Сердце демона тоже бьётся

Минуты за минутами проходят, медлят, оттягивают момент, уже предрешённый. Они погибнут. Неминуемо погибнут. Дождь пройдёт. Поле высохнет. А тел не найдут. Хуа Бинань знает наперёд, как именно всё будет, что скажут Старейшины остальным. «Мы боролись». «Мы очень хотели их спасти». «Мэй Ханьсюэ нас прогнал, он защищал нас до последнего, он хотел нас уберечь». «Эти прибывшие из дворца Тасюэ… они были такими самонадеянными и отважными. Откуда же нам было знать, что они не справятся?» Они придумают какую-нибудь красивую историю. Очень красивую, чтоб за душу брала, чтоб о ней слагали легенды в будущем. Как Мэй Ханьсюэ всех защитил, ну, почти всех… им придётся спасти несколько детей, когда дождь кончится. Они найдут выживших, уведут в безопасное место, откормят, отпоят, отогреют, а всем скажут, что дети бредят. Дети много чего увидят. Даже, может, уже увидели. Будут и рассказы о демонах, и о бушующей природе. Кто не уснёт, свалившись от усталости и ядов, те выживут. Их выведут. О них позаботятся. В ордене Гуюэе всегда почитали выживших, а до погибших… какое им до погибших дело? Не будет похорон, не будет церемоний, никто не поставит и палочки благовоний. Смерть здесь не любят. И мёртвых тоже. Во дворце Тасюэ да — вся снежная гора переоденется в белый, только хоронить им будет некого. Тел не найдут. Не специально. Так уж полем заведено. А потом… Потом умрёт Цзян Си. В честь него, конечно, похороны устроят. Линь Линьюй будет плакать. Остальные — праздновать. Хотя, может, дети тоже посочувствуют, но дети не знают, что такое смерть. Не видели, не понимают. Знают значение слова, может, даже как это происходит и множество причин — орден целителей всё-таки. Но что есть смерть на самом деле — не догадываются. Это приходит с возрастом — начинаешь видеть её чуть ли не во всём. Возраст же измеряется опытом. Хуа Бинань повзрослел в детстве. Такие, как он, поймут. Другие — нет. Цзян Си умрёт, и найдётся всего пара человек, которым и правда будет до этого дело. Старший Мэй Ханьсюэ падает. Младший оборачивается, на мгновение растеряв концентрацию. Уворачивается от атаки. Следующую — парирует. Хуа Бинань их не видит. Он знал, что произойдёт. И знал, что не может позволить этому случиться. Третья атака, земля стонет под весом второго близнеца. Дети разбегаются, не уходит только Си Линши. Следующей целью будет она. А после неё — Цзян Си. Только птиц уже не будет, не будет поля и дождя. Будут тревожные, жуткие сны, будут жар, боль. И никого не окажется рядом. Даже Ханьлиня. Умирать не так уж страшно. Даже спокойно. Тело медленно перестаёт что-либо чувствовать, мысли текут ровно, они больше не путаются и не обгоняют друг друга. Они — большая река через поле. Скоро и Хуа Бинань станет полем, его маленькой частью, он растворится, трава прорастёт сквозь его мышцы и кости, а земля впитает кровь. Природа неумолима, она всегда забирает своё. Он уже спасался от гибели много раз. Он готов встретиться со смертью лицом к лицу, улыбнуться ей — на прощание. Он сделал всё, что мог. И всё оказалось бессмысленным. Каждый его шаг, все жертвы и время. Время двух миров, двух жизней. До него не доносятся звуки цитры, играющей в последних попытках спастись. Дождь тушит всполохи пламени. Дождь всё тушит. Скоро затухнут их жизни. Хуа Бинань расплывается в улыбке. Он воображает происходящее, не видя и не слыша, представляет именно так, как и происходит на самом деле. Мысль льётся, дождь беспощадно хлещет. Сквозь весь орден проносится взгляд закрытых