Сердце демона тоже бьётся

Они молчали, не задавали вопросов — не смели заговорить, даже не смотрели в глаза друг другу, только думали каждый о своём. Библиотека онемела в этой тишине, странный мягкий свет плыл по одеждам, делая вещи не совсем реальными, превращая происходящее в подобие книжной иллюстрации, неподвижность героев которой лишь сильнее делала их похожими на неживую картинку. Они только медленно водили взглядами по полкам павшего шкафа, иногда срывались друг на друга, проходились взглядами, как мазками, по отдельным кусочкам будто нарисованных фигур. В затуманенном чувствами разуме не осталось места тем планам, тем задачам и целям, за которыми они шли в библиотеку изначально. Хуа Бинаню не хотелось прерывать момент и издавать какие-либо звуки, он тихо наслаждался, упивался мгновением, спокойствием, внезапно накрывшим обоих. Послевкусие от поцелуя ещё осталось на губах, отзываясь неожиданным смущением. Хуа Бинань и не думал, что может испытывать подобные эмоции, тем более от такого, казалось бы, практически невинного жеста. Реальность его собственных чувств была не меньше подобна иллюстрации, но в них он перестал сомневаться. Нежное беспокойство о Цзян Си он заметил за собой давно, как и желание постоянно находиться рядом. Всё то успешно скидывалось, забывалось в череде событий и бесконечном списке дел. Да и разве это ненормально — волноваться о больных? Так или иначе, случая подумать и разобраться в истинных причинах поступков и желаний не представлялось. А когда Цзян Си поцеловал Хуа Бинаня, хоть то и произошло за мгновение, как последний совершенно потерял сознание, всё встало на свои места, прояснило и причины, и эмоции, и желания. Хуа Бинань даже успел подумать, что лучшего конца для него быть не могло. Сердце сумело воспылать мгновенно, переполнилось всем неосознанным, дальше требовалось лишь идти у него на поводу, не сопротивляться и делать, что хочется. И Хуа Бинань с радостью забылся, подался порывам и подсознательному влечению. Впервые в жизни не задумавшись ни на секунду ни о последствиях, ни о смысле действий. Ему захотелось снова окунуться в то чувство, когда его целовал Цзян Си, и он позволил себе это. И позволил бы ещё тысячи раз, если бы не смущение. Вряд ли его вызвал сам поцелуй, скорее, услышанное признание, на которое Хуа Бинань так и не ответил, как следовало бы. И чем дольше он молчал, тем дольше это смущение жгло: изнутри, снаружи, покрывая щёки, кончики ушей, спускаясь по шее вниз… Цзян Си, соблюдая чужие не озвученные правила, молчал и сгорал от тех же чувств, только для него значимость Ханьлиня была ясна давно, а вот о том, когда она перетекла во влюблённость, он решил не задумываться. Да и кому оно нужно — знать, как именно и почему зародилось столь разрушающее чувство? Пусть он лучше сгорит в этих ощущениях, но не вернётся никогда в миг осознания. Неподвижность Хуа Бинаня заставляла Цзян Си внутренне изнывать, он сражался с подступавшими мыслями, оккупировавшими все входы и выходы из головы, нужно было срочно спрятаться от них и не дать пасть обороне, иначе Уважаемый Глава Цзян рисковал пасть в руки демона, разразиться словами любви и извинений, а что ещё хуже — в заключение тирады разрыдаться от скопившихся чувств, вины за боль и желания уничтожить всех, кто ещё когда-либо смел причинить её Хуа Бинаню. Только сейчас Цзян Си требовалось, чтоб его самого защитили, собрали хаос в одну цельную картинку и снова, как в детстве, указали, где белое, а где чёрное, рассказали, что такое эта любовь, которая разрывала его сердце и заставляла кровоточить чувствами, укрыли и спрятали, одаряя искренним и безвозмездным теплом. Цзян Си практически не помнил ничего из раннего детства, но знал, что это позабытое ласковое ощущение прямо сейчас находится в далёкой