Сердце демона тоже бьётся

Мгновения разрушения длились почти вечность, хаос захватывал сердце, сбивая ритм. А ведь как банально — один поцелуй, который и считать таковым нельзя. Цзян Си опускается на пол, укладывает бессознательное тело Хуа Бинаня на себя, сжимая его руками, почти не чувствующими, почти дрожащими. Знает, что не может выпустить и что сделать ничего не может. Только дышать размеренно и не очень, стараться восстановить ровный пульс, но он постоянно срывается на бег, да с каждым разом всё быстрее. Руки отпускают тело, Цзян Си поднимается на ноги. Делает круг. Ещё один. Обходит шкафы с книгами. Дышит. Через рот. Нет, не дышит — захлёбывается воздухом. Всё фальшь. Конечно, абсолютно всё — ложь. Одна большая, продуманная… и его чувства тоже. Они обязательно окажутся обманом. Должны оказаться. Шаги стрелами вонзаются в пол. Ещё круг. Остановка. Взгляд впивается в тело внимательно, но растерянно, ищет что-то и не знает, чего найти не получается. Пальцы бьются о ближайший шкаф, скребут надрывно — долгое непрерывное движение сбивается, они проскальзывают по дереву на краткое мгновение, после лишь с новым рвением, да так, что белеют кончики, давят, стараясь оставить борозды. Хочется шкаф опрокинуть — давят сильнее, останавливаются. Больно. А ему — Цзян Си продолжает сверлить взглядом тело, — _Ему_ больно не было? Рука отпускает шкаф, сжимается в кулак и с размаху бьёт. Громко. И больно. Но могло быть больнее. Библиотека, книги, шкафы… каким же всё кажется бессмысленным. Вся жизнь, в особенности с момента появления Хуа Бинаня. Цзян Си был слеп всю свою жизнь. А что видел теперь? Демона, которого не может убить. Демона, которого… что? Пожалел? И поцеловал. Это не жалость, Цзян Си, это не она. Это не сочувствие. Уж тем более не презрение и не ненависть, которые он должен испытывать. Как можно любить и ненавидеть одновременно? Он не этого хотел, не к этому стремился. Но стоял, как камень, и чувствовал, как сердце трескается, но не от боли, а от уродливого восторга — осознания, что он полюбил. Уничтожающее чувство. Горько-сладкое. Душаще-освобождающее. Желанно-тошнотворное до той степени, что тело его делилось надвое: одно, как вкопанное, продолжало стоять, а второе, разрываясь, падало, рыдало, выло в голос, ползло, еле контролируя конечности, и почти не дышало, и всё то в направлении Хуа Бинаня. И руки тянуло, и трогало ими же другое тело, тело демона, которого бы в клочья изорвать, да нет сил никаких. Цзян Си сжал одежды на груди, зная, что никак не сможет вырвать из неё сердце. А как хотелось — невообразимо. Только оно не переставало биться, стараясь оборвать своим ритмом все вены и артерии, раздробить кости и сгореть в этом бешеном танце. Не получится. Библиотечные шкафы вдруг выгнулись так, что с них должны были попадать книги, да не попадали. От странного, невообразимого испуга Цзян Си схватил несколько книг с полок и вместе с ними стёк на пол. Быстро оглянувшись по сторонам, он замечал лишь, как библиотека дышит, стягивается и растягивается. Пальцы снова сжались, только теперь меж страниц, смяли их и раскрыли одну из схваченных книг посередине. Корешок медленно разошёлся. Древнее писание разорвали напополам — стало чуть легче. С новым вздохом, проходящим волной по помещению, из книги вырвали несколько страниц, иероглифы отделялись друг от друга трещинами, шедшими по листам вслед за движениями пальцев. Какова их ценность для слепого человека? Как они помогли? Сколько человек видело их за сотни лет существования в этой библиотеке? Бесполезные и бессмысленные письма. Где-то кто-то когда-то их написал. И они оказались пустыми, не наполненными ни одним словом, что по-настоящему пригодилось бы. Одно за другим Цзян Си уничтожал состояния. Вещи, что стоили целое состояние. Сердце успокаивалось, и даже дышать