Сердце демона тоже бьётся

      Под рассказ о прошедшем закате Цзян Си практически незаметно для обоих перебрался поближе к Хуа Бинаню и уложил голову тому на грудь. Слова лились мерно, благозвучно, убаюкивающе. Ханьлинь умел говорить успокаивающе и не был лишён красноречия, чем почти впервые в жизни пользовался без какой-либо определённой цели.       Он хотел рассказать про закат. Показать его во всех красках, описать каждый запах, приближающийся ливень, переливы неба, уходящее солнце, темнеющее небо…       А Цзян Си просто хотел послушать. Неважно, что, на самом деле. Для него сейчас не существовало интересных и неинтересных тем, ему нужно было слушать, слышать, наблюдая за переливами чужого голоса, изменением интонаций, стараясь поглотить каждый звук и смутно представить описываемую картинку лишь в знак уважения к рассказчику.       Так-то его не интересовал никакой закат. Сколько он уже их видел и не счесть.       Цзян Си весь день и всю ночь ждал лишь того спокойствия, что настигало его с приходом Ханьлиня. Неведомо как, но Хуа Бинань резко и заметно изменился и очень отличался от воспоминаний Главы. Конечно, основные присущие ему качества остались — поменялось само отношение. Цзян Си довольно быстро это понял и принял к сведению; он прекрасно осознавал, что такие перемены повлекла его болезнь. И, будучи абсолютно честным сам с собой, давно признал, что специально пользуется ситуацией.       За прошедшие дни, когда Цзян Си бодрствовал, ему показали такое количество заботы, что отказываться от неё было сущим преступлением. Сам он практически не умел проявлять подобного рода чувства, а все чужие попытки пресекал на корню, лишь бы не рушить репутацию. И со временем так уж сложилось, что больше никто о нём не заботился — даже если и хотели, то не решались. Множество девушек готово было вручить своё сердце Главе Цзян, практически не задумываясь. Ученики и Старейшины клялись в верности. Весь орден уважал его, некоторые по-своему любили.       Но каждый из них, до единого, так или иначе боялся.       И Цзян Си тоже боялся. Боялся показаться слабым, доверить кому-то заботу о себе, до той степени эта мысль его страшила, что даже с приёмным сыном сохранялась дистанция, превращая взаимоотношения в рабочие.       В тот самый миг, когда Цзян Ечэнь почти умер, когда не осталось сил больше сопротивляться, когда он ощущал, как разрушается, рядом оказался единственный человек, кто никогда его не боялся. Чьи поступки и действия, чьи забота, сочувствие, желание помочь и самоотверженность в это время оказались нужны настолько, что Цзян Си, наплевав на гордость, сдался. Ему хотелось задержаться, остановив время, погрузиться в миг такого долгожданного спокойствия, оказаться наконец тем совершенно простым и беспомощным человеком, о котором заботятся из собственного желания, не ожидая ничего взамен, не прося, не претендуя ни на что.       Абсолютно бескорыстно.       Так, как это делают в семье.       Так, как это делают, когда любят.       Любовь ему хоть и была всегда чуждым и непонятным чувством, но ведь и она бывает разной. Любить может мама, нежно, самоотверженно, улыбаясь каждый раз, когда видит своё дитя. Любить может отец, наставляя и помогая, поддерживая на первых шагах в жизнь, показывая, что всегда есть те, кто защитит тебя, и поучая защищаться самому. Но эта любовь не вечна. Она ярко проявляется в детстве, и то не у всех… а с годами медленно затухает. Родители перестают находиться постоянно рядом. Поэтому, наверное, люди так стремятся найти себе пару? Кого-то равного себе, кто поддержит в сложный момент, кто не будет бояться или внушать страх, кто окажется пристанищем спокойствия.       