близости — протянешь руку и коснёшься, только вот не хватает смелости. Он хотел этого, тянулся всей душой вперёд, но не решался, его тело снова разрывалось между желаемым и возможным: возможное замерло безнадёжно и выжидающе, сохраняло миг, принадлежавший им одним, такой тонкий, практически прозрачный миг, когда чувства становились ощутимее объектов; желаемое же было совершенно иным — оно тенью тихо выло где-то внутри, скулило умоляюще, требовательно и отчаянно, невыразимо, билось в страхе меж опасных мыслей и старалось вырваться, но Цзян Си не шевелился. Хуа Бинань мог почувствовать чужое желание, даже не задумываясь об этом, даже не смотря на Цзян Си. Оно искрилось в воздухе, наполняя пространство тяжестью невысказанного и несделанного. И нельзя даже подумать, что Хуа Бинаню не хотелось того же, но Цзян Си не решался приблизиться, а значит, пока ему это и не столь требовалось. Можно ещё подождать, ещё подумать и сойтись в прикосновениях лишь тогда, когда оба будут готовы. Времени у них достаточно. Хуа Бинань выдохнул чуть громче, чем обычно, и посмотрел наконец в глаза, что вызывали в нём столько трепета, приторно и тягуче мгновенно накрывшего с головой. Не сдержавшись, он улыбнулся, а когда взгляды встретились, сложно уже было оторваться и смотреть на что-то другое. В библиотеке любой шум, даже самый незначительный, вроде прозвучавшего вздоха или тихого шуршания одежд, превращался в медленно разлетающийся и множащийся гул, вздымавшийся под потолок и томной дымкой опускавшийся вниз. Более громкие звуки отражались от стен, их не останавливали даже книжные шкафы, они разлетались, отталкиваясь от любой преграды, и звучали мириадами, будто рассыпающиеся по небу, звенящие эхом звёзды. Любое слово разлетелось бы слишком громко, ослепляюще замерцало и затухло, но успело бы нарушить благостную тишину, сладкую и завораживающую. Неприкосновенную. Казалось, если рухнет эта тишина, произойдёт необратимое: иллюстрация станет реальностью, вернёт двух влюблённых в мир, где за стенами их чувств, ненадолго отгородивших их от всего сущего, бурлит и продолжается жизнь, там есть незаконченные дела, требующие внимания. И нельзя будет вот так сидеть, неотрывно глядя друг на друга. Время сдвинется с места, неумолимо сорвётся на бег, картинка отомрёт, окажется, что куда-то вновь нужно торопиться. Они могли бы двинуться, но это обрекало их на те же последствия, жестокие и необратимые. Нельзя разрушать создавшуюся атмосферу нереальности. Они не разрешали этого ни себе, ни друг другу, не сговариваясь и не подавая ни малейшего знака, но притяжение с каждой секундой только возрастало. Какие в мире существуют способы остановить время? Совершенно никаких. Время существует независимо от людей, его течение неподвластно ни одной силе, даже запретным техникам оно на самом деле не подчинялось. Разрыв времени и пространства оказался лишь обманом, никто не перемещался назад во времени и уж тем более вперёд, открывался только проход в другую реальность, чужую, где существовали всё те же люди, но с иной судьбой, а может, и почти той же, но нарушенной этим разрывом. События неизменны, как и течение времени. Случившегося не вернуть, не исправить, можно разве что только забыть. И раз уж на ситуацию никак нельзя повлиять, остаётся принять её и пойти на меры крайние, не столь очевидные, — обмануть, но не время, а самих себя. Хуа Бинань, всё улыбаясь, ловит эту мысль и протягивает руку, чтоб в свою очередь поймать и Цзян Си, захватить его с собой в омут этой лжи в последний раз. Теперь они оба будут знать правду, но забудут о ней, забудут, чтоб время их не тревожило, чтоб весь мир остался позади и подождал. Подождал, пока они изопьют миг до дна. Прикосновение тонкое, всё такое же сказочное, бесконечно далёкое от реальности. Хуа