Сердце демона тоже бьётся

Цзян Си не было. Хуа Бинаню захотелось упасть и закричать. Вдох застыл на губах, тело вмиг слишком уж потяжелело, руки повисли. Ничего уже не было. Всё исчезло, надежды рухнули, мысли растаяли, оставалось только собственное обессилевшее тело, как последняя страница книги, когда пальцы неуверенно цепляют бумагу и ты уже точно знаешь, что произойдёт в конце, но медлишь, растягиваешь строки. Не хочется дочитывать. Лучше бы его убили. Умирать не так страшно. Хуа Бинань всегда считал, что он один, но теперь одиночество стало ощутимо, как никогда раньше. Ему предоставили выбор, который незаметно преследовал его всю жизнь. Можно было покончить с собой или в муках дожидаться, когда смерть настигнет и так ослабевшее тело. Наверное, он это заслужил. Заслужил участь остаться не услышанным. Его не выслушали, не спросили, ему ничего не сделали. С одной стороны, это своеобразный акт милосердия. Чего ещё стоило ожидать? Прощения? Смешно. Но хотелось плакать. Хуа Бинань не смел и подумать, что Цзян Си когда-то по-настоящему поймёт его, тем более, что этот гордый и твёрдый в собственном понимании морали и правильности человек примет то, ради чего Хуа Бинань каждый день жертвовал собой. Только когда всё обернулось так, когда его бросили в бездну собственных размышлений, оказалось: не все мысли подвластны контролю. А тем более невозможно проконтролировать, на что так отчаянно надеешься. Они всегда стояли на разных берегах; даже когда находились рядом, всё равно между ними оказывалась пропасть. И Цзян Си сумел столкнуть Хуа Бинаня вниз. Одним лёгким движением подверг долгому, сравнимому разве что с бесконечностью падению. Хотя, с другой стороны, никто никогда не давал ни шанса устоять на земле — всё тянуло вниз, сама жизнь подталкивала сделать этот шаг. Или он падал изначально? С самого рождения и по сей день? А теперь, наконец, упал. Приземление не было мягким. Внизу, в самой темноте, прятались скалы. Темнота предала. Хуа Бинань сам себя предал. Он выбирал не себя, и вот чем всё кончилось. Когда изнутри сочилась жажда чужого принятия, его просто оставили. Без гнева и злости, без сожалений и грусти, без единого слова. Так, будто это совершенно ничего не значило. Будто это не имело смысла. Жизнь рухнула старой прогнившей крышей прямо на голову. Цель не оправдала средств. Может, это даже к лучшему? В глазах Цзян Си не будет разочарования, горечи, ненависти и всех других таких отвратительных эмоций, которые Хуа Бинань наверняка уже никогда бы не вынес. Ему бы просто не хватило сил. Так бывает, спустя много прожитых лет становишься мягче. Когда существование обретает ровный поток тихой рекой сквозь поле. Жизнь Хуа Бинаня ни в один из периодов нельзя назвать спокойной, но с каждым из последних протекающих в Гуюэе дней он всё проще относился к происходящему. Легче не стало, местами даже сложнее, только вот что-то изменилось. Ход мыслей то был или отношение ко всему в целом — эмоции отличались в корне своём. Зачем-то его сердцу требовалось то спокойствие, которое изредка проскальзывало между шумом и хаосом жизни. От всего ведь когда-то устаёшь. Хуа Бинань устал немо следовать чему-то, чего невозможно достичь. И если он сейчас не вдохнёт, всё явно кончится. Если не пошевелится, если воздух не наполнит лёгкие, если тело, находящееся на грани немощности, упадёт и больше не поднимется, то смерть наступит быстрее. Хватит ли ему воли не дышать? Тело отключится и непроизвольно сделает вдох. И всё же погибать куда проще, чем жить. Хуа Бинань через силу делает вдох, и лёгкие обжигает. Шум в ушах рябит и прерывается, будто видимый и осязаемый, хочется зацепиться за край и вытянуть его, протащив через всю голову. Хуа Бинань отчётливо чувствует, где именно концентрируется звук, откуда исходит, но вот чем прерывается — нет. Он открывает и так открытые глаза. Тёплые отсветы плывут по полу и плавят деревянные книжные шкафы, верх которых утопает в холодной тьме, а низ — в красных и оранжевых пятнах, переливающихся меж структуры досок. Перед глазами тухнут маленькие белые точки. Двери за спиной, Хуа Бинань не поворачивался к ним, просто представил, что делает это. Просто представил и столкнул себя в пропасть самостоятельно. Цзян Си стоит в нескольких шагах, он успел обогнать Хуа Бинаня, а затем остановился, когда понял, что за ним не следуют. И теперь тупо смотрел через демона, будто тот был прозрачным. Будто того не существовало. — Ты идёшь? — Да, — выдавил из себя Хуа Бинань. Они углубились в