Одержимый

Киран Риордан родился ранней весной в деревне Альтенвальд. Он хорошо запомнил детство. В деревне было много таких же мальчишек, как он, и вместе с ними Киран вдоль и поперек облазил местный редкий лесок, пшеничные поля и глубокий ров, а также научился переплывать широкую Русалочью реку, борясь с быстрым течением. Между играми и детскими приключениями, он помогал родителям в пекарне. Возил от мельницы зерно, погоняя запряженной в телегу лошадью, следил за огнем в печи, мял тесто и раскладывал на прилавке свежеиспеченный хлеб. Все это нравилось ему. Детство Кирана было счастливым и сытым. Даже в засушливый год им хватало запасов, чтобы прокормиться и напечь хлеба на всех соседей. А когда на деревню однажды напали разбойники, то и у пастуха, и у пекаря, и столяра нашлись топоры, вилы и кухонные ножи, чтобы постоять за себя, свои семьи и нажитое трудом добро. В двенадцать лет отец отправил Кирана в крепость Эбергат за несколько десятков миль от дома, чтобы он учился искусству меча и смог вступить в ряды королевской стражи. Было решено, что пекарню унаследует старшая сестра со своим женихом. Киран же, хоть и неплохо справлялся и с ремеслом, и с торговлей, всегда хотел большего. Да и отец не смел держать его в деревне. Служба в столице сулила не только хороший заработок, но и уважение и статус. Мама видела его в будущем едва ли не генералом, на что Киран только фыркал и посмеивался. Было слишком рано думать о таком. Пока он просто хотел стать умелым воином и достойным человеком. Однако уже спустя четыре года Киран вернулся из Эбергата ни с чем, полулежа в седле верхом на пожилой лошади, которая возила его отца еще до его рождения. Все, что при нем осталось — старая кляча по кличке Сойка, меч, который выковал ему друг отца, а еще уродливый нагноившийся рубец, пересекавший бровь и левый глаз и заканчивавшийся на щеке. Глаз ему чудом удалось сохранить — он зажмурился, когда один из кадетов полоснул его коротким клинком по лицу. Тем не менее, глаз заплыл бельмом и больше не видел. Драка, навсегда оставившая его увечным, случилась после того, как Киран узнал о себе кое-что новое. Ему как раз исполнилось шестнадцать, и кроме тренировок, приятелей и книжек, которых в крепости было вдоволь, он уже какое-то время стал засматриваться на девушек и даже на юношей. Первых в Эбергате было мало — разве что дочь кухарки подходила по возрасту и собирала восторженные взгляды молодых и горячих воинов. Зато юноши имелись на любой вкус, и Киран неожиданно стал ловить себя на том, что блестящие от пота тела, короткие стрижки, сильные плечи и крепкие бедра волнуют его куда больше, чем мягкие изгибы пышногрудой Эммы. Особенно в паху тяжелело при виде сына ключника. Мальчишка не годился в кадеты, потому что был слишком мелким и жилистым, но его мужественная, и вместе с тем хрупкая фигура в сочетании с резковатыми чертами лица вызывала в Киране острое, невыносимое желание, от которого плавилось внутри. Буквально за пару месяцев до выпуска их застукали вдвоем в одном из тесных закутков крепости. Киран умел постоять за себя и не собирался терпеть насмешек, а потому сразу выхватил меч — для устрашения. За ним закрепилась репутация сильного и умелого воина, о чем он и собирался напомнить. Но парни были навеселе после медовухи, которую разливали на ужин по выходным, а также их оказалось трое против одного, и превосходство туманило головы. Наверное, никто из них не хотел крови. Но в тесном пространстве было слишком сложно не попасть под клинок и самому не вонзить в чье-то податливое тело меч. Тогда Киран впервые убил человека. Меч врезался в плоть будто в масло, и вышел с такой же легкостью, оставив в неожиданно повисшей тишине тошнотворный хлюпающий звук. Киран ничего не соображал из-за острой боли и крови, залившей глаза. Лишь заметил, как тяжело осело на каменный пол мертвое тело, и