Бинань льнёт к Цзян Си, позволяя чужим желаниям соединиться с возможностями, слиться, и они неразрывно тонут в близости, в самом её нежном проявлении. Каждое касание — новое откровение, что невозможно выразить никакими словами. Хуа Бинань пальцами одной руки скользит кругами по чужому телу, окутывает следами от прикосновений, будто прожигая одежду, остаётся на коже туманным тёплым воспоминанием, которое Цзян Си не собирается отпускать. Вспыхивает ощущение, что его в одно мгновение касаются везде и всюду. Сам Цзян Си тянется к раненой руке Ханьлиня, укладывает её к себе на грудь и прижимает, чувствуя, как подрагивают холодные пальцы. — Больно? — тишину разрезает еле слышимый шёпот. — Нет, — такой же шёпот. Их голоса почти неразличимы, столь слабо они говорят, стараясь не выпускать лишних звуков дальше ушей собеседника, не давать им разойтись по библиотеке и развеяться, впитавшись в пыль и книги. Их слова предназначены только им самим, без возможности ускользнуть и достаться кому-то или чему-то другому, они не канут в вечность и нигде не останутся, только в памяти этих двоих, где голоса из шёпота превращаются в мелодию, прекраснее которой, они знают, не сыскать. Цзян Си лишь на мгновение замирает, Хуа Бинань щурится довольно и столь умиротворённо, что ему верят, а затем перекладывают его руку на своё плечо, касаются уже лица слегка боязливо, заворожённо, страшась то ли повредить, то ли рассеять, как иллюзию. Через пару мгновений Цзян Си, наконец набравшись достаточно смелости и убедившись, что никто не собирается растворяться, касается увереннее, проводит по линии подбородка, скулам, большим пальцем — от переносицы в сторону щеки, не давит — почти щекочет легко, чувствуя каждое природное изменение рельефа лица, будто разглаживая микроскопические неточности глиняной статуи, и так уже абсолютно идеальной. Касается расслабившихся губ, замирает, чувствует, как они растягиваются в улыбке, утыкается пальцем во впадинку — уголок рта. Убирает руку и целует, отстраняется, целует снова, глубоко вдыхает и падает головой на чужую грудь, соскальзывает по ней, укладывается на коленях и на выдохе тихо шепчет: — Твой запах сводит меня с ума… Хуа Бинань усмехается в ответ, укладывая руку на макушку то ли жалующегося, то ли восхищающегося мужчины: — Не очень-то ты похож на сумасшедшего. — Разве? Мне выдыхать не хочется… — Нельзя так. — Нельзя. А мне не хочется. Только вдыхать. Хуа Бинань замолкает, прикрывая глаза и вплетая пальцы в волосы Цзян Си, расправляет их, зарывается в волны локонов, выныривает из них кончиками пальцев и утопает вновь. Он тоже по-своему сходит с ума. Ему хочется трогать каждую прядь, делить её на мелкие, ощущать отдельные волоски, пройтись пальцами по всей их длине, ни одну не пропустив, и раз уж Цзян Си так нравится запах, то остаться им на них. Сумасшествие оказывается практически невыносимым. Им обоим жадно хочется того, на что они физически не способны: слиться, скрыть в себе или, наоборот, забраться под самую кожу, пустить голос по венам, заменить запахом кислород, делать вещи, с жизнью и реальностью никак не совместимые. — Ты разозлишься, если я ещё раз задам тот вопрос? — Хуа Бинань в своём безумии стремится к ещё одной вещи, несовместимой с реальностью, завершающей длинный список невыполнимых желаний. — Какой? — Цзян Си оплетает руками чужую талию и поворачивает голову, чтоб смотреть наверх, ища ответного взгляда. — Что бы ты сделал, оказавшись на моём месте? — Хуа Бинань дарит ему этот взгляд, только не совсем такой, какого от него хотели, в глубинах нежности отзывается печаль. И Цзян Си обнимает крепче. — Я бы не вернулся в орден… но не смей сбежать. — Не сбегу… но я не об этом. И тогда не об этом говорил. — А о чём? — Представь, что люди оказались бы в такой