Краски и вино

Через завесу из ушного звона, громких шагов по комнате, которые отдавали эхом, вынырнуло несколько четких голосов. Сначала тихо, но постепенно звуки набирали обороты. Она медленно начала открывать глаза, чертовски боясь это сделать. В голове все еще был туман. Как будто огрели пыльным мешком по затылку. И эта пыль все еще витала в воздухе и даже не думала оседать. Четкость зрения быстро возросла. В углу она увидела мужчину в белом халате, слегка турецкой наружности, и, кажется, брюнетку Паркинсон. Они явно что-то обсуждали на повышенных тонах. Сбоку на отдаленной пустой койке расположились трое.  Все в сборе.  Она слегка растянула уголки рта.  - Не нужно будить ее, то есть спать неделю - это нормально, по-Вашему?  - Уважаемая, это искусственно созданный сон, который поможет ее сознанию восстановиться лучше. Поверьте, это самое основное и базовое, что мы можем сделать сейчас. И тем более, сегодня, по моим расчетам, она уже должна прийти в себя. Поэтому мы сняли все катетеры и впустили вас всех разом. Впереди несколько долгих месяцев реабилитации. В том числе, и пересадок кожи. Ей не повредит увидеть близких людей рядом. - Накачивать человека пятью зельями, чтобы она, грубо говоря, поспала с недельку?! А Вы точно в теме, что делаете? Мы даже голоса ее не слышали! - Паркинсон рвала и метала, топала ногой и откровенно злилась. Ее черное каре буквально ходило ходуном.  - Я понимаю Ваше беспокойство. Но в этом состоянии целители могут ближе подобраться к ее сознанию и максимально сгладить травмирующие события.  - А она вообще давала согласие на вторжение в свою голову?! Вы не лучше тех, кто ее похитил!  - Вам известно, кто это сделал? - спокойный голос врача был непоколебим. - Нет, но мы работаем над этим, - с сожалением ответил Гарри. - Авроры прочесывают территорию в радиусе нескольких километров от ее вызова патронуса. Но пока следов ее магии в каком-либо доме или подвале мы не засекли.  Гермиона молча наблюдала за Гарри, который осторожно сжимал руку поникшей Джинни. Ее рыжие волосы слегка потускнели в больничной обстановке. - Что ж, видимо, придется спросить саму мисс Грейнджер, она ведь уже очнулась, - доктор ткнул каким-то карманным прибором в койку, где лежала пациентка и молча лупала глазами теперь на всех присутствующих.  - Гермиона! - спохватились они и быстро оказались у кровати.  Но первым оказался врач, который подсветил тем самым аппаратом ее зрачки, проверил рефлексы рук, ног и, будучи довольным результатом, заявил: - Доброе утро, мисс! Как Вы себя чувствуете? Вы можете говорить? - Могу. Я еще не понимаю, как я себя чувствую, - ведь абсолютно все ощущения были притуплены. Черепную коробку будто частично набили ватой, и мозг, будучи в полуопьяненном состоянии, еще пытался осознать собственную схему тела, не понимая, рука это, нога или бровь.  Целитель оценил ее расфокусированный взгляд. - Видимо, стоит снизить дозировку успокоительных компонентов в комбинации зелий. Вы можете подвигать конечностями самостоятельно? - врач с сединой в волосах и негустой бороде внимательно наблюдал за ее реакциями и поведением, считывая любые изменения.  - Да, кажется, могу, - она осторожно нашла кисти и лодыжки и поболтала ими в воздухе.  - Отличная работа, мисс Грейнджер. Как Вы уже догадались, Вы находитесь в палате госпиталя Святого Мунго. И проведете здесь какое-то время до полного выздоровления. Вам понадобится не только медицинская, но психологическая помощь, как Вы понимаете.  - Сколько это все займет? - каждое слово давалось ей непросто, с ощущением звенящей слабости внутри. Будто эти слова нужно было тянуть из себя клещами. - Думаю, несколько месяцев.  - Мои ожоги, - она застыла, но из-за пустоты в голове ничего не вспомнила. Пальцами она потянулась к рукаву больничной полосатой пижамы и слегка его задрала, обнаружив бугорчатую крупную неровность, которая начиналась от середины предплечья и шла высоко наверх, до уровня ключицы. Гермиона прикрыла глаза и тактильно следовала по неровностям изуродованной кожи. Это было долго. Как в длину, так и в ширину. Площадь была довольно большой. И осознание, что таких проклятых «меток» по всему телу было слишком много, ее подкосило. Кожа зажила. Было уже не больно. Снаружи. Только снаружи.  - Нам удалось эстетически сгладить 20% Ваших шрамов. Это уже хороший показатель, на более свежие ожоги на коленях и ногах мы наложили повязки с бадьяном и экселлератором роста новой кожи. Мы с коллегой снимем их послезавтра. Пока у Вас прекрасные результаты.  - А операция? Вы говорили о пересадке?  - Верно. Те места, которые были несколько раз поражены, где ожоги расположены глубже всего… В общем, мы рекомендуем согласиться на пересадку. Например, как здесь. Колдомедик поднял рукав другой руки высоко вверх и обнажил глубокий шрам на плече в форме вогнутой внутрь остроконечной звезды. Впалый рельеф сильно тянул края зажившего ожога на себя, и в этих местах были видны микротрещины, из которых сочилась кровь при малейшем движении рукой. - Вам нужно подписать согласие на культивирование фрагмента кожи спины, который чудом остался нетронутым. И мы пересадим выращенный образец во вторник. На это место. Во всяком случае, начнем с него.  Гермиона вздохнула, в последний раз осмотрев эту звезду. Что-то внутри сжалось от боли. Рукав был опущен. Больше она не хотела сегодня это видеть.  Для первого раза достаточно. Чтобы не чувствовать себя совсем ущербной. Но я жива. И это уже плюс.  Колдомедик продолжил:  - Три раза в неделю так же Вас ждут сеансы психологической помощи в отделении ниже этажом. Когда прочно встанете на ноги и будете готовы к диалогу, Вас отведут туда.  - Ясно… это все пока сильно больше, чем я могу переварить.  - И не стоит сразу. Я оставлю Вас. Лишь могу задать финальный вопрос на сегодня и продиктовать некоторые указания. Я скорректирую набор и дозировку зелий для мягкого восстановления сознания. Попросить Ваших друзей принести Вам что-то из дома? Я слышал, Вы художница. Возможно, несколько картин способны благоприятно повлиять на процесс выздоровления… Попробуйте хотя бы сделать карандашные зарисовки, я слышал, это помогает… - Нет! - быстро вскрикнула она и удивилась высоте своего голоса. - Только не картины!  «И все твое искусство - чушь. И если ты так гордилась им, то теперь тебя начнет от него тошнить…» Ее тело склонилось над полом и вывернулось в рвотном рефлексе.  - Годрик, - прошептала Джинни и прикрыла рот руками.  - С ужином, пожалуй, подождем. Я пойду, - сказал колдомедик, щелчком пальца убрал содержимое ее желудка с пола и удалился, шелестя белоснежным халатом.  Гермиона только настроилась говорить хотя бы с одним лицом, а теперь придется с тремя, два из которых состояли в явно недружественных взаимоотношениях. - Как хорошо, что ты очнулась, - сказал Гарри и улыбнулся. Но она не смогла ответить ему взаимностью. Ведь у него тоже были зеленые глаза. Цвета скошенной травы. Листвы деревьев. Цвета ее боли. Ее ожогов. Гарри смотрел, как меняется выражение лица лучшей подруги с растерянного на враждебное. - Что такое?  - Ничего, - промолвила Гермиона куда-то себе в полусомкнутые пальцы и быстро увела взгляд от друга. Девушка присела и вжалась в жесткую спинку кровати. Она не могла смотреть на него по-прежнему. На ее Гарри. Который до этого всегда был рядом. И вот он снова здесь, но она вынуждена держать дистанцию. Потому что больно. Очередное ножевое в спину.  Ее руки коснулась большая теплая ладонь.  - Как ты себя чувствуешь? - Рон был обеспокоен не меньше всех присутствующих. И через секунду сильно пожалел о своем акте заботы.  Она резко выдернула руку, скривилась от боли, прижимая кисть к собственной груди, скомковалась в сжатую, обороняющуюся позу, как напуганный броненосец. Гриффиндорка обхватила свои колени и заорала на всю палату:  - Нет! Убери руки! Убери свои руки! Не трогай меня! Нет!  - Гермиона, тише, тише, - осторожно начала приближаться Джинни с вытянутой ладонью.  Это была истерика. Водопад слез тек вниз, минуя все видимые и невидимые преграды. Грудной протяжный крик. Из самого сердца.  - Нет! Не трогайте меня! Нет! - женский раздирающий вопль заполнял все окружающее пространство и выпадал в черный несмываемый осадок на барабанных перепонках. - Нет!  - Прости, я не хотел, - Рон тотчас одернул руку, округлил глаза в диком страхе и отодвинулся подальше к стене, будто от прокаженной, не понимая, что ему делать дальше и как себя вести.  Зрелище походило на обряд изгнания демона из ее тела. Возможно, так оно и было. И первый демон вырвался на свободу.  - Нет! Не прикасайся ко мне, - она уже просто орала в свои колени, и тупой звук отражался от истерзанной кожи.  Она кричала наружу. И кричала в себя. Сжимая свои волосы. Снова ощущая боль, которая была везде. Неизменно.  Внутри. И вне.  Ведь любое прикосновение к ней сейчас было равно боли и грядущей пытке.  Говорят, война никогда не заканчивается для тех, кто был на ней. Как и плен. Как и пытки. Никогда не выйдут из нее полностью. Останутся шрамами. Воспоминаниями. Прикосновениями. Глазами. - Нет!! - очередной вскрик, который сиреной разнесся по местному отделению.  Дверь некогда тихой палаты распахнулась с ноги. И в комнату влетел худой, но жилистый и подтянутый молодой колдомедик с кучерявой русой шевелюрой, которая забавно подпрыгивала с каждым его шагом. В руке он держал небольшой шприц с короткой иглой, заполненный желтоватой жидкостью. Парень бросил беглый взгляд на бьющуюся в конвульсиях Гермиону на своей кровати, чету Поттеров, Рона, который все еще пытался стать со светло-салатовой стеной единым целым, но получалось, правда, слабо, и Паркинсон, которая злобно таращилась на эту рыжую макушку.  - Что он сделал? - рявкнул он в сторону Пэнси.  - Взял за руку, - процедила она сквозь зубы.  - Еб твою мать, Уизли, - он с хрустом сжал челюсти и подлетел к рыжему оппоненту, подведя острие шприца вплотную к переносице Рона. - Еще одна такая выходка - и я за себя не ручаюсь! Все мои хреновы недельные труды псу под хвост! Из-за тебя!  Колдомедик за секунду пересек пространство до койки. Рон скривил физиономию и прерывисто выдохнул. Будучи теперь в двойном шоке.  - Не дергайся, - нервно сказал он, зафиксировав ее голову давлением ладони, и быстро воткнул шприц с успокоительным прямо в шею, вводя лекарство.  Гермиона замерла на острие иглы. Его прикосновение, на удивление, не дало такой яркий отрицательный отклик. - Нотт, - только и могла сказать она, узнав эти завитки на голове, волосы, фигуру и выражение лица. - И тебе привет, Грейнджер. Поздравляю, твой дружок все испортил. Полегчало?  Гермиона вдохнула и выдохнула. Истерику, как рукой сняло. Она тряхнула головой в знак согласия.  - Ты что, колдомедик? - недоуменно спросил Гарри.  - Нет, просто мимо проходил и решил проткнуть ее шею по приколу, - Теодор съязвил в своей манере. - Доступ здесь моментальный. Я ее колдомедик, ясно тут всем? - он угрожающе направил на всех по очереди уже опустевший шприц. - И мне тут решать, что можно делать посетителям с моим пациентом, а что нет. Отдельно это касается Уизли, - он вновь двинулся на огненную копну волос у стены. - Если ты думаешь, что после жестоких пыток, когда ей опаливали кожу на протяжении двух недель, тебе будет позволено к ней прикоснуться, то нет! Закатай губу обратно, - игла все еще висела перед Роном.  - Ясно, - коротко ответил тот.  - Чудно. Поспи, Грейнджер. Думал, попрошу принести тебе поесть, но опять придется вливать дневной рацион тебе через вену. Завтра увидимся, начнем нормально есть и сходим терапию со специалистом по мозгам.  - Теодор, - голос Гермионы становился все тише, ведь лекарство растекалось и проникало в самые отдаленные уголки ее обожженного разума. И успокаивало. Словно охлаждало. - Ты же никому не скажешь про меня? И вы тоже, - ее слова растягивались. На языке возникало четкое ощущение, будто она держала во рту мятную жевательную резинку. И от долгого жевания она устала.  - Насчет себя, даю клятву. Мне запрещено упоминать моих пациентов. Даже во сне и без имени, - он поднял руку в бодрой улыбке. Его скулы выступили по обе стороны лица. - А вот касаемо их, не знаю, не знаю. Спорно.  - Могила, Герм. Мы - могила. И если хоть один слух просочится за пределы этого места, я прикончу этого субъекта лично, - Пэнси прищурила веки и прожгла зрачками Джинни. - Что ты на меня вылупилась? Думаешь сделать из меня крайнюю? Ведь это я во всем виновата, верно? Мешаю вашему хреновому счастью с Великим Гарри Поттером!  - Салазар, когда же ты угомонишься… Какая тупая….  - Девочки, успокойтесь! - встрял Гарри. - Девочки?! Ты ставишь свою жену наравне с этой шавкой?  - Успокойся, и следи за собой и своим языком! Особенно за тем, кому пихаешь его в рот! Позовем сюда Забини? Для полноты картины, так сказать!  - Я тебя сейчас! - Джинни достала из кармана палочку и направила на разъяренную Пэнси.  Гермиона проваливалась в сон. Поле зрения постепенно темнело, начиная с периферии. И последнее, что она видела - это белый халат и кучерявые волосы. Кажется, он прекратил драку.  *** - Ну и? Давай, давай, завали меня своим первым ходом, гроссмейстер в юбке! - говорил шутливый голос где-то подле нее. - Первым не завалю, а вот ближе к десятке - вполне! Я училась у лучших! Считай, ты уже проиграл, когда сел со мной за стол, - игривый тембр Пэнси совсем привел ее в чувство.  - Е2 - Е4? Паркинсон, серьезно? И это твой гениальный ход?  - Захлопнись, Нотт! Это проверенная временем классика!  Гермиона зашевелилась в постели и узрела за шахматной доской по одну сторону Пэнси в очередном кожаном мини, а по другую - Нотта в белом халате. Накрахмаленные простыни неестественно громко зашелестели.  - Проснулась наконец, - Нотт улыбнулся краем губ и без касаний сделал свой ход, повторив гения Пэнси Паркинсон, только со стороны белых.  - Только что же наехал на меня из-за классики, а сам! - Пэнси подошла и села на постель Гермионы. - Ты как?  Внутри подкруживалось что-то в желудке, но голова была довольно трезвой. И даже хотелось есть. Гермиона коснулась кудрявого виска и распрямила прядь, взглянув на нее. Локоны блестели в дневном свете от окна. Оно было открыто. Пахло сыростью после дождя, намокшими листьями и свежестью. Девушка глубоко вдохнула запах, который будто обнимал ее изнутри. Давал надежду. И после всего пережитого вдруг и я когда-нибудь посвежею. Стану такой же свободной, как ветер, дождь и море. Но не сейчас… - Сегодня ты спала больше обычного, - Нотт подошел с другого края и присел на стул. Гермиона на автомате вытянула свое запястье ему навстречу. Парень улыбнулся. - Я мог бы просканировать и так. Это необязательно.  - Ты делаешь это каждый день.  Тео чуть сжал губы, пытаясь спрятать довольную эмоцию под профессиональной  маской. Он осторожно взял ее руку и приложил два пальца на периферию, чтобы считать пульс. Тут же его глаза легли на ее собственные. Он смотрел на нее неотрывно. Но больше положенных 15 секунд. Гораздо больше. Он так же трепетно вернул ее руку обратно. Взмах палочкой - и над ее головой высветилось с десяток разных показателей. Нотт косился туда, как на нимб у святой, слегка прищуривая правый глаз. Он выглядел забавно со своей растрепанной прической. И Гермиона усмехнулась про себя.  - Что ты смеешься?  - Ничего, - она залилась еще сильнее, пока тихий смех не перешел в громкий, и даже чересчур откровенный.  - Я что-то смешное сделал? У меня что-то на лице? - он с недоумением смотрел на свою пациентку, которая из поникшего ростка превратилась в цветущее дерево за доли секунды и впервые за месяц расхохоталась по полной. - На лице, Пэнс? - он посмотрел на Слизерину, но та лишь пожала плечами.  - Нет, нет, все нормально. Твоя прическа. Как гнездо ястреба.  - Ах это, ветра надули, - он взъерошил волосы двумя движениями ладони, лишь усугубив ситуацию, и ответил ей улыбкой. - Ношусь тут со всеми, как ужаленный. Хоть, думаю, с Паркинсон поиграю в перерыве.  - Простите, что отвлекла от вашей интересной партии. - Кажется, это я тут от чего-то интересного вас двоих отвлекаю, - Паркинсон состроила кокетливый взгляд и пробегалась им от одной к другому.  - Уймись, а? - осадил ее Нотт. - Где твой Поттер? Есть новости с поисковой операции?  - Чего - это сразу мой?  - Ой, не строй из себя святошу!  - Нет никаких новостей. Человека по имени Дэмиен Коннолли нет и никогда не существовало. Вообще ни в каких списках, реестрах и родовых картах. И примерно на том месте, где должен быть его дом, стоит какой-то захудалый торговый центр.  - Значит, шепнул все-таки тебе информацию Мальчик со шрамом. Когда был сверху или снизу?  - На коленях, мать твою, Тео! - она повысила голос и опрокинула шахматную доску, и фигуры разлетелись по всей палате.  Колдомедик прикрыл ладонью лицо, оставив один глаз, который смотрел через щелку.  - Мои фамильные шахматы… Как грубо же ты с ними! Не кипятись, родная! Это всего лишь дружеский вопрос.  - А я всего лишь не хочу дальше мусолить тему! - белки глаз Паркинсон налились кровью. - И шахматы твои скучные, даже толком не похожи на волшебные. - Как скажешь. В этом и суть, Пэнси. Вычурные движения фигур не должны отвлекать от ходов и мыслительного процесса. - Герм, меня Лиз спрашивала о галерее. Аукционы, экскурсии, что будешь делать? - Пэнси смягчилась, обратившись к подруге. - Я пока не могу вообще об этом думать. Пока ничего. Я не могу продавать то, на что не могу смотреть. Только не это, увольте. Все решу позже.  - О чем разговор, конечно. Я передам, что пока все на стопе.  Гермиона повисла в своих мыслях. Картинки подвешенной себя, веревок и рисунков на теле в виде окровавленных ожогов врезались в память вновь. Палец приложился к виску. Она тихо хмыкнула и прикрыла веки. Опасная мученическая трясина засасывала ее вновь. Раздался щелчок прямо у ее носа. Глаза распахнулись и встретились с пальцами Нотта.  - Ты здесь. Здесь и сейчас, что говорила тетя снизу?  - Что я здесь, - она начала проговаривать каждое слово и возвращаться. - Что я живу в настоящем моменте.  - Верно, - он смотрел, как Гермиона пыталась отдышаться. - Честно, я и сам побаиваюсь этого мозгоправа. Как вижу, сразу вспоминаются родители, покойная мать, и я сам плыву, как пломбир на июльском солнце.  Кажется, ей стало легче и веселее, судя по изгибу уголка губ. Нотт был доволен.  - Как ощущения после второй пересадки? - Пэнси посмотрела на Гермиону, которая оперлась спиной на подушку и раскинула по сторонам кудрявые волосы. Как солнце. Ее цвет лица постепенно становился нормальнее.  - Хорошо, края шрамов теперь не тянет совсем, - Гермиона расстегнула две пуговицы больничной рубашки и приспустила рукав слева. На месте остроконечной звезды был тонкий ровный, почти идеально круглый шрам. Вокруг него кожу удалось отшлифовать магией практически до идеала. Но снизу, переходя на локоть, и на ключице сверху вновь вырисовывалось подобие скалистого массива. Это была карта ее боли.  Пэнси осторожно дотронулась до сглаженного участка.  - Выглядит отлично, Герм, - она улыбнулась со всхлипом с легкой слезинкой, которую тут же смахнула. - Немного осталось, ладно?  - Да, еще две ноги, живот и спина. Совсем чуть-чуть, - она усмехнулась. Искренне.  - Смотрю, я тут не зря шутом на полставки работаю, дает свои плоды, - заявил Тео.  Ворот рубашки пополз ниже, когда Гермиона сменила положение, и верхняя часть груди слегка оголилась. Пэнси среагировала быстрее и одернула ткань, молниеносно вернув пуговицы на свои места.  - Все в порядке, Тео все равно уже все видел.  - И часто он тебя разглядывает в обнаженном виде?  - Поверь, - она с грустью вздохнула. - Не он один.  - Да, с таким количеством мужиков приходится делить эту красотку, - он подмигнул. - Не при таких обстоятельствах я хотел бы это лицезреть, Грейнджер, - он с озорной ухмылкой приподнял бровь.  - Тео, завязывай, - Паркинсон грозно посмотрела на него, отчеканив это строгим тоном. Как хлыстом.  - А ты давай заканчивай замуты с очкастым спасителем всего человечества. Он делает тебя несчастной.  - Тебе ли судить, а? Где завтрак Гермионы? Человек голодный, - она взглянула на заспанное веснушчатое лицо с выдающимися скулами.  - Ты услышала моих китов в животе?  - Всего лишь одного.  - Завтрак мы проспали, Грейнджер, - Тео задумчиво взглянул на часы. - А обед будет через час. Протянешь? Но я принесу тебе свой ланч, - он бодро встал с постели Гермионы. - Не стоит, Нотт, - открестилась девушка и быстро замахала руками.  Пэнси без слов открыла ящик прикроватной тумбочки и достала маленький кусочек сладкого и затолкала Гермионе прямо в рот. Гриффиндорка аж промычала от восторга, перекатывая любимое лакомство языком по небу и щекам.  - Что ты там вечно жуешь каждый день? - спросил Тео.  - О, это ее спасение. Да, Герм?  Гермиона слегла улыбнулась и кивнула, пытаясь как можно дольше задержать крошечную часть огромной плитки во рту. Она разделила два килограмма на двести дней. Кусочки были настолько малы, что едва ощущались. Но она решила растягивать удовольствие до последнего. На все заявленные 6-7 месяцев. И каждый день белый шоколад с фисташкой тащил ее из бездны вновь. За руку. Сильную и невидимую.  *** Через месяц разрешили поставить в палате зеркало. Пэнси притащила ростовой экземпляр, под два метра, с большой серебристой рамой. И каждый день Гермиона окуналась в свои пытки. Каждый день шрамы напоминали ей о том, кем она была и кем стала. Ее тело было изувечено и изуродовано. Теперь она хотя бы могла раздеться до белья и взглянуть на себя. Все начиналось с нескольких секунд. Даже без отражающих поверхностей. Она училась видеть себя в принципе. Замечать. Находиться с собой наедине, в своем измененном теле. В первые дни девушка с отвращением смотрела на свои ноги и руки и быстро одергивала рукава и штанины обратно. Ее рвало. Но она не прекращала свой марафон, каким бы тяжелым он ни был. Затем она вышла на минуту. В одном нижнем белье. Сначала сидя. Потом стоя. Время капало. Секунда к секунде. Победа за победой. Она била невидимые миру рекорды. И становилась ближе к себе. Гермиона училась заново понимать и принимать свое травмированное и израненное «я». Знакомилась с собой и со своей новой оболочкой. Это было некое ежедневное свидание. Да, чаще всего оно заканчивалось слезами. Перед ней были отметины. Крупные и маленькие. Они сливались, рассыпались в круглые большие капли, перетекали в созвездия, кляксы, озера и мелкий дождь. Практически весь живот и спина были исполосованы участками непорочной кожи, где ранее были веревки. Намотки и стиль связывания менялись, взлетные полосы прерывались и находились вновь в совершенно неожиданных местах.  Она была художницей. Была в той, другой жизни. А в новой - стала идеальным полотном для своего мучителя. Картой, где любой пункт назначения и сантиметр был назван в честь ее боли.  И каждый раз перед сеансом «комнаты страхов» (Гермиона так называла время, когда она смотрела на свое отражение), она клала в рот маленький кусочек белой Швейцарии, представляя себе шапки снега на Маттерхорне. Что-то сильное, могучее, крепкое и чертовски приятное. Так это было легче это перенести. Горечь с привкусом сладости. Война никогда не заканчивается для тех, кто ее видел. Как и плен, и надругательства над ее телом. Никогда не оставались полностью в прошлом для нее. И теперь видеть в зеркале себя стало очередной ее пыткой. Ежедневной. И с этим нужно было жить дальше. Со шрамами. С собой. Сладкий вкус белого шоколада с фисташковой пастой надолго застывал на языке, растекаясь по рецепторам. Было так плохо видеть себя такой, но, в то же время, где-то на уровне языка было несказанно хорошо. И ей виделось, будто в эти нескончаемые минуты, которые тянулись сейчас годами, что позади нее кто-то стоит. Сначала это был ее насильник и истязатель. Зеленые глаза были всегда где-то рядом в ее памяти. На подкорке. Но постепенно ее смелость, подкрепленная сладостью, вытеснила и это. И за спиной стоял кто-то другой. Она не видела его лица, тела и профиля. Лишь ощущала его рядом.  Однажды в «комнату страха» зашел Нотт. Гермиона не сразу заметила его присутствие, таращась на кривой шрам в виде вдавленной жуткой секиры на правом бедре, которому тоже скоро предстояла пересадка, когда окончательно приживутся два первых кожных лоскута. Он стоял у входа в палату и исподтишка наблюдал за ней, смущенной, почти что голой. Слабой и уязвимой. Раненой и сильной. Его руки мирно изучали ткань карманов халата. Только он двинулся к ней, как девушка замерла, завидев его у дверей. Шоколад на языке все еще был с ней.  - Мне уйти? - спросил Тео, виновато опуская взгляд.  - Нет, - ответила она.  Он обходил комнату размеренными шагами, пройдясь кончиками пальцев по прутьям пустой кровати, и дошел до Гермионы, встав сзади. Как ее личная охрана. Или телохранитель. Это он?  