Новым домом, следующим за тобой через жизнь.       По той же самой причине люди заводят друзей. Чтоб было, на кого положиться, кому рассказать все мысли, снующие в голове, перед кем можно не прятаться: слабый ты, сильный, больной или здоровый — им нет разницы, потому что для них ты есть ты. Их не спугнёт ни гнев, ни власть, ни чёрствость, ни усталость. Они никогда не воспользуются твоей слабостью и не станут бить по больным точкам, не воткнут нож в спину, когда ты окажешься уязвимее всего.       Прекрасный умиротворяющий голос внезапно затих, прерывая размышления Цзян Си. Тёплая рука прошлась по его волосам. Он давно уже лежал с закрытыми глазами, слушая про закат и как мерно бьётся чужое сердце.       — Ты спишь? — Хуа Бинань понятия не имел, с какого момента начал гладить Главу по голове, но никаких возражений не поступило, поэтому и возникла мысль, что больной давно уже уснул.       — Да, — тихо ответил Цзян Си, не сдержав ухмылки, — но если ты ещё что-то хочешь рассказать, то я очень внимательно тебя слушаю.       — Врать плохо, ты знал об этом? — Бинань тихо усмехнулся, аккуратно убирая руку с чужих волос.       Цзян Си, пошарив по воздуху, на ощупь поймал запястье Ханьлиня и вернул его на свою голову.       — Так теплее, — пояснил Глава, чувствуя, как его вновь начинают гладить.       — Ладно-ладно, вечно мёрзнущий… может, тебя горячей кашей ещё с ложечки покормить?       — А побольше уважения к своему Главе можно?       — Обойдёшься. Никто не любит маленьких врунишек, даже когда они болеют.       — Это я-то «маленький врунишка»?       У Хуа Бинаня сердце пропустило удар. И правда: если кого-то из них и называть лжецом, то уж явно не Цзян Си с его по-детски невинным утверждением, что он спит. Обманывать было не его чертой, напротив — больше всего врал и лицемерил сам Хуа Бинань, почему-то совершенно забывший об этом на несколько мгновений.       Но раз уж сердцу дан шанс переродиться, почему бы не избавиться от дурной привычки? Хотя бы на каплю, которая, конечно, канет на дно океана всех тех лет, что тонули во лжи. Стоит наконец выплыть. Или слить воду, заполнив высохшие и отравленные глубинные земли чем-то чистым, искренним… правдой.       — Цзян Си… — Тон Хуа Бинаня резко изменился, голос стал тише, а слова зависли между мыслями и языком, не решаясь освободиться из гнетущего плена головы.       — Что такое? — Глава, подметив перемену сразу же, стал серьёзнее и аккуратно перевернулся, чтоб посмотреть в чужие глаза.       Хуа Бинаню от этого взгляда стало только сложнее. Лучше бы на него не смотрели.       — Я… я отправлялся в город не за камнями.       В комнате повисла недолгая тишина, после которой Цзян Си мягко улыбнулся и вздохнул.       — Я знаю.       — Что? — Хуа Бинань приоткрыл рот в изумлении и недоумённо похлопал ресницами. Ему это сейчас не послышалось?       — Я знаю, — повторил Цзян Си. — Если ты думал, что такой банальной отговоркой можно меня обвести вокруг пальца, то мне стоит усомниться в твоих интеллектуальных способностях…       — Ты сразу это понял? Почему ничего не сказал?       — Я подумал, что ты говоришь это лишь для Линь Линьюя… он смышлёный, но явно ничего не понял. А я и предположить не мог, что тоже, оказывается, являюсь целью твоего обмана…       — Я просто…       — Не нужно. Не оправдывайся. В этом нет никакого смысла. Я не хочу, чтоб ты думал, будто находишься здесь взаперти… а по всей видимости, такое впечатление начинает складываться в твоей голове, раз уж идёшь на подобные ухищрения. Я прекрасно понимаю, что у тебя есть свои дела, своя жизнь… и я не являюсь центром твоего мира. Ты и так очень много делаешь для меня. Не стоит оправдываться за то, что решил позаботиться и о своих нуждах…       Хуа Бинань не знал, как ответить. Его и правда никто не запирал и не заставлял сидеть дни напролёт в этом домике, но днём ранее не возникло даже мысли, что кому-то может быть дело до его личных обстоятельств.       — Спасибо, — вымолвил Ханьлинь, заставая удивлённое выражение теперь на лице Главы.       — И за что ты сейчас поблагодарил?       — За понимание? За уважение к своей персоне. Ты не особо таким горазд обычно…       — Прозвучало довольно оскорбительно. Когда это я игнорировал твои запросы?       — Я не про себя…       — Тогда что это сейчас было?       — Ничего. Давай сменим тему…       Цзян Си понятия не имел, какие перестройки происходят в этот период в голове его собеседника и насколько тому сложно даётся разговор, но настаивать не стал.       — Как пожелаешь… но раз уж сказал уже, что ездил не за камнями… то, может, расскажешь, чем занимался?       Хуа Бинань тихо промычал, задумываясь. А стоило ли рассказывать? Был определённый смысл в том, чтоб посвятить Главу в произошедшее, но не уточнять деталей. Если вдруг они где-то оступились, то Цзян Си, зная о случившемся, скорее всего, прикроет их. Тем более, если подать ему всё с нужной стороны… не врать, но недоговорить.       — Расскажу, — Ханьлинь прикрыл глаза, чтоб избавиться наконец от видимости прожигавшего его внимательного взгляда, — но не сегодня. Это долгая история… у меня не осталось на неё никаких сил. Да и тебе надо бы поспать.       — Хорошо… тогда начнём следующий день с интересного рассказа и чая?       — Обязательно.       Цзян Си уснул почти сразу же, как комната утонула в тишине, и не сдвинулся с места до самого утра. А вот Хуа Бинань засыпал долго: в его голове восстановился ровный мысленный поток, он обдумывал, в каких именно красках подавать грядущий рассказ, старался предугадать реакцию и заранее просчитать объяснения на возможные вопросы. Он как будто готовился к самому сложному отчёту в своей жизни, в котором ни в коем случае нельзя было соврать, но и не дать себе сказать лишнего тоже. Так уж вышло, что после всех размышлений Хуа Бинаню от силы удалось вздремнуть лишь несколько часов.       На рассвете дождь закончился.       Выбравшись из-под мирно спящего Главы, Ханьлинь подготовил нужный чай, добавил в него некоторые травы и выставил посуду. Нужно было озаботиться и о еде, но ведь никто ещё не в курсе, что он вернулся? Значит, стоило в скором времени ждать Линь Линьюя или его помощников.       Незаметно пробудился Цзян Си, прошуршав одеялами и пробормотав что-то невнятное. Хуа Бинань перевёл на него взгляд, улыбнувшись, передвинул столик с чаем поближе к кровати и начал прогревать посуду.       После нескольких пиал лечебного напитка и дежурных вопросов о самочувствии Цзян Си наконец припомнил разговор прошедшего вечера:       — Ты обещал рассказать, чем занимался.       — Да… — Хуа Бинань помедлил, делая глоток и следом набирая в лёгкие воздуха. — Ты обещаешь постараться понять меня? Сложилась довольно непростая ситуация. И, к сожалению, она обернулась довольно плачевно.       Цзян Си изменился в лице.       — Что-то серьёзное случилось? Почему ты сразу не сказал?       — Потому что это дело… косвенно касалось моей семьи. Я хотел разобраться сам. Не знал, что всё настолько плохо…       — Ты никогда не рассказывал…       — Это дальние родственники. Мы потеряли связь в какой-то момент, но после удалось её восстановить…       Хуа Бинань вкратце рассказал о произошедшем. Пришлось всё же соврать, сказав, что раненную девушку нашли те самые дальние родственники и тут же отослали ему весточку с просьбой о помощи… а ещё про эксперименты над людьми — не скажешь ведь, что Господин Лао удерживал прекрасную костяную бабочку? И вывести всё ко лжи, что выбраться оттуда без жертв не удалось бы. Конечно, они же просто защищали себя. Да и история по итогу получилась больше выдуманной, чем настоящей. Из правды там были лишь нелицеприятные описания того, в каком состоянии нашли удерживаемую девушку, детали об измученном ребёнке и Госпоже Лао, которой света белого видеть не давали.       — А как… — пазл в голове Цзян Си не сложился, — как та девушка попала к твоим родственникам?       — Её хотели утопить. Они услышали какие-то звуки у склона реки, где обычно не гуляют люди, и спустились посмотреть. Совпадение… да и только…       А что ему было говорить?       Но Цзян Си, видимо, то ли под впечатлением, то ли от безукоризненного доверия к своему Старейшине искренне поверил во всё сказанное. Его злил только один факт.       — Почему ты не сказал мне? Мы бы придумали, как разобраться… и ты бы не оказался в такой ситуации.       — Всё в порядке, — Хуа Бинань успокаивающе улыбнулся, — я правда не знал, что так обернётся… я бы сказал тебе, если бы заподозрил хоть какую-то опасность.       Цзян Си выдохнул, беря в узду раздражение. Главное ведь, что Ханьлинь не ранен и разобрался со всем, но в груди Главы поселилась обида на самого себя. Он ведь сразу понял, что его Старейшина уезжает не на какой-то ночной рынок. Нужно было спросить, выяснить, сделать хоть что-то.       Цзян Си ненавидел чувствовать себя беспомощным и бесполезным, а сейчас ощущение собственной никчёмности поглотило с головой. Не будь болезни, оказался бы он более внимателен? Смог бы предотвратить случившееся? Решить другим путём? Помочь тому, кто столько для него делает?..       — Но… — Хуа Бинань покрутил пиалу в руках, ловя тут же метнувшийся на него взгляд Главы.       Цзян Си мгновенно ощутил, как всё внутри напряглось в ожидании того, что ему скажут.       — Но?       — Но, наверное, кое в чём я вынужден просить твоей помощи…       Глава кивнул, принимая это за внезапную возможность реабилитироваться, за оказанное доверие, приоткрытую дверь в личное, о котором Хуа Бинань ранее никогда не смел и упомянуть.       — Есть подозрения, что в этой истории замешан один из наших старейшин… Господин Лао говорил о нашем ордене… и недвояко кое на кого указал. По всей видимости, что-то происходит за нашей спиной.       — И кто он?       — Фан Лижэнь, старейшина Цайфэн. — Хуа Бинань назвал того самого человека, к которому обратился за помощью, чтоб найти представительницу рода прекрасных костяных бабочек под предлогом изготовления лекарства для Главы.       Цзян Си нахмурился:       — Он… он всегда вызывал какие-то смешанные чувства…       — Мы можем что-то сделать?       — Если ты уверен, что Цайфэн принимал в этом участие, то он понесёт наказание, после чего я незамедлительно выкину его из ордена.       — Я не хотел бы приносить дело огласке, — голос Хуа Бинаня стал тише, а взгляд потемнел, — и мне кажется… это слишком мягкая участь.       — Ханьлинь, я понимаю твои чувства, но мы не можем его убить.       — Я знаю…       — Правда… судьба к таким людям часто неблагосклонна… случаются всякого рода несчастные случаи…       Хуа Бинань удивлённо распахнул глаза, чуть ведя головой в сторону. Он прекрасно понял, о чём говорит Глава, но, совершенно не ожидав от него таких слов, не поверил собственным ушам.       — Что, прости?       — Ну бывает же… люди тонут или вдруг сгорают в пожаре… случайно, понимаешь?       — Да… наша жизнь наполнена случайностями… я понял Вас, уважаемый Глава. Мне попросить Старейшину Цайфэна зайти?       — Зови, — Цзян Си хмыкнул, покачав головой, — и чтоб после нашего разговора я никогда более не увидел его в нашем ордене.       — Не увидите, Уважаемый Глава.