глаз, возвращается в домик Главы, преклоняется перед его кроватью. Цзян Си спит. Он ничего не знает. Вечером он придёт в себя, но никто не подаст ему еды и не заварит чай, на утро его не заставят пить отвар, он будет засыпать в одиночестве, ночь за ночью, мёрзнуть. И одним утром не проснётся. Это произойдёт неожиданно. Все ведь уверены, что ему становится лучше, значит, никто и пальцем не пошевелит. А Линь Линьюй, пару раз не заставший в домике Главы «Уважаемого Наставника Чу», не решится самостоятельно что-то делать. Будет ждать. Никто ведь не скажет ему, мол, неизвестный лекарь вместе с Мэй Ханьсюэ и его сопровождающим разрушили барьер во время экзамена и бросились спасать детей, а Старейшины заперли их там. И одним утром Цзян Си не проснётся. Ждать придётся недолго. Несколько дней без отваров повернут всё лечение вспять, усилия окажутся напрасными, а после уже ничего нельзя будет сделать. Хуа Бинань не мог позволить этому случиться. Но на что он способен? Взгляд его зависает над ровно дышащим Цзян Си. Всего несколько дней. Бесконечно много, чтоб успеть всё исправить. И так мало… что можно сделать за это время? Жизнь длинная, она делится на множество дней, они сменяют друг друга. Человек не ценит каждый день по отдельности, он выделяет особенные, какие-то важные. Каждый день он начинает ценить только перед смертью, когда взошедшее солнце кажется чудом, запахи любимых цветов — столь же прекрасными, как и в первый раз, все слова и действия незабываемы, любой разговор — гениален, вызубрен до мельчайшего звука. И всё вызывает улыбку. Когда чувствуешь смерть, когда готов к ней, она становится правильной, нужной. Ты благодарен ей за те последние мгновения, которые обретают новые краски. Благодарен ли Цзян Си? Он не знает, что умрёт. Начнёт догадываться. И никому не скажет. Он будет ждать Ханьлиня. А потом не проснётся. Для него не будет счастья. Цзян Си умрёт в одиночестве, в сером, холодном мире, полнящемся кошмарами. Хуа Бинань перестал улыбаться и приоткрыл глаза. Си Линши лежала рядом. Никто из них не знал, что сегодня — погибнут. Никто из них не был счастлив так, как должен. Только Хуа Бинань каждый свой день готовился к этому, только ему этот исход кажется правильным. Он сжимает пальцами мокрую землю, превратившуюся в грязь. Она проникает под ногти. Спокойствие застилается отвращением, не к грязи — к себе. Люди считают, что страшны те, кто может убить других. Они не правы. По-настоящему страшен лишь тот, кто способен уничтожить себя. Хуа Бинань сделал это дважды. Он думал, он не заслуживает смерти, не потому что достоин жить. В жизни он уже не нуждался. У него оставалось невыполненное дело, ему нельзя было умирать. Капли перестали разбиваться о землю. Дождь не закончился. Он застыл в воздухе, влага отпрянула от трав, ветер стих, поле поднялось. Птицы, встревоженные внезапной переменой, остановили свои нападки на полумёртвые тела, разлетаясь проверить, что происходит. Ценой жизни была смерть. Он обязательно умрёт. Когда-нибудь. Но не сейчас. Что-то внутри Хуа Бинаня треснуло. Обилие духовных сил, таящееся во всех представителях рода прекрасных костяных бабочек, вырвалось наружу одной волной. Вода собиралась в нечто страшнее поля. Одна стихия встала на их сторону. Накрыла поле, утопила всё, что в нём было. Хуа Бинань чувствовал Жизнь. Он играл на время со Смертью. Воздух тяжелел. Возможности вдохнуть не было, но этого и не требовалось. Большая вода находилась рядом, совсем близко, настолько, что часть барьера заходила на неё. Хуа Бинань это