Сердце демона тоже бьётся

На улице стояла непроглядная тьма. Поливал дождь. Линь Линьюй первым выбрался из коридоров, за ним близнецы, Пань Эйнгуо, Лао Мэйсю и её страж, Бао Циюнь, Чэнь Жуньгэ, а заключающими шли Хуа Бинань с Цзян Си, внимательно слушавшие, чтоб по дороге никто не свернул в другую сторону и не заплутал в лабиринтах. Всех недавно прибывших отправили с Мэй Ханьсюэ в сторону гостевых домиков, Бао Циюнь сам убежал туда, где жили ученики, а Глава вместе с Ханьлинем ушёл в свой павильон. Обычный дом, обычные стены и отсутствие множества книг казались чудом, будто вся жизнь протекла в библиотеке, а сейчас глазам вдруг представился другой мир, совершенно отличный от того, к которому они привыкли. Стало так необыкновенно спокойно, что уже с порога не было ни сил, ни желания идти дальше. Лечь бы на пол и уснуть, и спать так долго, как никогда не спалось. Цзян Си поймал себя на мысли, что скучает по тому времени, когда был болен. Он с трудом добрался до комнаты и упал на кровать, взглядом мазнув по задержавшемуся в дверях Хуа Бинаню: — Ты идёшь? — Я думал… — Что ты думал? Что будешь спать в другой комнате? У меня нет сил спорить, ложись. На кровать забрались без лишних слов. Цзян Си того не увидел, он уже лежал с закрытыми глазами, только почувствовал шевеление рядом. А после обоих накрыла сладкая нега сна. Утро незаметно упорхнуло вслед за ночью, туда же поспешил день. Просыпаться к закату — привычка не из хороших. Голова трещит, создаётся ощущение, что сил после отдыха не прибавилось, солнце село, и желания заниматься чем-то и в помине нет, а дела есть дела. Хоть с ноющими висками разобрать в ордене лекарей заботы не проблема, остальное даёт о себе знать почти сразу же после пробуждения. Цзян Си медленно разлепил глаза, медленно сел и медленно пошарил рукой по кровати. Хуа Бинаня рядом не оказалось. Ему часто приходилось подниматься в неприемлемое для здоровья время, не реже — не спать вовсе. Цзян Си же старался придерживаться одного режима, не сбивать его, а засиживаться допоздна лишь в случае крайней необходимости, когда работа падала на голову прямо с неба вместо дождя. Однако Глава давно потерялся во времени, между временами года ориентировался лишь по виду за окном; голова шла кругом от навалившегося и от Хуа Бинаня, запропастившегося куда-то и даже не удосужившегося его разбудить. Обыскав половину дома, Цзян Си не на шутку разволновался. Двигался он скованно и совсем вяло, разум заполоняли тревожные мысли: от простого беспокойства до острого предчувствия чего-то плохого, целого бедствия, от которого некуда прятаться и никак не убежать. С каждой пустой комнатой страх укоренялся. А что делать, если Хуа Бинань исчез? Если всё оказалось наваждением, ещё одной ложью, хитросплетением в огромном плане, продуманном и даже частично пересказанном? Пересказанном зачем? Чтоб отвести подозрение, очевидно же. Дерзко и рискованно, вполне себе в стиле Ханьлиня. Дом оказался пуст. Цзян Си чувствовал себя полнейшим идиотом. У него не было ни одного подтверждения своим домыслам, но и опровержений он не нашёл. После второго обхода дома голову прострелило новой догадкой: вдруг что случилось не по вине Хуа Бинаня? Цзян Си накинул верхние одежды и выбежал на улицу, его окатило ливнем в ту же секунду, но вода была последним, о чём он думал. Промокнуть не так страшно, как убедиться хотя бы в одном из опасений. По улочкам промелькнула тёмно-зелёная тень, почти чёрная в ночной мгле, достигла гостевых домов и вошла без приветствий. — Где Ханьлинь? — Цзян Си выглядел рассерженным, но говорил неожиданно хрипло и тихо. Мэй Ханьсюэ, не помнившие за ним таких интонаций, ответили не сразу. — Думали, он с Вами… — наконец заключил старший. — Что-то случилось? — Как видите, со мной его нет. — Ну да… ушёл куда-то? — Младший дёрнул вверх бровями. Цзян Си показалось, что его разыгрывают: — Это я у вас и хотел узнать… Мэй Ханьсюэ, будто зачарованные, ничего не ответили, смотрели только, не моргая. Или Цзян Си показалось, что они не моргали. В любом случае, даже если они и хлопали своими глупо уставившимися