ситуации, как мы… Среди демонов, когда опасность не просто на каждом шагу, а вокруг, везде. Когда страх становится неотъемлемой частью вашего существования… С каждым словом глаза Хуа Бинаня всё сильнее гаснут. Цзян Си обеспокоенно поднимается с его колен и притягивает к себе, заключает в полноценные объятия, укладывая головой к себе на грудь и чувствуя, как Ханьлинь сжимается, блёкло вздрагивая. — Я бы защищал людей… — после недолгих раздумий звучит самый нейтральный ответ, какой только получается отыскать. — Убивая демонов? — Хуа Бинань не сдаётся. — Если бы они нападали… — И скольких бы ты убил? Повисает пауза, после которой Цзян Си тихо усмехается. — Это дар с рождения? — Что? — Путать мысли и зубы заговаривать — это у тебя от рождения? Хуа Бинань выпутывается из объятий и смотрит явно оскорблённо и практически грозно: — А у тебя, видимо, с темы съезжать… — Ханьлинь, я не смогу сказать тебе того, что ты хочешь слышать… Зачем ты пытаешь изменить мою точку зрения? Я и так не представляю, что мне делать… а ты хочешь, чтоб я принял всё, что ты сотворил? — Не нужно ничего принимать… я хочу, чтоб ты просто понял меня. Возможно, я не заслуживаю, но, пожалуйста, попытайся хотя бы один раз… Если это окажется так сложно, я не стану настаивать, но, Цзян Си, пожалуйста… — Я не смогу тебя понять, — Цзян Си покачал головой и, опережая любое движение собеседника, сжал его плечи, — потому что никогда не был на твоём месте. И на самом деле никогда не смогу всего этого прочувствовать… Я знаю, что тебе было больно и страшно. Мне тоже… и самым страшным среди той череды событий почему-то был момент, когда ты меня предал… и у меня нет никакого решения. Я не знаю, что можно было бы сделать. Но всё уже произошло… Я не могу утверждать, но, наверное, будь я на твоём месте, я поступил бы точно так же… Наверное, это одна из причин, по которой терять тебя было так больно. И по которой я так долго медлил, когда вспомнил всё. Я хотел, чтоб меня переубедили. Где-то в глубине души я всегда знал, что ты человечнее многих людей… просто случилось так… и ничего уже нельзя было изменить. И я злился на себя. Не просто потому что упустил из вида весь твой обман… а потому что, наверное, мог помочь. И не помог. — Твоей вины нет… Если ты полагаешь, что я никогда не пытался придумать мирный способ всё решить… — Я думаю, что ты пытался. Но это не мешает мне винить себя. — Это ведь глупо… всё, что ты бы сделал, абсолютно всё было бы просто временным решением… А потом… потом, когда не было бы ни меня, ни тебя… — Да, я понимаю. Хуа Бинань опустил голову и зажмурился — эти слова выбили из него весь воздух и заставили расчувствоваться куда больше, чем признание в любви, даже прозвучав не в том контексте, что ему хотелось. Но эмоции уже были на пределе. А сдерживать слёзы почему-то с каждым днём становилось всё сложнее. — И тебя я тоже понимаю, — договорил Цзян Си, до которого только дошло, что именно от него требовалось, — не совсем так, как ты того хочешь, но я понимаю тебя. Понимаю, что у тебя не было выбора. Наверное, я и правда сошёл с ума… но я понимаю тебя. И… И Хуа Бинань всё-таки заплакал, инстинктивно подался вперёд, вырвался из сжимавших его рук и уткнулся в чужое плечо, чтоб хоть как-то скрыть факт слёз. Цзян Си не хватило сил договорить. Он только и смог, что снова обнять Ханьлиня. Библиотека погрузилась обратно в тишину, периодами резко разрезаемую прерывистыми всхлипами, которые блекли и вскоре вовсе затихли. Голос Хуа Бинаня, даже слабый и надломленный, пролился внеземной мелодией, излечивая и заполняя каждую трещину на сердце Цзян Си, оставленную там золотыми слезами. Хуа Бинань лишь сказал то, что уже какое-то время должен был произнести, но теперь будучи абсолютно уверенным в этих словах: — Я тоже… люблю тебя.