чувствовал. Начался отлив. Остров поднялся, вода отошла от берегов. Она стягивалась в одно место. Она собиралась под барьером. Корабли опускались вместе с водой, качались, люди с ужасом озирались по сторонам. Вода утекала прямо на их глазах. Часть острова, где располагался орден Гуюэе, накрыло огромной волной. Ученики отвлеклись от экзаменов, толпами покинули павильоны, чтоб взглянуть в небо, осмотреться. Земля высыхала. Дождь застыл, каплями повиснув в воздухе, обратился вспять и медленно тянулся к полям. Странное дело: никто не поддался панике. Люди заворожённо наблюдали, как стена воды становится всё выше, тянется к облакам. Она давно уже разорвала барьер в клочья, его частички поблёскивали в ней так, будто солнце выглянуло из-за туч. Хуа Бинань поднимал каждого человека в поле, потоками воды относя их в одно и то же место, дальше от трав, змей, странных существ. Птицы беспомощно барахтались в стене воды. Его собственная фигура вместе с Мэй Ханьсюэ и Си Линши плыла ко всем остальным. По телу разливалась невыносимая боль. Он слышал треск. И ничего больше. Он знал, что выиграл бег наперегонки со смертью. Но для него это был проигрыш. Мысль наполнила воду, растеклась. Стена замерцала, становясь маяком всем кораблям, людям, ближайшим городам на других землях. И стала опадать, уходя обратно; корабли поднялись, люди опустили головы. Дождь хлынул, в мгновение намочив всех, кто выбрался на улицу. Старейшины загнали учеников обратно в павильоны, а сами не знали, что делать. Никто не решался идти к полю. Хуа Бинань оказался на берегу, высокая трава вновь пригнулась, но уже не рядом с ними. Он поднялся на ноги, подвигав руками, и подошёл к лежавшим недалеко от него Мэй Ханьсюэ. Они оба, почти одновременно, открыли глаза. — Ханьлинь? — Старший принял сидячее положение и потупил взгляд в фигуру лекаря. Хуа Бинань улыбнулся. Его улыбку увидели. Лицо не закрывали одежды: видимо, их стянула Си Линши, ещё пока пыталась привести его в чувства, чтоб дышать было легче. Он медленно присел к близнецам, безмолвно беря старшего за запястье и прощупывая пульс. Затем то же с младшим, он даже не поднялся — смотрел в небо, покосился на лекаря, когда тот его коснулся, и увёл взгляд обратно: — Что случилось? Хуа Бинань покачал головой: — Последнее, на что я был способен. Он оглянулся на группу детей, приходящих в себя. Тридцать или даже сорок. Не успел сосчитать, всё время сбивался. Младший Мэй Ханьсюэ тоже сел, маска по-прежнему была на нём, он осмотрелся. — Это… все? — Да, — кивнул лекарь. Старший чуть придвинулся, двумя пальцами касаясь груди Хуа Бинаня, чьи губы вытянулись в улыбке только сильнее. — Твоё ядро… — Мелочи. Они встретились взглядами. — Ты мог оставить нас в поле… — Вы могли не спасать мне жизнь. Больше они не проронили ни слова. Хуа Бинань поднялся первым, за ним — и близнецы. Он не был уверен, что успел вылечить всех детей, пришлось осмотреть каждого, по очереди подходя к ним, помогая усесться и немного прийти в себя. Вскоре ходить не пришлось: Мэй Ханьсюэ собрали всех рядом с ним. Он не боялся, что его кто-то узнает, — в поле отправили только младшие годы, попавшие в орден уже после случившегося. Они никогда не видели даже его глаз, были и сомнения, слышали ли хоть имя. Взрослые боялись рассказывать такое детям. На удивление и лекаря, и братьев Мэй, все оказались целы и невредимы. Мокрые до нитки, озябшие, ещё напуганные, но живые. Они начинали улыбаться, сбиваться в привычные группки, кто кого знал — к тому и шёл, но без исключения все побывали