библиотеку. Ничего не происходило, совершенно ничего. Размеренными шагами двое мужчин всё удалялись от входа. Периодически Цзян Си останавливался, а сердце Хуа Бинаня пропускало удар. Но Глава лишь всматривался в корешки книг и выцарапанные на полках надписи, а затем двигался дальше. Никто не подавал голоса до тех пор, пока Цзян Си наконец не наткнулся на знакомые ему свитки. — Ты уверен, что здесь есть то, что нам поможет? — Хуа Бинань принял свиток, который ему протянули, не обернувшись. — Нет. — Что мы вообще ищем? Что-то похожее на тот обнаруженный кусочек? Вам с Мэй Ханьсюэ удалось открыть ещё часть?.. — Нет. — Цзян Си взял с полок ещё один свиток и вновь отдал его Хуа Бинаню. — Значит, мы даже не знаем, что ищем? Ответа не последовало, но на этот раз Цзян Си всё же обернулся и посмотрел прямо в глаза Хуа Бинаня. Лицо Главы практически ничего не выражало, кроме тягучей неизмеримой усталости. Хуа Бинань отложил свитки на полку рядом с собой, потеснив ими другие, и на выдохе сказал: — Просто убей меня, зачем делать вид, что мы что-то ищем. Цзян Си еле заметно прищурился, но ничего не произнёс. — У тебя всё на лице написано… Ханьсюэ рассказал? — Ты заплакал во сне. — Как просто… и банально… — Хуа Бинань нервно усмехнулся, опуская взгляд. — И что дальше? — Зачем ты вернулся? — Меньше всего я ожидал этого вопроса от тебя. — Я не поверю, что ты решил по доброте душевной жизнь мне спасти… — Тогда мне нечего тебе сказать. Цзян Си шагнул вперёд, злость брала над ним верх: — Что ты задумал? Зачем вернулся? Что тебе нужно от меня и моего ордена?! — Ничего! — Хуа Бинань практически крикнул, не выдерживая, поднял глаза и встретился с чужим взглядом. Та встреча больше походит на удар двух клинков. Холодный металл обоих звенит жутко громко, пугающе. Но они не разошлись, сцепились, будто два зверя, не уступающих друг другу ни в силе, ни в упорстве. — Это ложь. — Ты же говорил, что видишь, когда я вру, сам посуди: сейчас я говорю правду. Цзян Си поджал губы и повёл на мгновение головой в сторону — его клинок отстранился, чтоб нанести следующий удар. — Я ошибался, — казалось бы, это те слова, которые должны смирять напряжение, — я ошибался в тебе. Во всём. Я ошибался в том, что знаю тебя. В том, что ты мне предан. В том, что я могу тебе доверять. Веры тебе нет. И лучше не испытывай моё терпение. — Я говорю правду. Сейчас — правду. Я ничего не замышлял, не было никакого плана… точнее, был. Один. Как не сдохнуть, пока ты не выздоровеешь… но… Ты здоров. Почти здоров… но дальше ты уже справишься без меня. — Хватит. Хватит врать. Тебе самому не мерзко? Впутать столько людей… врать всем. Всем. Убить стольких… а дети… чем они это заслужили? Зачем было всё это, в поле, до него? — Это не моих рук дело… — А чьих? — Откуда мне знать… я хотел помочь. — Помочь?! Кому? Себе?! — Цзян Си… — Не смей произносить моё имя. Ты даже Ханьсюэ перетащил на свою сторону… только вот в этом ты просчитался. Они никогда не стали бы тебе помогать. Так боялись моей смерти, что играли по твоим правилам… — А как бы ты поступил на моём месте? Вопрос эхом отошёл от стен, прозвучал ещё несколько раз и растворился. — Что? Цзян Си подумал, что ослышался. Большей наглости ему никогда никто не говорил. — Что бы ты сделал, оказавшись на моём месте? Хуа Бинань имел в виду не то, что пришло в голову его собеседника. Совсем не то. Он говорил о ситуации в целом: о прекрасных костяных бабочках, о своей печальной с самого детства судьбе, о вечном бегстве в страхе, о множестве вещей, о которых, на деле, Цзян Си и не догадывался. Цзян Си подумал о другом. Проходит меньше секунды между тем, как в его глазах вспыхивает живая ярость, и он резким движением за ворот дёргает Хуа Бинаня в сторону, головой прикладывает о книжные полки. Шкаф даже не вздрагивает, а вот демон валится на пол, воздух выбит из его лёгких неожиданностью, перед глазами всё кружится, приходится их зажмурить. Боль подбирается, выстреливает не сразу, а лишь спустя несколько мгновений, нарастает. — На твоём месте… — Цзян Си наклоняется, чтоб приподнять теряющую сознание фигуру с пола, — бежал. Как можно дальше. Пока ноги не откажут. Следует второй удар. Череп явно треснет раньше, чем упадёт хоть одна из книг. Не стоило ничего спрашивать. Не стоило пытаться. Цзян Си взбешён. Пытка будет долгой. Хуа Бинань падает обратно на пол. Он не станет защищаться, мешать или убегать. Ожидаемый исход. Он даже не попытается что-либо ещё сказать. А зачем? Разум Цзян Си затмило злостью, до него не