Нотт неотрывно смотрел на нее в зеркало. На ее стройную фигуру и увечья. Слишком открыто. Слишком смело. - Ужас, да?  - Где?  - Мое тело. Мои шрамы. Уродство, - из ее глаза скатилась слезинка и застыла у края лица.  - Ничего уродливого. Я вижу только тебя.  Тео подошел еще ближе к Гермионе. Руки зависли над ее плечами на несколько мгновений, пока он внутренне ломал себя и боролся с собственными предубеждениями. Девушка покосилась на пальцы своих ног, которые были поджаты от волнения. Теплые ладони трепетно коснулись ее кожи. Ее слегка передернуло, будто по спине прошелся легкий холодок.  Сладость белого шоколада на языке, крупные грани фисташки, которые выделялись всем корпусом. Как внутренняя твердость. Это он?  - Тео, я не уверена, что готова подпустить кого-то к себе после того ужаса…  - Знаю. Я привык дотрагиваться до тебя. Я делаю это почти каждый день, если не каждый. И то, что ты сейчас дала шанс, - он сделал шаг назад и отдалился от нее в зеркале. Но все еще стоял за спиной в поле зрения. - Уже говорит о том, что мой Е2 - Е4 был банальным, но все же победным.  Он развернулся и вышел из палаты.  Тео ведь тогда играл белыми… Это он? *** Гермиона стояла напротив окна и наблюдала за крупными хлопьями снега, которые медленно спускались с небес на землю. Такие тяжелые и легкие одновременно. Сродни любым гнетущим чувствам, которые физически невесомы, но в груди ощущаются, как неподъемный камень на пути у бурной реки. В окнах соседнего корпуса гасли окна, зажигались фонарики гирлянд. Кажется, где-то детский хор пел а капелло праздничные песни. Это Рождество она встретит одна. Ладонью Гермиона заслонила шею от холода, пройдясь пальцами по практически косметическому шраму слева от щитовидного хряща. Его оставила в свое время тонкая раскаленная струйка. Как самое доступное напоминание, которое видно всегда. Это был вечерний час, когда все уже погрузилось в зимнюю тьму, и отделения закрылись для посещений, но в ее дверь в последний момент постучали. За ручку дернули. Она развернулась, чтобы встретить своего гостя. Там стоял Рон. В руках он сжимал красный плоский сверток с синей лентой. Сразу было видно, что упаковывал он сам. Криво-косо, но жутко старательно. Гермиона посмеялась про себя.  - С Наступающим тебя Рождеством, Рон, - выпалила она. Тот расплылся в улыбке.  - И тебя, Миона. Это тебе, - он протянул ей подарок. Гермиона была тронута до глубины души его жестом. Прямо в канун Рождества.  - Спасибо, - тонкие пальцы сжали упаковку. - Увы, у меня ничего нет сейчас. Но я обязательно отблагодарю вас всех за заботу!  - Нет. Это мой долг. Ты все эти годы заботилась о нас, чем мы хуже? Откроешь?  Каждое его слово отзывалось внутри ноющей тяжестью и выливалось наружу нечастыми слезами, которые она успешно ловила рукавами свободной пижамы после третьей пересадки. Бедро немного ныло от контакта с новой кожей, которая пыталась найти здесь место под солнцем и стать успешнее своего предшественника.  Гермиона принялась распаковывать подарок, разрывая ногтями красную упаковку. Это был толстый блокнот для зарисовок с плотными листами бумаги. На обложке было, конечно же, море… И в комплект Рон положил бесчисленное множество карандашей. На глазах бывшей художницы вновь застыли слезы.  - Я знаю, что ты не можешь рисовать красками сейчас. Но про карандаши ты не говорила ничего. Это было делом твоей жизни. Думаю, этим и останется. Вопрос времени.  - Рон, - сквозь реки слез прорезалась улыбка. Она осторожно прикоснулась к его локтю и тут же разорвала контакт. - Спасибо. Это многое значит для меня. Слишком многое. Я не могу обещать ничего сейчас…  - Нет. Это не сейчас. Когда сможешь. Когда будешь готова снова начать творить. Нарисуй там то, что ты любишь. И да, традиционный свитер от моей мамы я принесу завтра! - Завтра начинаются праздники. Проведи время с семьей. И занесешь потом, если захочешь.  - Я бы пришел. Мне все равно.  - Прошу, Рон. Ты же знаешь, все в прошлом.  Дверь палаты отворилась вновь.  - С Рождеством, Уизли, - улыбнулся Нотт. - Часики-то тикают, уже восемь. Где твои манеры? Хорошим девочкам пора баиньки, - он подлетел к Рону, как белая ворона в своем халате. - Хорошая девочка уже выпила свои зелья? - он взглядом стрельнул на тумбочку, где три колбочки все еще были нетронуты.  - Нет, я сейчас.., - Гермиона в спешке потянулась за склянками.  - Не так быстро. Сначала показатели. Уизли, почему ты еще здесь? - сердитый взгляд упал на рыжую копну волос.  - Уже ухожу.  - Рон, спасибо! - вскрикнула она на прощание. Младший из братьев Уизли кивнул и вышел из палаты.  - Фух, ну и замучили тебя сегодня посещениями накануне праздника, верно? - Тео сам взял ее запястье в руки, просчитал пульс и снял показатели с ее головы, как это делал уже сотни раз до этого. - Что он подарил? Очень скромный вопрос, да? - колдомедик с улыбочкой подался вперед, сложив руки у подбородка.  - Ничего необычного. Вопросик в твоем стиле. Блокнот и карандаши, - она улыбалась.  - Намылить ему шею за очередной прокол? - Нет-нет, я ищу в себе эту точку опоры, чтобы начать рисовать вновь. Возможно, найду ее быстрее с этой штукой, - она потрясла блокнот в руке и шумно опустила его на тумбочку.  - Тогда мой подарок будет вне конкуренции. - Тео, даже не вздумай! Ты ничего не обязан мне дарить. Ставишь в неловкое положение.  - Твое неловкое положение я уже видел со всех ракурсов, так что не надо тут, - он достал свернутый рождественский кекс в салфетке и увеличил его, - стащил из комнаты отдыха. Только для нас двоих.  Гермиона шумно рассмеялась.  - И это еще не все, - его рука в очередной раз скользнула в карман и достала небольшую бархатную фиолетовую коробочку. - На одно колено вставать специально не буду, за суточную смену уже маленько вымотался. Хрящи, суставы уже не те: возраст, сама понимаешь.  Он пытался рассмешить ее снова и снова. И всегда успешно. Гермиона улыбнулась и аккуратно раскрыла коробочку. В глазах сверкнул серебристый браслет с плотным сплошным основанием из литого металла, с изящной символичной застежкой. Это были два небесных светила с утонченными камнями, которые отливали своими гранями и бликовали в свете ночной лампы. Солнце - с белыми, луна - с синими. - Единственное место, где Солнце и Луна находятся так близко друг к другу. И больше нигде. Они как бы не должны быть вместе по своей природе, ну Господь-Бог так как бы задумал. Но умные люди в виде ювелиров решили иначе, и вот, пожалуйста. Как символ, - Тео промолчал, поджав губы. - А впрочем, и неважно.  