становилось легче, но книг не хватило. Он завёл руку, погружая её вглубь одной из ближайших полок, сгрёб себе ещё нескольких жертв. Листы разлетались по полу, отделялись от корешков, изничтожались как можно более жестоко. Что то были за книги, Цзян Си даже не смотрел. Ему неинтересно. Для него вся библиотека, ранее казавшаяся бесценной, потеряла всякое применение. Будь то полезные или давно уже потерявшие свой потенциал во времени — всё не имело смысла. Когда не оказалось более книг, до которых можно дотянуться, Цзян Си попытался столкнуть шкаф, а когда и это не вышло — поднялся и попытался вновь. Деревянное строение неведомой длины, уходившее вверх куда дальше, чем можно увидеть, не поддавалось, как ни старайся. Цзян Си ударял по нему снова и снова, толкал, упирался в надежде сдвинуть, да ничего не получалось; тогда он стал сбрасывать книги. Все, без разбору, даже не удосуживаясь их разрывать, лишь откидывал как можно дальше, а лучше — если попадал в другие шкафы или стены, чтоб как можно громче. Полки стремительно пустели, а шкаф никак не сдвигался. Голову прострелило шальной мыслью — сжечь бы его, да так, чтоб со всеми книгами, оставшимися на верхах. Но сжигать нельзя: несколько десятков книг ещё ладно, а целый шкаф… да и кто знал, получится ли остановить пожар, пока пламя не охватит и не проглотит всю библиотеку. Никакому пожару не разрешили быть остатками остывающего разума, но на другое действие их уже не хватило. Вышло бы отыскать такое в истории мира совершенствующихся, чтоб деревянный книжный шкаф кто мечом подпиливал? Да даже не подпиливал — выстругивал из него щепки, будто топором, ударяя под разными углами. Лезвие разрезало воздух и врезалось, дальше не шло, полосовало лишь, больше страдая самостоятельно, чем принося вред непобедимому врагу. Не справиться с книжным шкафом — вот абсолютное отчаяние. Цзян Си так сконцентрировался на желании опрокинуть деревянного великана, что совсем вышел из ума от злости. Ведь как это, неужели он не способен просто взять и повалить предмет мебели? Меч чиркал только лишь по дереву, оставляя следы не то чтобы видимые, но на ощупь явные. Этим удалось мебель испортить с эстетической стороны, но ни повредить, ни тем более подкосить и уронить так и не вышло прежде, чем схлынула волна гнева. Цзян Си обессиленно уселся на пол, тупо оглядел великана и уставился в скрещённые ноги. Хуа Бинань лежал по другую сторону — шкаф нельзя ронять на него, что очевидно, поэтому подбить опору старались с противоположной стороны. Сил подняться у Цзян Си нет, но тело независимо от него всё же встаёт обратно на ноги и спешит обойти преграду, да напоследок бьёт по ней ногой на углу. Шкаф ухнул, неестественно затрещал, сверху облаком опустилась пыль, великан следом за ней накренился и пошёл чуть боком вниз. Цзян Си осознал, что задача его, о которой он уже успел пожалеть, выполнена. Он бросился к Хуа Бинаню, понятия не имея, что будет, когда один шкаф врежется в другой. Прежде чем демона успели поднять с пола, прозвучал звук удара волной, сравнимой с разве что землетрясением, разнёсся по помещению и ничем не сопроводился, кроме второго облака пыли, от которого, как и от первого, скрылись под барьером. Цзян Си с облегчением выдохнул, не смея оторвать стыдливый взгляд от учинённого беспорядка. Шкаф повален, пол устилают разобранные на отдельные страницы книги. Хаос, да и только. Без последствий всё же не обходится: тело, что Цзян Си уже успел прижать к себе покрепче, вздрагивает и открывает глаза, встречаясь с перепуганным и до сих пор полным стыда и сожаления взглядом самого Цзян Си. Хуа Бинань обессиленно что-то шепчет, совсем неслышимо, а после шипит уже громче, видимо, от боли. Цзян Си опускает его на пол поближе к стоячему шкафу, помогает сесть, с жгучей досадой замечает в каждом чужом движении