глазами, он почти вышел из себя, развернулся и, не сказав ничего напоследок, покинул дом. На выходе вспомнил: стоило спросить о других — о семье Ханьлиня, — где они и проверяли ли их, но для гордости куда безболезненнее будет навестить оставшихся гостей самостоятельно. К счастью, нужный дом даже не пришлось искать: свет лился лишь из двух, один остался позади, значит, родственники Хуа Бинаня поселились во втором. К ним Цзян Си заходил уже повежливее. Его встретил Пань Эйнгуо, раскланялся, поприветствовал, как подобает, провёл в дом… Ханьлиня там не оказалось. Только разложенные на полу книги, вид которых так приелся, что сразу затошнило. Да Лао Мэйсю с этим её сопровождающим, от них тошнило не меньше. Цзян Си совершенно ничего не мог сказать, слова не выдавливались, как ни старайся. И воздух тяжелел, каждый вдох давался всё сложнее. У него что-то спросили, он не услышал, кивнул, бросил в ответ неразборчивый и бессмысленный набор скомканных звуков, которые даже в слова не собрать, и поспешил покинуть дом. Хуа Бинаня там всё равно нет. А если его нет там, то где он? Не мог ведь сбежать, бросив эту троицу. Троицу. Их же четверо приезжало… Цзян Си вернулся в дом. Пань Эйнгуо взглянул на него ошарашенно и попытался усадить. — Где Чэнь Жуньгэ? — Ушёл с… с тем мальчиком… Линь… как там его… — Ясно. Обогнув старика, Цзян Си вылетел из дома. Перепугал всех. И плевать — он тоже напуган. Напуган и сбит с толку. Кто ж так поступает? Как можно сбегать в такое время? Лишь бы Хуа Бинань был с ними… Улочки пронеслись в обратном порядке. Линь Линьюя не оказалось дома, Цзян Си добрался до библиотеки, в бреду прошёл лабиринты. Сказалось, наконец, умение в правильном порядке поворачивать и нажимать безошибочно туда, куда нужно, чтоб открывались проходы. В щели дверного проёма слабый свет. Тихое непрерывное щёлканье. Голос Чэнь Жуньгэ. Цзян Си подошёл ближе и протиснулся, заговорив прежде, чем Линь Линьюй успел разразиться какими-либо речами: — Ханьлинь с вами? — Нет… — растерянно отвечает приёмный сын, а у его отца темнеет перед глазами. Цзян Си падает. Слишком долго для человека, теряющего сознание, и столь быстро, что нет возможности ухватиться ни за один выступ, стены, шкаф, волнами идущего Чэнь Жуньгэ, незакрытую дверь и мерцающего, расплывающегося Линь Линьюя. В нос ударяет запах благовоний. Цзян Си медленно разлепляет глаза, теряясь в ощущениях… такое ведь уже было, разве нет? Нет. Не такое. Благовониями не пахло, и он сразу же сел, а теперь не может даже двинуться. В темноте различаются образ потолка и нависающего пятна. — У тебя снова жар… Голос Хуа Бинаня рассеивает грозовые облака мыслей. В комнате становится ощутимо светлее. — И жуткие сновидения, — дополняет Цзян Си список под словом «снова». Хуа Бинань улыбается. Цзян Си щурится, чтоб точно рассмотреть, не показалось ли ему, поднимает руку и ощупывает чужие губы. Улыбка ползёт шире. — Ханьлинь… ты настоящий? — А что, ненастоящий Ханьлинь мог бы честно признаться, что он ненастоящий? Под лёгким прикосновением губы шевелятся, сбрасывают пальцы с верхней на нижнюю, заставляя задеть зубы, а когда встречаются друг с другом, оставляют ощущение невесомого поцелуя на самых подушечках. Цзян Си отнимает руку. — Я настоящий, — добавляет Хуа Бинань. — Теперь я тебе не верю… — Какая досада, — различаются в мягком голосе нотки усмешки. Цзян Си не смешно, он вновь касается лица перед собой, медленно проходит пальцами по всем его отдельным чертам, оживляя ещё горячие воспоминания. Наружу прорывается неутолимая жажда выучить каждый отдельный кусочек наизусть, воплощать в голове, выстраивая образ снова и снова, вместо снов и жара, чтоб только этот пункт существовал в списке повторяющихся и уходил иероглифами вниз до бесконечности. — Что ты делаешь? — шепчет Хуа Бинань, голос которого хочется вшить себе в голову. — Убеждаюсь, что ты реален… — отвечает Цзян Си самым неразумным образом, который вообще можно представить, но им обоим нет дела до разумности. В глазах Хуа Бинаня кратко мелькает волнение. Он прикладывает ладонь к горячему лбу Главы: — Поспи ещё