Краски и вино

- Расскажите, мисс Грейнджер, а где Вы черпали вдохновение на эти чудные полотна? - маленький магический микрофон слегка покачивался в сантиметрах двадцати от ее рта, а репортер с явными признаками СДВГ нервно пробегала глазами по морской волшебной инсталляции и теребила цепочку на сумке. Гермиона улыбнулась накрашенными алыми губами, зная, что ее снимают. - Это Дувр. На картине под названием «Моя скала» как раз запечатлен фрагмент главной достопримечательности - местных белых скал.  - Почему именно море, мисс Грейнджер? Почему не натюрморты, не люди? Лишь море. Скалы и небо?  - Почему.., - она обернулась на гвоздь программы сегодняшней выставки. Большая картина, в два раза превышающая габариты самой художницы, раскрывала утренний секрет солнца. И когда оно встает из воды, оно бывает оранжевым, розовым, красным. Ярким. И только на заре и на своем закате небесное светило получает цвет. Ни позже, ни раньше. Гермиона рассматривала картину под названием «Мое сердце» еще миг и думала о том, рассвет ли это, или ее закат. У нее получилось. Ее давняя мечта. Написать больше четырех десятков полотен. Стать художником, открыть свою галерею. Из-под аукционного молотка ее море улетало во все концы Англии и внешнего мира. Она была счастлива.  Это было ее сердце. В него она вложила душу и всю себя. Этот рассвет… или это был все-таки закат?  - Море имеет характер, - она не повернулась к репортеру, желая всеми возможными методами избежать ее нервных тиков. - Глубину. Море смывает наши печали. Горести, - она застыла, протянув руку к огромному полотну, но остановила пальцы в пяти сантиметрах от блестящего масла под стеклом. - Море прощает. В отличие от людей. И если вам сложно себя простить, значит, стоит обратиться к морю, - она повернулась к толпе и завела руки назад в замок, как если бы была учителем по трансфигурации. Резко изменилась в лице и стала серьезнее. Здесь щелкали мыльницы, объективы, мелькали мимолетные вспышки колдографов. Сотни рук, голосов и глаз. Но одна пара из них смотрела внимательнее всего. Гермиона, казалось, засекла своего наблюдателя, но глаза быстро растворились среди вездесущих разномастных голов журналистов, зевак и фанатиков в первых рядах за ограждением, которые пинали, толкали друг друга и чуть ли не садились на шеи.   Он наблюдал за полотном исподтишка. За ней. С ее красными губами под стать цветовой гамме картины, с ее красным платьем, плотно облегающим ее повзрослевшее и округлившееся тело. Обладатель пронзительного зрения хрустнул шеей и чуть наклонился к мужчине справа в деловом синем костюме в тонкую полоску:  - Фуршет, Грегори?  - Ой, сэр, спасибо, но я же на работе.  - Грегори, ты не понял, игристое. Его подают здесь? - Ах это! Минуточку! - Грегори метнулся за бокалом шампанского в соседний зал. - Прошу.  Владелец глаз сжал тоненькую ножку вытянутого бокала, тут же вдохнул ноздрями поднимающийся легкий цитрусовый, фруктовый аромат зеленых яблок, неспешно и осторожно прокрутил бокал между пальцев. Вдох. Он слегка взболтал содержимое, отчего пузырьки взбунтовались и поднялись разом к поверхности. Еще глубокий вдох, затем несколько коротких, для улавливания, - и последние свежие нотки коснулись его носа изнутри.  Он сделал небольшой глоток, пристроив мягкие губы к краю изящного стекла, перекатил пузырящийся напиток во рту, буквально ополаскивая им все рецепторы десен, щек, неба, языка. Он разомкнул губы и слегка втянул в себя воздух, заставляя пары алкоголя, бултыхающегося во рту, вместе с ароматом подняться через ретроназальные ходы, затграгивая все новые группы чувствительных клеток. И все нотки ароматики, которые были скрыты «до», были безжалостно обнажены в этом «после». Без шансов. Без права на спасение.  Кадык выдвинулся вперед, и сделал проходку вверх и вниз на светлой, почти белой шее с тонкой полоской выдающейся кожи справа. Шрам, как напоминание о его прошлом, перерезающим глотку снова. И снова. Днем и ночью. Он сглотнул пузырящийся напиток, который деликатно покалывал слизистую лопающимися пузырьками углекислого газа. На языке плясал свежий цитрус, те самые яблоки с оттенком миндаля и привкус французской бриоши на выходе. Это была классика. Губы слегка улыбнулись.  - Шардоне, - заключил он. - И не игристое, а именно шампанское. Blanc de Blancs. Шампань. У нее отменный вкус. - Как Вы?..  - После этих лет у тебя есть еще вопросы, Грегори?  - Боюсь, что ни одного. Но вряд ли художница сама выбирала алкоголь для фуршета. - Думаю, как раз-таки сама. Зная ее и ее эту дотошность, придирчивость. Педантичность, - он вымерял каждое слово, вздергивая подбородок. Глядя только на нее. - Она всегда была такой.  - Смотрю, Вас заинтересовал этот экземпляр, - Грегори кивнул в сторону бокала, который все чаще гулял между губами и базовым положением на уровне груди. - Не то, чтобы я могу лучше, чем винные дома провинции Шампань... Но что-то все же могу. Шардоне смешаем с Пино Менье на этапе «тихого вина». 60 на 40. Сбор с южного склона и юго-восточного.  - Но Шардоне?.. - Уже созрел на юго-восточном склоне, линия «А». Я прогулялся там с утра. Начнем с нее. Пино Менье уже собран был вчера. И через шесть недель свет увидит этот ассамбляж. А марочные экземпляры - месяцев через пятнадцать, настаивать будем прямо в бутылках.  - Уверены, что Пино Менье нужно дать так много свободы? Сорт не столь популярен…  - Уверен, - взгляд был вновь прикован к картине.  - Розовое игристое? Вы ведь не сторонник «цветного» сочетания. Незнакомец смотрел на картину, которая несла в себе розово-оранжевый флер.  - А что? Проблемы?  - Никаких. - Пора немного разукрасить белоснежную репутацию шато. Зал замер, когда Гермиона взмахнула палочкой, и полотно ожило. Забились волны, море начало волноваться, переливая краски заката меж гребней барахтающейся соленой воды. Теплые тона были сверху. Снизу. В каждом сантиметре. В его голове сонором послышался шум прибоя, крик чаек и бурление волн, которая пеной накатывала на берег. Белые птицы ожили парили над водной гладью. Он никогда не слышал этой волшебной музыки. Он не мог оторвать взгляда от движения розовых, красных, синих красок на картине, переливов огней, морских бликов. Он видел десятки ее картин. Но таких - никогда. Как никогда не видел и море. Реальное море. До этого самого момента. Все, что было раньше, стало абсолютно пустым и блеклым в это мгновение. И только сейчас он увидел все в цвете.  - За сколько она хочет его продать?  - Двести, - шепнул сосед справа.  - Копейки. Торгуйся до победного, - он поправил галстук, гуляющий по рубашке. - Оно будет моим.  - Полотно? А, ее «Сердце», конечно!  - Конечно. Ее сердце, - он умолк, довольствуясь этой игрой слов и улавливая глазами красные тона, тонущие в синем море. Как кровь, которую смывала соленая вода и клубившаяся пена. Море прощает все. - Как назовете новый розлив?  Восхищенные глаза метались меж мелких деталей, мазков на полотне и пузырьков, которые медленно отрывались от дна бокала и лопались на границе воздуха и ровной глади светлой терпкой жидкости.  - «Пена ее сердца», - бокал выпит залпом и вручен Грегори в руки. - Не подведи на аукционе.  Он развернулся и начал уходить прочь из толпы, расталкивая зрителей плечами, как тут резко пихнули его.  - Прошу прощения, - сказал низкий хриплый голос, и темно-зеленые глаза прострелили его насквозь.  - Ничего, - ответил он и отряхнул плечо, как будто он коснулся чего-то столь мерзкого.  Он прищурился. Потому что в этих глазах было то, что он видел, наверное десятки раз. Если не сотни. И тьма оттеняла зелень в этих радужках слишком сильно. Мужчина быстро скрылся за его спиной.  - Грегори. Помощник ретировался к нему во мгновение ока.  - Помимо всего прочего, следи за ним.  - Думаете, он… - Не думаю, знаю.  ***  - Всем доброе утро! - Гермиона зашла в мастерскую в одиннадцатом часу, обращаясь к трем незаконченным полотнам, сотне кистей и еще большим количествам красок и карандашей. На ее плече висела сумка-шопер, набитая под завязку чем-то новым цветным и необходимым, под стать этому месту. - А у нас пополнение! Прошу любить и жаловать: масло, воск и немножечко акрила. Никто ведь не против, верно?  