рядом с Хуа Бинанем. Быстро сообразили, кого благодарить. Кланялись, рассказывали ему что-то, отжимали одежду и волосы, светились счастьем. Они выбрались, им больше ничего не угрожает. Они расскажут родителям, что прекрасный мужчина устроил невиданное, спас их всех. Скажут, что хотят быть на него похожи, когда вырастут. Конечно, им придётся умолчать о многих подробностях. Старейшины убедят их, что это было заранее продумано. Им создали сложные условия, но постоянно наблюдали и держали ситуацию под контролем. Ведь в поле и правда оказался тот, кто всех спас. Очень удобно. Никто не узнает, что он туда пробрался в компании двух гостей из дворца Тасюэ, что если бы не эта троица, то все дети бы погибли. А они никому не расскажут. Правду будут знать только те, кто был рядом. Пятеро детей и трое мужчин. Си Линши подбежала к учителю, поклонилась. С ней были те четверо, что всё видели, они почтительно склонились вслед за девочкой и по очереди поблагодарили Хуа Бинаня. — Ещё кто-нибудь есть, кого не осмотрели? — Лекарь присел на траву. Мягкую, мокрую, обычную траву. — Нет, — девочка покачала головой, уголки её губ весело дрогнули и приподнялись, — я осмотрела некоторых сама. Всё хорошо… Уважаемый Наставник нас всех спас. Взгляд Хуа Бинаня смягчился, хотя до этого был пустым и отстранённым. Со спины к нему подошёл старший из близнецов, обогнул его и сел рядом: — Что мы скажем… всем? Хуа Бинань глянул на него, потом на Си Линши и кивнул ей на толпившихся вокруг детей: — Нужно бы сбегать за взрослыми и… — За ними уже отправлено, — сказал Мэй Ханьсюэ. И правда: посмотрев по сторонам, лекарь не нашёл макушку младшего. — Тогда… тогда ладно. — Он тихо вздохнул, прикрывая глаза. — Ничего не скажем… Думаете, они посмеют требовать с нас объяснения? Пусть сами для начала придумают, что говорить… явно ведь не ожидали, что мы выберемся. — А Главе Цзян? — Интересный вопрос… ему расскажем всё. Всё, как было. За исключением ненужных подробностей… думаю, история с появившимся в поле монстром будет излишней. — Думаете? — Не хотелось бы лишний раз волновать его. — Про ядро тоже не скажете? Хуа Бинань приоткрыл глаза, оставляя их чуть прищуренными: — А зачем? — Тогда я скажу. — А Вам это зачем? Мэй Ханьсюэ откинул голову, подставляя лицо дождю, руками опёрся на землю позади себя и вытянул ноги: — А мне хочется, чтоб он знал. — Это, конечно, достойная причина… но мне интересен истинный повод. — Рано или поздно он узнает. — И что же? — А Вы не боитесь? — А мне уже нечего бояться, Ханьсюэ… Они говорили тихо. Детей, сбившихся в группки, разогнала Си Линши. Да и сами как-то поняли, что мешать взрослым не стоит, потому не пытались подкрасться и подслушать. Они накинули общими усилиями лёгкие барьеры от неумолимо лившего дождя. И ждали. Мэй Ханьсюэ искоса заметил это, сам создал над собой и лекарем барьер и повернул голову к собеседнику. — Сбежите? — Я бы так это не назвал… — А как тогда? Хуа Бинань усмехнулся. Он не знал, как это назвать, но не хотел считать свой граничащий с провалом план «побегом». Молчание продлилось несколько долгих секунд, и Мэй Ханьсюэ, додумавшись, что ответа не последует, задал другой вопрос: — Думаете, это хорошее решение? — Да, — последовал ответ на этот раз без замедлений. — Мне же не нужно говорить Вам, что он… привязался? — С чего Вы взяли? — По Цзян Си это легко понять. Он мало кого в жизни ценит… Вас — да. Говорит по-другому, реагирует… у него всё на лице написано. — Возможно… но сами посудите, какая разница? Когда он узнает, вся моя