немного. — Не хочу. — Мне что-нибудь сделать, чтоб ты удостоверился в моей подлинности? — Да. Вопросов больше не возникает. Хуа Бинань растворяется на время поцелуя, остаются только его губы, Цзян Си не способен концентрироваться на большем. Хочется чувствовать картинку целиком, но сознание на мгновение оставляет его, падает обратно в сновидения, он отчаянно хватается за чужие плечи, Ханьлинь помогает ему выбраться, хоть и противоречит тем самому себе. Каждый раз ведётся на прихоти Главы, чего бы им обоим это ни стоило. Никогда излишне не спорит и потакает практически всем желаниям, хоть и для приличия оказывает сомнительное сопротивление. Если у Хуа Бинаня и были слабости, то лишь одна. И если раньше он мог оправдать это услужливостью, маскировкой, периодами просыпавшимся сочувствием, планом и чем-либо ещё, то теперь такой возможности не осталось. Цзян Си незримо всегда был его слабостью. Зная о могуществе Главы ордена Гуюэе, стоило уничтожить его одним из первых, как только вскрылась правда о личности старейшины Ханьлиня. Хуа Бинань никогда не спрашивал себя, почему этого не сделал. Универсальный ответ — излишние жертвы не нужны — не сработал ровно в тот момент, когда захотелось спасти Цзян Си. Теперь и задаваться такими вопросами казалось глупым занятием. Хуа Бинань не рождён был жестоким, бесчувственным. Не рождён был монстром, способным уничтожить один мир, а после — добраться и до другого. Его не учили ненавидеть, не учили презирать, только сострадать, понимать и чувствовать, только испытывать к людям он с годами этого всего не смог. И пребывал в уверенности, что человечество подобного не заслуживает. Все истории, которые рассказывала ему мама, все книги, все её действия, всё её проявление к нему и сестре заключалось в любви, в абсолютной, искренней и живой. Ненависть чем-то схожа со смертью. У ненависти есть логичное окончание. В отмщении или в смирении. И притом её превосходство над другими эмоциями столь высоко, что заглушает их, оттого и случается пустая, бессмысленная смерть, только не физическая, а духовная. Человек не видит ничего дальше ненависти, превращает своё существование в бесконечную череду навязчивых мыслей, скатывается в обсессию. А когда ненависть себя исчерпывает, дырой в груди остаётся неизгладимая пустота, ведь в ненависти виделась цель, в ней было стремление, она давала силы, даже когда их, казалось, неоткуда уже брать. Только жить в бесконечной ненависти не получалось. С её уходом исчезал и мимолётный, казавшийся столь важным и воодушевляющим смысл. Жизнь идёт бок о бок лишь с любовью, остальное человека неминуемо губит. Медленно или быстро, там уж как получится. Хуа Бинань не считал себя человеком. Так же, как не считала себя человеком Лао Мэйсю, да и все остальные прекрасные костяные бабочки. Существа, чьей любви оказался недостоин жестокий мир, выучились ненавидеть, ведь только так могли выжить. Смирение, что преследует всех умирающих людей, подобно по структуре с отчаянием. Но не тем, которое привычно считать за подлинное отчаяние, когда уже нет выхода и умирает надежда. Пока она ещё жива, нельзя сказать, что человек отчаялся: можно говорить, что ему больно, что он разрывается на части от гнёта судьбы, что теряет — теряет, а не потерял — каждую свою частичку, чувство за чувством, стремления и желания. И вот когда наконец они исчезают, когда стирается всё, ради чего стоило жить, — тогда наступает отчаяние. Отчаяние, в котором, по правде, нет страха — он растворился вслед за другими эмоциями, — нет злобы, нет ничего. Так изо дня в день смирение настигало Хуа Бинаня, неспособного испытать что-либо после сжигавшей его сердце ненависти. Потому он не боялся своей смерти. Потому жизнь его звучала, как отчёт. В глубине души он знал: он давно уже мёртв. Существует заблуждение, что умирают слабые люди. Но умирают смирившиеся, а погибают сильные. Слабые люди хватаются за жизнь больше всех. И каждая их слабость тому подтверждение. Всё, что влечёт их, одновременно подталкивает жить. Цзян Си и правда оказался единственной слабостью Хуа Бинаня. И тем самым его спасением.