как в ужасе отступили двое других. А сын ключника, поднырнув у него под рукой, поспешно удрал. Погибший был сиротой, и судить Кирана не стали — не осталось готовых за парня отомстить. Но и путь в королевскую стражу для него закрылся навсегда. Он стал уродом и калекой. Никто не захотел бы видеть рассеченное шрамом лицо среди сопровождавших самого Короля элитных солдат; а охранять замок и без него хватало желающих. Ему предложили вступить в армию — все же, он был способным учеником и хорошим бойцом. Но Киран еще не оправился от ранения, которое никак не хотело затягиваться, да и не ради армии, в которую брали любого оборванца, он на четыре года покидал отчий дом и столько тренировался. Дома его встретили тепло. Никто не горевал, не сетовал и не укорял. Сестра взялась за его лечение, и вскоре порез зажил, оставив после себя не такой уж страшный шрам. Глаз он научился держать закрытым, чтобы не пугать людей бельмом. Дома все было по-прежнему. Родители крепко держались на ногах, хоть и постарели, а сестра сыграла свадьбу и ждала первенца. С этих пор Киран твердо решил стать пекарем, а свою любовь к мечу продолжал оттачивать на разбойниках, когда возил хлеб, муку и другие продукты в соседние деревни, и в дружеских сражениях с сыном кузнеца. Все бы ничего, если бы не давил изнутри липкий ком вины. Он бросил родных на четыре года, а вернувшись, принес лишь переживания. И не получалось загладить вину, создав семью и продолжив род. Потому что даже после страшного происшествия он продолжал втихаря поглядывать на юношей, только теперь уже испытывая страх и отвращение к самому себе. Спустя еще четыре года к ним в Альтенвальд явился молодой граф Дорнхайм, которому принадлежали окрестные земли. Он только заступил на место своего отца, просидевшего в графской усадьбе в нескольких милях отсюда почти пятьдесят лет. Впервые после возвращения из Эбергата в родной тихий край Киран увидел такую большую процессию из белоснежных скакунов. Под голубым небом реяли знамена, сверкала сталь доспехов на статных воинах, сопровождавших графа. Киран глядел на свою мечту, но уже не чувствовал ни гнева, ни зависти. Он еще мог попытаться вступить в ряды стражи если не к королю, то к графу или герцогу — пусть он был некрасив, но он все же неплохо владел и мечом, и манерами. Однако в этом отпала нужда. Он усердно трудился в пекарне и развозил зерно, хлеб и прочую снедь по всей округе, исправно возвращаясь с увесистым мешочком монет каждый раз. И он же делал деревню безопаснее, разогнав всех разбойников своим клинком. Он был нужен в Альтенвальде семье и друзьям. Сердце тревожно екнуло, когда граф Дорнхайм, оглядев деревню и пшеничные поля, остановился у лавки пекаря. Киран как раз только что принес свежие лепешки, которые жители покупали к обеду, и стоял за прилавком вместе с отцом. Граф затормозил напротив, не слезая с коня. Молодой белый жеребец бил копытом и шумно втягивал ноздрями воздух, принюхиваясь к душистому хлебу. — Позвольте вас угостить, господин, — отец почтительно склонил голову, глазами ища буханку порумянее. — У нас есть свежий хлеб, пироги с яблоками, медовые пряники, если изволите… Киран кланяться не стал — просто не смог. Граф был едва ли старше его самого: худой, долговязый, холеный, с четкими, аристократичными чертами и длинными светлыми волосами, собранными в косу. Он излучал уверенность и едва заметную насмешливую брезгливость, будто перед ним были последние сельские пьяницы, а не зажиточная семья ремесленников. — Не стоит, я тороплюсь, — хорошо поставленным голосом осадил граф. — Я по делу. — Какие могут быть к нам дела, господин? — поднял голову удивленный отец, сжав в руках сдобную булку, обернутую льняной тряпицей. Граф с трудом удержал на месте своего жеребца и выудил из-за пазухи щегольского зеленого камзола свернутое в трубочку письмо. — Король велел каждому герцогу найти