ценность станет пережитым прошлым. А Ваш рассказ может только добавить ему внутренних переживаний… а может — и нет, останется и вовсе не услышанным, забытым. — У Цзян Си не существует «не услышанного». Создаётся ощущение, что Вы плохо его знаете… — Я знаю его лучше, чем кто-либо. — Тогда почему так говорите? — Рассудите сами. Какой прок, что я кого-то спас, когда столькие из-за меня погибли? Для него это не будет иметь смысла. — Но для меня имеет. — Вы молоды… — Это слабый аргумент. Или хотите добавить, что я ещё и глуп? Тогда да, тогда будет внушительно. — Нет, не глупы… Мэй Ханьсюэ покачал головой и отвёл взгляд. У них оставалось не так много времени, пока вместе с его младшим братом не прибегут другие служащие ордена, чтоб забрать детей и умолять троицу ничего никому не говорить о случившемся. Он невольно задумался, прикидывая, сколько им предложат заплатить за молчание. Тихо усмехнулся своим мыслям и поднялся на ноги. Хуа Бинань посмотрел наверх, тоже встал с холодной земли. — Расскажите ему сами. — О ядре? — Нет, от этой ноши я Вас освобожу. — О ядре было бы легче… — Понимаю. Но Вы всё равно попробуйте. — Попробую… но позже. Сейчас его состояние ещё… нестабильно. Вы и сами видели. Мэй Ханьсюэ видел. Поэтому кивнул — спорить дальше смысла не было. Хуа Бинань не собирался ничего рассказывать. Они оба это понимали. Какое-то время простояв молча, мужчины переглянулись и стали поднимать детей. Младшего близнеца давно не было, и появились подозрения, что Старейшины его перехватили. Может быть, даже тот самый Шэнмэнь, попавшийся им у границы поля. В таком случае стоило двинуться на выручку юноше, ведь справиться с озлобленными стариками, чей план пошёл крахом, один он не сможет. Собрав всех, Хуа Бинань приказал Си Линши двигаться во главе группы, а сам пошёл позади, немного отставая. Мэй Ханьсюэ присоединился к нему. С приближением первых построек лекарь замедлился. Лишней одежды у него не было, а тряпки остались где-то далеко в поле, и обратно плестись за ними куда страшнее и абсурднее, чем дойти до центра ордена вовсе без какой-либо маскировки. — Я, наверное, вернусь к Главе Цзян… — Хуа Бинань остановился. — Конечно. — Мэй Ханьсюэ обернулся и сделал несколько шагов назад. — Что-нибудь нужно будет? Мы разберёмся с ситуацией, объясним всё Линь Линьюю и зайдём. — Принесёте еды? Боюсь, у меня уже не будет никаких сил до завтрашнего дня. — Отдыхайте. Сейчас у Мэй Ханьсюэ не возникло ни единой мысли, что Хуа Бинань способен раствориться в тумане и навсегда пропасть. Только чистая уверенность: они вновь увидятся в домике Главы, и Старейшина Ханьлинь, сказавший, что даже стоять не сможет, будет готовить чай, отвар или что-нибудь ещё. Это казалось правильным. Было таковым. Как будто так и должно, Мэй Ханьсюэ даже показалось, что недавние события приснились не только Цзян Ечэню, но и всем остальным. Просто сон. Как хорошо, если бы это оказалось правдой. Даже Хуа Бинань, пробиравшийся через самые отдалённые тропки, тоже пришёл к этой мысли. Если бы всё было просто сном, он мог бы остаться в ордене, продолжать заниматься целительством, жить рядом с Цзян Си и не позволил бы другим Старейшинам ещё хоть раз вытворить подобное тому, что они сделали в этот день. Мысли вгоняли в лёгкую тоску. Осознание невозможности всего этого маячило на поверхности, а потому лекарь отогнал странные мечтания, оторвал часть рукава, чтоб хоть чем-то прикрыть лицо, и ступил к территориям, где могли его увидеть. Конечно, говорить с кем-то в таком виде — дело непристойное и