достучаться ни угрозами, ни мольбами. Даже если бы не желающая думать голова Хуа Бинаня сейчас выдала какую-нибудь мысль, хоть отдалённо похожую на гениальный злодейский план, чтоб рассказать Цзян Си то, чего он требует, слова бы просто растворились, не достигнув его ушей. Да и выдавить из себя хотя бы звук Хуа Бинань не мог. Дальше была только боль. Тупая, острая. Боль раздирающая и душащая. Боль внешняя. И боль внутренняя. Столько боли, на самом деле, не может существовать. Тем более одновременно. Никто не способен столько почувствовать, а уж вынести… и представить нельзя. Но Хуа Бинань впитывал вместе со своей и чужую. Не способный уже ни кричать, ни двигаться, он впитывал каждый вопль чужой боли. У восстановившегося Цзян Си хватило бы энергии, чтоб держать любое существо на грани смерти и пытать, не позволяя умереть. Хватило бы ровно настолько, чтоб сломать любого. Но Хуа Бинаню некуда было ломаться дальше. И через какое-то время до Цзян Си это дошло. Ярость его схлынула, оставляя за собой лишь липкое отвращение. Дошло и понимание, что ничего не добиться жестокостью. Вслед за ним шло спокойное, отрешённое опустошение. Ладонь Хуа Бинаня пронзило чем-то острым, вмиг ставшим до ужаса холодным, шипами вонзившимся в кожу и застывшим там. Демона потянуло наверх, ему пришлось подняться, хоть он и не чувствовал, что управляет конечностями, но боль упрямо тянула вверх. И только когда он замер на носочках, тянуть перестало. Цзян Си стоял меньше чем в чжане; Хуа Бинань неведомо как разомкнул глаза, чтоб это увидеть. — Советую не пытаться сдвинуть его, — человек, которого Хуа Бинань никогда не считал жестоким, практически ухмыльнулся, — иначе будет хуже. В руке было что-то, что зависло в воздухе и не давало упасть. Пренебрегая советом, Хуа Бинань потянул руку вниз, возможно, чтоб разорвать этим «чем-то» ладонь и наконец упасть. Стоять было невыносимо. Но вопреки его усилиям «что-то» только сильнее проникло вглубь руки, дробя кости и разрывая мышцы, поползло через запястье к локтю. Хуа Бинань сдался и замер. — Я же говорил. — Цзян Си тихо хмыкнул, наблюдая за этой нелепой и не увенчавшейся успехом последней попыткой… попыткой чего? Вырваться? Освободиться, сбежать? Закончить страдания? Не в этой жизни. В случае Хуа Бинаня — ни в какой. Цзян Си отошёл к полкам, вытер руки, забрал свитки и двинулся в сторону выхода. Медленно. Зная, что на него смотрят. Тень его мерцала из стороны в сторону. За многие посещения библиотеки он так и не понял, откуда там берётся свет, а разбираться с этим не хотел. Есть — хорошо. Нет — плохо. — Цзян Си… — неизвестно на какой силе воле прошептал Хуа Бинань, — сдержи обещание. Уходящий силуэт замер. Шаги должны были заглушить такой тихий и слабый голос, но в библиотеке все привычные вещи искажались. Странное то место. И странности захватили мысли Цзян Си мгновенно, как он услышал последнее, что способен был произнести Хуа Бинань. — Выживи. Цзян Си не мог сделать ни шагу. Он ведь хотел уйти, так? Какая ему вообще разница, что говорит демон перед смертью? У всех же есть право на последнее слово. Но почему именно это? Круговорот мыслей в бешеном беге заставил Цзян Си развернуться и пойти в обратном от выхода направлении. Хаос в голове не поддавался контролю и каким-либо объяснениям. Глаза Хуа Бинаня закрыты. Лёд медленно проползал сквозь его руку, принося, наверное, неимоверную боль. Цзян Си не знал. То, что шипом находилось в ладони Хуа Бинаня, представляло собой чистое порождение хаоса. Ярость — это хаос. Надежда — это хаос. Отчаяние — это хаос. Все человеческие эмоции в своём ярком проявлении — знамения хаоса. Уничтожающие, разрушающие, истребляющие душевное спокойствие, саму жизнь по своей сути. И лишь потому, что каждая эмоция, каждое чувство, каждая слабость, а ведь все они есть слабость, — всё это отражение человека. Его неотъемлемый хаос. Ведь без него люди не были бы людьми. Цзян Си позволяет разрушению достичь пика. Одного из самых сильных чувств, порождающих не просто хаос — бедствия. Чувство, что по своей мощи сравнимо лишь с ненавистью. Хаос его ярости разрушается, сдаётся под натиском, не выдерживает. Лёд не достаёт до сердца демона, растворяется, оставляя за собой лишь последствия разрушающей силы. Хуа Бинань падает в руки, способные его разрушить. Но разрушается не он. Разрушается Цзян Си, медленно, надломленно касаясь губами чужих губ, холодных, в отличие от его собственных. Отчаянно сжимает руки, оплетающие повисшее на них тело. Любовь — это тоже хаос.