в своих землях по одному юноше, способному отыскать сокровище. Герцог поручил это дело мне, — торжественно объявил граф, торопливо развернув письмо. — Здесь живет Киран Риордан? Отец напряженно поджал губы и метнул на Кирана взгляд. Но тот не собирался прятаться. — Это я, — бросил он, выйдя из тени. Граф повернулся к нему и, окинув Кирана не слишком заинтересованным взглядом, скривился, заметив шрам. — Мне сказали, что ты владеешь мечом и даже перерезал всех разбойников в округе. Ты подходишь. — Я пекарь, а не охотник за сокровищами, — возразил Киран. Все это начинало раздражать: и презрительное выражение холеного лица, и сам граф, нарушивший привычный ход жизни их маленькой деревни. — Не мои проблемы, кем ты там себя считаешь, — граф швырнул Кирану письмо. — Возьми и сделай это. Король тебя щедро наградит. — Я не хочу, — снова запротестовал Киран, недобро нахмурив брови. — Неужто не нашлось кого-то другого? Хотя бы из вашей стражи! Отец тронул его за рукав, а граф только уронил на него брезгливый взгляд и дернул коня в сторону от прилавка. — Просто найди сокровище, деревенская бестолочь, — выкрикнул он. — И я тоже тебя чем-нибудь награжу. Например, домом. Я как раз собираюсь перестроить ваши лачуги. Пошли! Из-под копыт взмыло серое облако. Отец принялся обмахивать прилавок влажной тряпицей, чтобы немного прибить пыль и не дать ей осесть на хлебе. Киран развернул письмо. — «Отправляйтесь на юг королевства Тиринхейм к Соловьиным горам… найдите в ущелье пещеру, а в пещере шкатулку…» — себе под нос прочитал он и смял плотную гербованную бумагу. — За кого он меня принимает?! У него и без того хватало дел. Король мог хотя бы потрудиться и указать точную сумму вознаграждения. Да и то Киран не нуждался в золоте — его прекрасно кормило ремесло. Он был необходим дома живым, чтобы работать; а погнавшись за сокровищем и умерев, рисковал всех подвести. — Киран, — перебил отец. — Не торопись отказываться. Мы здесь справимся и без тебя. А ты хотя бы поглядишь мир… — Это же чушь, — вспылил он. — Какое сокровище может быть в Соловьиных горах? Местные наверняка излазили ущелья вдоль и поперек. Я останусь с вами. Он хотел выбросить письмо, но отец вырвал скомканный лист у него из пальцев. — Какой здесь срок?.. — пробормотал он, бегая глазами по строчкам. — У тебя на раздумья целый месяц, ровно до новой луны. — Ты меня прогоняешь? — усмехнулся Киран. Отец не ответил. Конечно, старик просто хотел лучшего для него. Родители переживали, что он засиделся с ними. Но четыре года вдали от дома отбили у Кирана тягу к приключениям. Наконец, аккуратно сложив листок, отец сунул его Кирану в карман. — Подумай об этом, — сказал он. — Когда еще искать сокровища, если не в твоем возрасте? Киран улыбнулся и похлопал отца по плечу, заметив в его глазах озорной блеск. Всего пару раз за месяц Киран вспоминал о письме всерьез. Однако оно быстро забылось, вытесненное вереницей дел. Он задумался о нем лишь тогда, когда в ночь выехал в путь, чтобы доставить в дальнюю деревню не только зерно, но и сыр и молоко. Глядя на небо, он увидел тонкий серп луны, окруженный россыпью ярких звезд. До новолуния оставалось ночи три вместе с этой. Он еще успевал вернуться в Альтенвальд завтра до рассвета, собраться, попрощаться с родными и доскакать до места, где должен был встретиться с еще тремя искателями сокровищ — по числу провинций. Но стоил ли риск награды? Впрочем, долго размышлять ему не пришлось. Уже подъезжая следующей ночью к родной деревне, Киран почуял дым. Сидя на облучке, он едва ли видел уши запряженного в опустевшую телегу гнедого жеребца. Дорога была прямой, и впереди, за жидким леском, мог быть только Альтенвальд; и именно над ним в иссиня-черном небе висел дым. Недолго думая, Киран спрыгнул с телеги и поспешно распряг коня. Взявшись за гриву, запрыгнул на гладкую широкую спину и ударил по