожидаясь. Хуа Бинань выглядит пугающе. Заставляет сердце дрогнуть. — Что случилось? Почему ты не зашёл? Холодно ведь… Ответа вновь долгое время не следует, а может, и всего несколько секунд, но Цзян Си кажется, что проходит вечность, как на бледном лице прорисовываются признаки жизни: брови чуть сходятся к переносице, и губы разлепляются настолько медленно, что видно, как слипшаяся высохшая кожа тянется, не желая выпускать из своих оков и звука. — Ты не злишься? — наконец-то шепчет Хуа Бинань, заставая Цзян Си врасплох. — Нет… — всё, что и может сказать Глава, — я не… Договорить ему не дают. Этого и так достаточно, чтоб к Хуа Бинаню вернулась жизнь, он срывается с места, бросается на чужую шею, почти валит на холодный порог. — Прости меня, я не врал тебе… я правда не знал, что планы как-то связаны с теми ходами… Если бы я понял это, я бы сразу рассказал, я клянусь, пожалуйста, Цзян Си… ты веришь мне? — Верю… верю, тише… Давай зайдём… ты весь продрог. Убедить Хуа Бинаня не выходит. Он продолжает что-то шептать, чего Цзян Си уже не слышит – голос у Ханьлиня пропадает через слог. Приходится силой поднять его на ноги, затащить в тёплое помещение, затем как-то закрыть дверь и замереть — мало что ещё можно сделать, когда в тебя вцепились обеими руками и отпускать отказываются. Цзян Си гладит его по спине всё то время, пока Хуа Бинань пытается говорить, а как прерывающийся шёпот затихает, спрашивает: — Отпустишь меня ненадолго? Тебя согреть бы… — Нет. — Почему? — Не хочу… Цзян Си издаёт тихий смешок, настолько тёплый, что его бы вполне хватило Хуа Бинаню, чтобы согреваться ещё многие годы.