толику неуверенности и недоверия. А чего он, собственно, ещё ожидал? И ведь не отходит, не разрывает прикосновений, хоть поддерживать сидящего не требуется — не отпускает его рук. Только взгляд уводит в сторону, оглядываясь и прослеживая, куда именно смотрит сам Хуа Бинань. Вариантов не особо много. Картина огромного наклонившегося шкафа, опёршегося на следующий и по неведомым причинам не уронившего его за собой, — уникальна и тем самым безобразна. Часто необъяснимые вещи предстают куда более уродливыми, чем есть на самом деле. Но, вопреки всем ожиданиям, Хуа Бинань, с удивлением и интересом разглядывающий разруху вокруг, задаёт совершенно неожиданный вопрос: — Мне показалось или ты… поцеловал меня? Цзян Си, не готовый к такому началу разговора, только нервно сглатывает и хмурится: — Прости… не за поцелуй… но и за него тоже. — Значит, не показалось… Давай в следующий раз, когда решишь меня поцеловать, ты не будешь устраивать прелюдии в виде избиения до полусмерти? — У тебя сил шутить хватает? И что значит «…в следующий раз»? — Определись уже… убить меня хочешь или… — Определился. Не сговариваясь, они перестали смотреть на шкаф, посмотрели друг на друга и встретились взглядами. Хуа Бинань медленно поднял брови, задавая немой и вполне очевидный вопрос. — Не убить, — ответил Цзян Си и увёл взгляд в сторону. — Тогда что? — Ну вот то, что ты не договорил… — пробурчал себе под нос Цзян Си, ещё и нахмурившись, чем вызвал у собеседника тихий смешок. — Не дослушал и сам не озвучишь? Цзян Си не ответил. Хуа Бинань вздохнул, закрыл глаза и одной рукой — другую он не чувствовал — притянул того к себе. Поцелуй получился ещё хуже, чем в первый раз, когда теперешний инициатор был без сознания. По крайней мере, первые секунды, пока Цзян Си, ошеломлённый и сбитый с толку слишком уж стремительной переменой как происходящего, так и собственных чувств, совершенно никак не отвечал, да и вовсе застыл с распахнутыми от удивления глазами. Хуа Бинань не смутился, либо же не подал виду, только продолжал целовать недвижимые губы, будто так и надо, словно не поцелуй то, а целенаправленное исцеловывание: он прошёлся медленными нежными прикосновениями по нижней и верхней губе, поцеловал в один их уголок, в другой, по краям, посередине; мог бы и всё лицо исцеловать, но отчаянно жаждал, чтоб ему ответили. Цзян Си успел сдаться, закрыл глаза, но двигаться не решался — боялся спугнуть, всё спугнуть: и Бинаня, и каждое трепещущее внутри чувство, и само мгновение — открыть глаза и ничего перед собой не увидеть. Только когда его окликнули шёпотом, отстранившись незначительно, но достаточно, чтоб заставить потянуться вперёд в поиске потерянного ощущения, тогда он, наконец, и ответил. Поцелуй, на третий раз уже случившийся по-настоящему, как они оба думали — таким должен быть настоящий, пролетел незаметно, оставляя за собой тонкий привкус недосказанности. Оба чего-то боялись: кто спугнуть, кто ошибиться… но искренне посчитали поцелуй настоящим, даже со всей его недосказанностью, краткостью и неуверенностью. Пару мгновений им ещё потребовалось, чтоб вспомнить, где они и кто вообще такие. Цзян Си приоткрыл глаза, не стыдясь уже смотреть перед собой — ему этого больше всего и хотелось. Хуа Бинань взглянул на него следом, слабо улыбнулся и покачал головой: — Молчи. — Совсем молчать? — Совсем. Цзян Си не удивился, что по его лицу сразу прочитали желание о чём-то спросить, но молчать он всё-таки не смог. — Мне кажется, я… влюблён в тебя. Хуа Бинань ожидал услышать что угодно, но не это. Не так открыто и уже тем более не от Уважаемого Главы Цзян, отрицавшего любовь во всех её проявлениях, не говоря уж о самом прямом. Не найдясь, что ему ответить, он отшутился: — Кажется так же, как мне показалось, что ты меня поцеловал? Цзян Си еле заметно кивнул и замолчал.