бокам. Сердце гулко стучало в груди. Дыма было слишком много — горели дома. Вскоре между деревьев показались алые всполохи. Пылали и ворота на въезде в Альтенвальд, и дом доктора, и кузница, и жилище старой швеи. Киран снова ударил коня, но вдруг судорожно вдохнул и рванул за поводья, разглядев всадников, толпившихся у ворот. Не было сомнений, что это люди графа. Их белые скакуны, будто призраки, плясали в огне, и ярко сверкала начищенная сталь мечей и доспехов. Теперь Киран понял, что имел в виду надменный граф. Он хотел не просто перестроить, а возвести в этом живописном и плодородному уголке каменный город, уничтожив все подчистую. Киран направил коня южнее, в обход, прочь от поджигателей — к дому, где остались мать, отец и сестра с мужем и маленьким сыном. Туда, где была вся его жизнь. Но улицу, двор и соседские дома уже захлестнуло пламя. Дом пекаря тоже полыхал, и вверх уносился черный столб дыма. Киран снова пришпорил коня, но тот уперся, заржал и встал на дыбы, едва не скинув его. Пришлось соскользнуть с теплой лошадиной спины и, прикрыв лицо краем рубахи, броситься вперед. В и без того по-летнему душном воздухе стоял едкий запах гари. Он вдыхал через раз, давясь и чувствуя в горле нестерпимую резь, но все равно бежал. Чтобы убедиться, что родные успели спастись, или хотя бы попытаться кого-то спасти. — Стой! Дурак! Они все мертвы! — истошно завопил кто-то, когда Киран вбежал в охваченный пламенем двор. Горела и конюшня, и телега, и старая яблоня, и забор, и сваленные в углу доски, крыльцо, дом. Киран не успел вбежать в залитый оранжевым пламенем дверной проем. Кто-то схватил его за плечо и повис на нем всем тщедушным телом. — Я пытался спасти хотя бы ребенка, — прохрипел сосед, одинокий пастух, живший всего в паре домов. — Они не успели выйти. Пожар застал нас, когда все легли спать… — Я должен! — выпалил Киран, вновь рванувшись к крыльцу. Но отпрянул, разглядев почерневшее тело, лежавшее сбоку от ступеней. Не отец — он был ниже. Мужчина. Муж сестры? — Нужно уходить! — его снова дернули за руку, на этот раз женщина. — Скорее! Киран обернулся. Немногочисленные выжившие — женщины, дети да старики — столпились на улице. Он вдруг догадался, куда делись все мужчины и юноши. Они наверняка пытались дать отпор и полегли от рук людей графа. Тогда он выхватил меч, который всегда носил за спиной, и кинулся в сторону ворот. — Не туда! Киран! — донеслось отчаянное. Но он больше не слышал криков. Тело и разум охватила ярость. Он двигался, как заведенный: четко и резко, без сомнений и страхов. На ходу схватил за уздцы чьего-то испуганно метавшегося коня, вскочил в седло, с силой ударил, заставив животное кинуться галопом. И спустя несколько мгновений вылетел сквозь стену огня туда, где собрались всадники на белых лошадях. Первым, не успев вскрикнуть, упал тот, который держал факел. Никто из них не ожидал, что деревенские дадут отпор; на половине всадников и доспехов-то не было. Но и доспехи не смогли бы их спасти — после четырех лет в Эбергате, Киран знал, куда бить. Пользуясь длиной своего мечта и силой рук, он рубил высоко, по шеям, в стык между стальными шлемами и нагрудными пластинами. Еще — по рукам и по лошадиным мордам. По незащищенным ногам. Конь под ним фыркал пеной, ржал и испуганно дергал из стороны в сторону, мотая его в седле. Это было Кирану на руку. Испуганное метание животных и хаотичные удары меча, которыми он осыпал всадников в мутной огненно-оранжевой темноте сеяло ужас и панику. Они пытались попасть по нему, но в итоге ранили друг друга. Когда он убил последнего из тех, кому не хватило ума бежать, огонь уже почти прогорел. Кое-где вспыхивали искры и надсадно скрипели оседающие стены и проваливающиеся крыши. Киран спешился и обошел трупы, трогая лица острием залитого кровью клинка. Никто из людей графа не должен был уцелеть. Затем он обтер кровь о