Пальцы Гермионы поддели браслет и достали из мягкой подушечки, обитой бархатом. На ее ладони камни засверкали еще ярче. - Тео, это слишком…  - Дорого, вычурно, романтично, глупо… не знаю точно, что ты скажешь, но я подумал, что тебе понравится. Хочешь примерить? - он смотрел на ее горящие глаза.  - Да.  Он сел рядом и чуть позади на ее постель. Тео призвал ростовое зеркало. Его пальцы скользнули на ее руку, раскрыли украшение на месте, где встречались два небесных светила и зафиксировали замок спереди. Браслет неплотно обхватил стройное запястье с чистой кожей. Маленькие солнце и луна оказались вместе на ее руке. Как символ того, что не должно было случиться. Но, кажется, случилось.  - Это очень красиво, Тео, - Гермиона провела пальцами по символике. Солнце едва касалось своей луны. Но все же касалось. Она с интересом наблюдала в отражении за собой и своим запястьем, приподняв его в воздухе. Парень в белом халате совсем поплыл и навис над ее плечом так, что его дыхание теплым ветерком обдувало кожу ее щеки. Гермиона замерла.  Он же не сделает этого, да? Не сделает же?  Тео смотрел на нее, прямо в ее глаза цвета темного меда.  - Забыла, как дышать?  - Немного.  Она глубоко вдохнула. Короткий поцелуй огрел ее щеку. Дыхание вновь потерялось.  Сделал… - Выдыхай.  Грудная клетка опустилась. Гермиона повернулась к нему. Ее глаза чуть намокли.  - Тебе не нужно отвечать мне. Я же знаю, что это слишком рано.  - Я пока не знаю, что я чувствую, - металл браслета гулял по руке. - Порой кажется, что лишь боль, но это и не совсем так, - она сильно склонила голову к левому плечу, и крупный шрам справа в районе ключицы вылез из-под рубашки и попался Тео на глаза, отчего тот поперхнулся слюной.  - Говорю же, не нужно ничего взамен.  Тео встал с ее постели.  - Отбой в девять? - непринужденно спросила она, пытаясь как-то унять заведенное сердце в своей груди. - Никаких поблажек в честь Рождества?  - В девять. Но одна поблажка все же будет.  Нотт подошел к шкафу и достал ее куртку.  - Прогулка? Вечером? - Что-то вроде того. Но на десять минут. Больше тебе нельзя после операции в такой холод.  Довольная Гермиона натянула куртку на себя. Тео взял ее за ладонь.  - Аппарируем мы во двор, поэтому проблем с новым лоскутом кожи быть не должно. Расстояние слишком короткое. Через всю больницу пройти незамеченными будет проблематично. - Тебе виднее.  Гермиона закрыла глаза. И открыла их уже после того, как ее знатно помотало, даже в этом легком водовороте воздуха. Они приземлились на снег. Ее тапочки и голые ноги утонули в мягком холодном покрове, который покалывал пятки. Она переминалась с ноги на ногу и тихо смеялась. Ей так был приятен этот холод.  - Снег гораздо лучше рождественской ели?  - Нет, точно нет, - сказала она, продолжая восхищаться своим открытием, как будто никогда не видела снег раньше. Точнее видела, но впервые в этом году. Он выпал пару дней назад в день ее операции. И сразу побил месячную норму осадков. - Тогда взгляни наверх, там еще круче.  Она подняла голову. Перед ней восстала огромная рождественская ель, украшенная всевозможными игрушками, шарами, гирляндами и фонариками. Кажется, все пациенты участвовали в создании этого шедевра. Здесь были расписные шары, фигурки из бумаги под защитными чарами, из папье-маше и всего того, что умели пациенты делать своими руками. Здесь была частичка каждого из них.  - Ты отказалась от рождественской арт-терапии, по понятным причинам, но Паркинсон оказалась непреклонна, - палец Тео взмыл ввысь, ближе к верхушке с золотой звездой. Где-то примерно на середине ели болтался разноцветный шар. Гермиона разглядела на нем закат с акварельного этюда. Тот самый, на ее последнем пленэре в День рождения.  Гермионе казалось, что ее море даже двигалось, и волны словно омывали пушистые зеленые ветки, сглаживая острые иглы. Либо это была всего лишь игра ветра. Ее последний закат, который она видела свободно. Без больниц, плена и прочих условностей. Ее последний закат в прошлой жизни без боли и шрамов. Но сейчас он больше походил на рассвет. Ее новое сердце теперь тоже украшало эту большую ель, полную надежды, которую вложил каждый, для кого Мунго на это Рождество стал маленьким домом.  - Я убью ее, - Гермиона говорила и захлебывалась слезами, которые в ту же секунду нарисовались на охлажденных ресницах и быстро скатились вниз, слегка подмерзая по пути. Нос щипало от мороза и от слез.  - Я тоже об этом подумал, но сначала все же решил показать тебе.  - Сегодня лучший день в моей жизни. Новой жизни, - она будто поперхнулась этим словом, убрав руки в карманы.  Гирлянды на елке мигали и переливались. Пушистая ель была высотой под четыре метра. И, кажется, даже живой. Девушка подошла ближе и тронула иголку, запорошенную крупными снежинками. В нос ударил тягучий хвойный запах.  - Настоящая. У меня нет слов. - Зато есть у меня. Осталось еще пару минут. Иначе замерзнешь окончательно. И меня казнят завтра на рассвете, если увидят нас здесь. Он замолк, глядя на то, как в ее глазах играли разноцветные огоньки, и с каким восторгом она рассматривала каждую игрушку, каждую иголку, каждый сантиметр ее рождественского чуда. Он подождал еще пару минут. Тео тоже улыбался, как ребенок. Но только не от вида нарядной елки. - Нам пора, - теплая ладонь коснулась ее руки. Она смотрела на свой шар, где море все еще билось о светлый песок в окружении островков травы, кучных облаков и ярко-розового неба. И впервые, спустя три месяца, она смогла смотреть на свое творчество спокойно. И даже с восторгом. Как на картину другого художника, которого совсем не знала. И ей только предстояло его узнать. Точнее, себя. Ее новое сердце было красно-розовым и красивым. И на нем не было ни единого шрама. Она взяла своего телохранителя за руку и исчезла под покровом тьмы.  *** В Рождественскую ночь ей снились кошмары. Надобность в вечерней порции зелий совсем вылетело у нее из головы после событий минувшего вечера. Она ворочалась. Будто застряла на одном месте. Ей везде мерещился звон цепей, лязг кандалов в пустой темной камере, освещенной тусклой лампадой. Застывший сырой запах старости, обгорелой плоти и крови, который теперь поселился глубоко на подкорке. Зеленые глаза. Бурлящий кипяток в жестяном ведре под потолком. Веревки, которые впивались в кожу и разрывали ее на части, как дикие звери.  Гермиона в полудреме раскрыла глаза и повернулась на кровати на бок, чтобы достать стакан воды. Рана под повязкой на бедре от смены позиции слегка заныла, доставая ее из цепких лап кошмарного сна. Девушка потянулась к заветной жидкости, чтобы утолить ночную жажду, но чья-то рука перехватила стакан и вручила ей прямо в ладонь.  - Не это ищешь?  - Спасибо, - с ходу ответила она и глотнула в положении полусидя, но тут же напряглась.  Этот хриплый низкий голос… Ледяная вода омыла горло и застряла где-то между пищеводом и желудком, когда она подняла глаза.  Две ярко-зеленых радужки смотрели прямо в душу, опаливая ее своей пронзительностью. Со зловещим оскалом. Он вынырнул из сумрака и присел на корточки перед ее постелью. Гермиона коротко вскрикнула. Все тело сжалось в жутком страхе. Каждая мышца. Тело покрылось мурашками. Предвосхищая ее зов о помощи, он тут же навис над ней, не успев насладиться ее видом, и плотно закрыл рот вспотевшей ладонью. Мускулистое тяжелое тело навалилось сверху. Он ухмылялся.  - Я пришел поздравить тебя с Рождеством, Гермиона. Тебе лучше? - одним движением он разорвал пуговицы на рубашке и оценил плоды своих трудов, с вожделением обходя взглядом оголенную грудь, подтянувшуюся от холода. - Ты - мое лучшее творение. Все тело в моих отметинах. Мой подарок всегда будет с тобой. Улыбка поползла шире и выше. Так же неестественно, как это было в подземельях. Она замерла, будто была подвешена в своей личной комнате пыток. Сердце бешено заколотилось в груди. Ее снова сковали цепями, связали веревками. И сейчас вот-вот, и сверху польется раскаленная жижа. Она зажмурилась в ожидании. Аромат можжевельника и бергамота был здесь. Стало резко холодно. И, кажется, дело было не только в открытом окне. Всю радость и счастье от Сочельника будто высосали из нее под чистую. Тяжелая туша все еще давила сверху. Она мычала, но даже не пыталась вырваться. В ее голове она до сих пор была усыпана петлями и узлами и не могла пошевелиться.  Скрип дверной ручки рассеял ее оцепенение.  - Грейнджер, - тихий, чудаковатый, местами уставший, шепот раздался из коридора. - Ты не приняла вечерние зелья. Грейнджер, проснись! Иначе меня прикончат с утра, но сначала я проделаю это с тобой. Нотт зашел внутрь и тихо закрыл дверь. В полумраке он не сразу заметил темную фигуру, парящую над постелью пациента, словно дементор.  - Мать вашу, «Остолбеней»! - он моментально вытащил палочку, из которой вылетел сгусток магии, но был отражен. Насильник оторвался от своей жертвы и медленно приближался к Нотту.  Тео сжал в руке магический пейджер для внутрибольничной связи и нащупал пальцем крошечную красную кнопку, которая означала сигнал тревоги. В коридоре тут же завопила сирена.  - Тебе конец, - сказал Нотт и выстрелил несколько раз в ночного посетителя, который был повернут к нему против света.  В руке потихитителя сверкнул нож, подобравшись достаточно близко и воспользовавшись минутой растерянности, когда Тео пытался разглядеть его лицо, он резко подал корпус вперед и задел шею Нотта, которую тот прижал ладонью. Брызнула кровь. Она мощным потоком лилась вниз, минуя пальцы колдомедика, которые с сильным нажимом пытались остановить кровотечение. Защищая слабое место, слизеринец вжался в стену и отправил несколько пар «Импедимента», обезоруживающих и связывающих. Все было тщетно. В отблеске тусклой лампы над дверью перед Тео сверкнули зеленые радужки.  - Я убью тебя, - прошипел Нотт. - Теперь я знаю, как ты выглядишь.  - Попробуй сначала поймать, - белоснежные зубы на секунду показались во тьме и тут же исчезли вместе с владельцем, оставив после себя легкое дуновение от внезапной аппарации.  В коридоре все еще вопила сирена и била по еще сонному мозгу Гермионы. Нотт выдохнул, смахнул пот со лба, стащил со спинки соседней койки белое вафельное полотенце и приложил к шее, откуда струйками стекала кровь, пытаясь прорвать оборону в виде его ладони. Полотенце легло на рану и тут же стало багровым.  - Гермиона, - он осторожно подошел к девушке, которая поверхностно и часто дышала, опираясь на руки. Ее тело сковал страх. По вискам катился ледяной пот. Волнистые волосы налипли на лоб. А пуговицы на рубашке были в спешке застегнуты вразнобой. - Все в порядке. Это всего лишь сон. Спи.  - Ты ранен, Тео, - она сделала попытку протянуть руку к его шее, но он нервно дернулся и этим сместил полотенце. Пара капель крови упала на ее постель у края кровати.  - Нет, нет, это всего лишь сон, спи. Ты просто забыла выпить свое зелье, и тебе снится кошмар. Спи, я приду с утра. Это всего лишь сон, - тихо и уверенно говорил он, убаюкивая ее напуганное сознание.  - В палату ворвалось несколько человек.  - Нотт, что произошло?  - Это не сон…  - Нет, это сон, - Тео продолжал игнорировать всех присутствующих, их выкрики, говоря лишь с ней. - Ты спишь. Это просто твой кошмар.  - Он был здесь, - сказала она громче прибывшей публике. - Тот, кто похитил меня. Он ранил Теодора.  - Это твой кошмар. - Нет! Ты ранен! Я видела его здесь! - Гермиона закричала. Срыв был неминуем. Колдомедик турецкой внешности с проблесками седых волос выступил вперед. Шприц ручка вонзилась ей в шею. Веки тут же слиплись, голоса, сирена, шелест накрахмаленных простыней слились в единый оркестр, который резко схлопнулся и затих. ***  Голова вновь была ватной. Она открыла глаза. В теле ощущалась дикая слабость, как будто она ночью разгрузила парочку вагонов с углем. В комнате было два голоса. Слизеринская пара сидела на соседней койке и замолкла, как только Гермиона зашевелилась. Тишину нарушали лишь тихие рождественские мотивы, которые навязчиво раздавались за дверью в коридоре.  - Доброе Рождественское утро! - заявила Пэнси и бросилась обниматься. Ее улыбка, туи к гадалке не ходи, была натянутой.  - С Рождеством, - ответила она, с легкой охриплостью. В горле будто застрял невидимый комок, который чертовски хотелось запить, забыть и проглотить.  - С Рождеством, - подмигнул Тео.  Гермиона бросила взгляд на свое запястье, где все солнце и луна все еще были вместе.  Это точно был не сон.  - Как спалось? - спросил он. Его лицо снова и снова откидывало ее к происшествию с поединком, кровью и криками. - Не знаю. Ночью, кажется, что-то случилось, - она таращилась на его шею, где не было и намека на глубокое ранение. В голову ведьмы закрались некоторые сомнения. Или меня профессионально дурят, или дура здесь я. - И что же?  - На тебя напали. - Напали? - он усмехнулся и вздернул взгляд в угол у потолка. - Не смеши меня. Наверное, тебе это все приснилось. Я только с утра обнаружил, что ты не выпила вечерние зелья. Потрясти бы тебя хорошенько, да врачебная этика не позволяет.  - Не выпила зелья, точно, - она закрылась в себе и смотрела теперь куда-то вперед, на одинокий письменный стол.  Тео сотворил скан показателей над ее головой, бегло осмотрел и удовлетворенно кивнул.  - Что ж, моя весьма праздничная смена подошла к концу, и я пойду отсыпаться, - он потер шею сзади и почесал затылок. - Если что будет нужно, маякните Берри. Он меня сменит через пару минут.  Тео встал и вышел из палаты без лишних слов.  - Вымотался бедолага, - цокнула Пэнси.  - Еще бы. Думаю, на нем много пациентов.  - А еще и ты! Самый проблемный пациент, к которому он неровно дышит.  - Пэнси, давай не будем заводить этот разговор сейчас…  - Так, он, выходит, признался тебе? - Паркинсон подалась вперед с искорками в зрачках. На ее лице заиграла улыбочка.  - Не то, чтобы признался, - Гермиона подняла запястье вверх, и браслет скатился вниз на пару сантиметров. Солнце и луна были на месте.  - Масштабно мыслит парень. Тео неисправимый романтик, - Пэнси с восторгом оглядела украшение, махнула рукой и сложила ногу на ногу. - А ты сама что думаешь?  - Еще слишком рано…  - Это мы все и так в курсе. Он заботливый, милый. Хороший парень. - Да, и да, но…  - Почему нет?  - Не знаю. Я не сказала «нет». Но и «да» тоже не могу ответить. - Салазар, если бы не браслет, у меня бы совсем вылетело из башки, - Пэнси взяла со стула черную сумку-багет, расстегнула молнию и достала квадратную плоскую коробочку бордового цвета с золотым бантом сверху. - Это тебе передала Лиз. Вчера ночью прислали по твоему домашнему адресу. Она попросила меня зайти с утра и уточнить насчет галереи. Правильно ли мы все тебя поняли, что продажа здания неизбежна?  - Неизбежна.  - А продать картины отдельно ты не хочешь?  - Я отдам галерею вместе с ними. Я больше не знаю им цену, Пэнси. Для меня это потеряло всяческий смысл, ценность…  - Ведь ценность определяют сами люди. На это и есть торги. Ты отдашь все будущему владельцу впридачу? Типа в догонку? На, мол, подавись?! Или как это должно быть? Ты просто этим обесцениваешь себя, Герм, так нельзя! Там часы, дни твоего драгоценного времени. Там твоя душа. - Возможно, мне нужно посмотреть на них вновь. Думаю, я все же сохраню пару полотен… но остальное, да, сбагрю первому встречному. Хочешь, подарю?  - Хочу! Я сгребу все и устрою свои подпольные торги для голубых кровей. А еще сделаю под этот весь культурный шумок казино и буду тоннами рубить бабки.  Гермиона рассмеялась.  - Тогда не подарю ничего!  - Жадная ты женщина, Грейнджер! И коварная. Крутишь этими мужиками, как вздумается. Ты чего коробку-то пригрела? Давай открывай! Поди, очередной поклонник. Может, и мне по подворотням походить, вдруг меня похитит метросексуал с огромным, - она кашлянула в кулак. - Столовым сервизом и отобедает мной и надо мной на его дорогущем кухонном столе, чтобы мне потом присылали такое.  - Пэнс! Я обожаю твои шутки, конечно, но не про похищение!  - Ну прости, не сдержалась, - она посмеялась и в ожидании уставилась на то, как Гермиона бегло развязывает бант и раскрывает подарок. - Что там? - спросила она, слегка вздернув подбородок, пытаясь увидеть содержимое коробки.  У Гермионы захватило дыхание.  - Это же… - На мягкой подушечке, обитой шелком, покоился изящный кулон из белого золота в форме сердца, с крупным розовым камнем, который изобильно мерцал всеми гранями и цветами радуги. Обратная сторона кулона была гладкой наощупь.  - Пэнси, посмотри.  Паркинсон тут же вскочила с койки и придвинулась к подруге. В их глазах сверкал этот камень пленительной красоты и глубины, который, в зависимости от количества падающих лучей, менял свой оттенок на более глубокий красный или более светлый, с оранжеватыми тонами. Как тонкие переливы заката на бурлящей водной глади морских волн. Будто вновь смотрю на «Мое сердце»… - Какая красота… Слов не подобрать. А открытка, там? Записка? Вообще от кого? Гермиона покрутила коробку в руках.  - Ничего, вообще ничего.  - Сколько стоит сердце на черном рынке органов?  - А мне почем знать?  - Я к тому, что тот, кто это купил, считай, буквально подарил тебе свое. Думаю, примерно столько оно и стоит. Рискну предположить, что это не какой-нибудь рубин, а розовый бриллиант.  - Как бы, дорого?  - Капец как!  - А как это вернуть?  Паркинсон пожала плечиками и захохотала.  - Если тебе дарят сердце, то его не возвращают, Герм. Это насовсем. - Я такого в своей жизни и в руках даже не держала…  - А придется еще и носить, - Пэнси похлопала подругу по плечу. - Крепись. Помочь застегнуть?  - Нет, я сама, - Гермиона достала кулон на цепочке из коробки и надела на шею. Металл кулона быстро подстроился под ее температуру тела и приятно грел кожу.  От контакта с теплом на белом золоте с обратной стороны вырисовалась гравировка, которую она заметит позже. Гермиона осторожно коснулась камня внушительных размеров и волнительно выдохнула. Несколько сотен тысяч долларов будоражили тело и разум. Она загадочно улыбнулась и была в приподнятом настроении, пока не решила встать на завтрак. Девушка свесила ноги с кровати, найдя наощупь пушистые тапочки. Она подвинула мизинец руки, и рядом с ее ладонью, которая все еще покоилась на белой простыни, проступили две капли крови.  Зеленые глаза. Стакан. Потная рука, сжимающая рот. Тяжелое тело. Раненный Тео. Окровавленное полотенце. Эти капли на простынях.  Это был не сон.