излишне подозрительное. А потому произвольная маскировка была на случай, чтоб скрыться сразу, как его кто-нибудь заметит. Лица не рассмотрят, одежды он выбросит — всё равно кровь не отмыть. Если вдруг подумают на «Уважаемого Наставника Чу», состроит оскорблённый взгляд и скажет, что делать ему, мол, нечего — по дворам шататься в дождь. Того, правда, не потребовалось. Не он один находил прогулки в ливень занятием отнюдь не из умных — по дороге к домику Главы так ни души и не повстречалось. Дверь с тихим скрипом отворилась и закрылась. Хуа Бинань проверил, спит ли Цзян Си, только после этого переоделся, выжал волосы, расчесал их и оставил сохнуть на уложенном поверх одежды полотенце. День заканчивался. Сложный, жуткий день. Лекарь растёр руку, задумчиво провёл пальцами по ключице, забравшись ими под ханьфу. С необъяснимой опаской тронул левое плечо. Там ещё поднывала мнимая рана. Боль давно прошла, оставались лишь воспоминания, но такие чёткие, что он практически чувствовал запах свежей крови. Будут ли воспоминания о его предательстве столь же болезненными и травмирующими, чтоб напоминать о себе спустя столько времени? Хуа Бинань всерьёз задумался о том, чтоб рассказать правду Цзян Си. Поведать ему, что сны — и не сны вовсе. Не знал только пока, как именно это сделает. Какой момент для этого нужен. Весь разговор чудился нереальным. Но хотелось предугадать реакцию, просчитать все возможные исходы. Цзян Си будет злиться? Гневаться? Расстроится? Если верить Мэй Ханьсюэ, правда может оказаться ударом для неоправившегося Главы. Станет ли и правда хуже от того, что Ханьлинь исчезнет? Хуа Бинань не знал. Как и не знал того, что Мэй Ханьсюэ часто оказывался прав. И этот раз не был исключением, по крайней мере, в одной из его догадок: лекарь, раздумывая над собственным положением, просчитывая новый план, как-то совершенно привычно занялся обыденными делами. Немного прибрался, подготовил чай с травами, только заварить не успел — решил сделать это, когда Цзян Си проснётся. И, поразмыслив, уселся за отвар. Было ведь время до того, как близнецы вернутся, так почему бы не потратить его на что-то важнее и полезнее отдыха? Тем более мысли текли плавнее, пока руки заняты. Не стоило беспокоиться о маскировке — Мэй Ханьсюэ и так всё уже знают. Можно спокойно дать просохнуть волосам и подышать, наконец, немного свободнее. Но жизнь, по всей видимости, не считалась со мнением Хуа Бинаня, не прислушивалась к нему и его желаниям. Она никогда не отличалась благосклонностью, а его и вовсе невзлюбила. В дверь постучали как раз, когда лекаря начало немного клонить в сон, руки переставали слушаться, а глаза слипались. Хуа Бинань не стал кричать, чтоб ненароком не разбудить Цзян Си, только поднялся из-за стола, хотел открыть близнецам сам, хоть и не запирался. Заодно сразу предупредить, чтоб они соблюдали тишину. Небось, принесли вести, как и что именно им говорили Старейшины. Одна мысль о жалких выражениях лиц этих подлых людишек заставила лекаря еле слышно усмехнуться. Он сделал несколько шагов. Дверь распахнулась, не успел Хуа Бинань до неё дотянуться. На пороге стоял Линь Линьюй. За ним — и двое Мэй Ханьсюэ, один по-прежнему в маске. Отличавшиеся друг от друга внешне близнецы абсолютно одинаково распахнули глаза, явно не ожидав увидеть лекаря неподготовленным к их приходу. Они бы не успели ничего сделать. Приёмный сын Главы уже увидел всё, чего не должен был. И теперь стоял в дверях с приоткрытым ртом, не зная, кричать ему, плакать, смеяться или падать в обморок.