перепачканные штаны и двинулся по главной улице между обугленных домой. К дыму примешивался тошнотворный аромат его собственных горелых волос и еще более неприятный запах жареного мяса. Больше не слышалось голосов. Если кто и выжил, они наверняка побежали вниз, к реке. Из-под груды обугленных досок донеслось ржание. Киран присмотрелся и разглядел гнедую лошадь, лежавшую под обломками. Неловко вытянутая вперед нога была совершенно точно сломана. Киран узнал Сойку по пятнышку на морде. Та протяжно заржала и шумно потянула носом воздух, ткнувшись в его руки, когда он подошел ближе. Должно быть, она от страха забилась в сарай и переломала ноги. В любом случае, Киран уже не мог ей помочь. Прикрыв глаза, Киран обнял ее теплую широкую шею руками, а затем мягко, но быстро вдавил в плоть лезвие меча. Это было большее, что он мог сделать для старой лошади, прожившей долгую сытую жизнь. Киран не хотел, чтобы искалеченная Сойка страдала. Затем, измученный и утомленный, Киран опустился на землю рядом с остывающим телом лошади и, обняв свой меч, провалился в зыбкое нехорошее забытье. Когда он открыл глаза, уже рассвело. Дым почти рассеялся. Деревня, почерневшая и осевшая, казалась маленькой и мертвой в робких лучах утреннего солнца, пробившегося через завесу облаков. Киран с трудом поднялся и потер грязной ладонью глаза, горевшие так, будто в них сыпанули песка. Первой мыслью было оседлать любого подвернувшегося под руку коня и броситься в графское поместье, чтобы выпотрошить ублюдка, убившего его семью. Однако Киран заставил себя успокоиться, запихав клокочущую ненависть глубоко внутрь себя. И понял, что в нем больше ничего и не осталось-то, кроме этой непрестанно горящей ненависти. На месте его души была выжженная пустошь; и даже сердце не заходилось в бешеном ритме, а стучало ровно, словно скованное льдом. Не торопясь, он добрел до места, где оставил тела людей графа. Стоило убраться отсюда, пока граф не прислал новых, чтобы проверить, как прошел поджог. Измученный, Киран не был готов снова драться один против всех. Сейчас он был легкой добычей. Искать выживших он не стал. Те наверняка уже добрались вдоль реки до соседней деревни, где получили помощь. Однако Киран не хотел видеть знакомые лица. Среди них не было его мамы, папы, сестры, племянника — и за это он ненавидел их всех. Односельчане будто выжили назло ему, чтобы вечно напоминать о том, что его родных можно было спасти, приди он чуть раньше. Недолго осмотревшись, он снял флягу с пояса одного из солдат графа и плеснул воду себе в лицо. Стало чуточку лучше. Затем он стащил с обезглавленного трупа хорошие кожаные сапоги, свободные коричневые штаны и добротную льняную рубаху. Его одежда была залита кровью — человеческой и лошадиной — и местами обуглилась. Медленно одевшись, он поискал монеты. Запоздало спросил себя, зачем? Он чувствовал себя мертвецом, выпотрошенным и вывернутым, лишенным души и жизни. Мертвец мог умыть лицо и надеть одежду, снятую с других мертвецов; но это не делало его живым. Все потребности, такие как пища, отдых, общение казались ему далекими и незнакомыми. Ему нечего было покупать на найденные монеты, потому что мертвец больше ни в чем не мог нуждаться. Рядом фыркнули. Киран скосил взгляд и увидел стройного серого в яблоках коня, который наклонился к одному из мертвых солдат и щупал его обескровленное лицо губами. Наверное, нашел хозяина, и теперь не мог сообразить, зачем тот странно раскинул руки и лежит весь холодный на утоптанной земле. Киран подошел ближе и поймал коня за поводья. Тот тряхнул головой и непонимающе уставился на него круглыми любопытными глазами, раздувая ноздри. «Джорджик», — прочитал Киран, скользнув пальцами по неаккуратной вышивке на вальтрапе. — Ну что, Джорджик, — выдохнул Киран, подтянув коня поближе, и, оттолкнувшись ногой от одного из мертвых тел, влез в седло. — Поехали.