Ее публика была молчалива. Недописанное море, полуголая скала и корабль, застывший на горизонте, объятый какой-то бурей, видимо, согласились.  - Как славно! - она весело хлопнула в ладоши и потерла руки. - Будем собираться на свежий воздух. Погуляем?  Гермиона смотрела на своих разложенных на полу и столике подопечных. Она выбрала несколько тюбиков красок, кистей, этюдник, стаканчик для воды, листы, палитру, карандаш и принялась упаковывать сумку, параллельно размышляя о том, куда ее занесет сегодня. Она сильно зажмурилась, сложив все свои манатки, представляя это место.  Обратный отчет: 3, 2, 1… Ее тело становится невесомым и начинает разворачиваться в клубах бешено вращающихся частиц, как свиток в рулоне, и через короткое время этот увлекательный аттракцион наконец заканчивается. Она медленно открывает глаза.  Гермиона очутилась на белом пляже. Одна из немногих песчаных локаций на всем Английском побережье, Восточный Сассекс. Волны были широкими и спокойными. Повсюду был светлый мелкий песок, который автоматически забивался к ней в кеды. Где-то островками проступала высокая зеленая трава, антеннами торчащая из земли, как приемники космического излучения. Гермиона была на выступе и неспешно пошла искать себе самую высокую кочку для красочного обзора. Сегодня ей не нужен был закат или рассвет. Лишь светлый стабильный день. Нужен, как глоток воздуха, потому что розовыми и красными полутонами она была сыта по горло, но в то же время ощущала некую звенящую пустоту в центре груди. Как будто что-то важное вырвали оттуда и унесли в неизвестном направлении. И это…  Ах да, «Мое сердце», которое ушло вчера к новому владельцу. Понятия не имею, кем был этот чудаковатый тип в полосатом синем костюме, но торговался он, словно вышел с турецкого рынка победителем, с поясом из звенящих монеток с 50% скидкой. Он прирос ухом к телефону и без умолку болтал со своим феодалом, который отвалил несколько сотен тысяч за полотно.  Гермиона безжалостно топила кеды в сухом песке. Ноги проваливались в груды песчинок, и подъем на холм больше напоминал погружение. Когда наконец она взяла удачную высоту, где открывался отличный панорамный вид на голубое море, теплое сентябрьское солнце и колоритные островки зелени для контраста, она остановилась и полной грудью вдохнула свежий морской воздух. Сумка была тут же была трансфигурирована в походный стул для рыбалки, а этюдник разложен вместе со всем боевым обмундированием. Она пристраивала взор к бегущим волнам. Кучевые облака гнездились низко над морем, словно пытались подсмотреть подсказку на очередном экзамене у соседа за партой. Гермиона улыбнулась, села на стул, закрепила лист к этюднику. Легким движением «Аугаменти» наполнил зачарованный стакан почти до краев. И когда в следующий раз она окунет туда кисть, чтобы прополоскать от лишней краски, вода останется кристально чистой, постоянно обновляясь.  Она прикрыла на мгновение глаза, чтобы погрузиться в атмосферу приморских пленэров вновь, и спонтанно вспомнила себя семь лет назад. Она шла от метро. Всегда выбирала путешествие в вагонах, когда щемило за грудиной. Гермиона поднималась по лестнице на выход из подземного перехода. Сотни людей копошились вокруг с зонтами и дождевиками. Шел дождь, а у нее не было и намека на защиту от непогоды. Она вжала руки глубоко в пальто от дикого холода. Тряслась челюсть. Девушка вмиг промокла насквозь, несмотря на плотную ткань на плечах и спине. Волосы тут же прилипли к лицу, и любое дуновение ветра откликалось промозглой болью в висках.  У метро стояли торговцы цветами, магнитами, газетами, которые накрыли свои пожитки прозрачными чехлами. Она шла вперед. Через пару кварталов покажется их дом. Ее взгляд привлек сгорбившийся старик, который стоял последним в этом импровизированном торговом ряду. Дедушка накрывал свои картины плащами. Она подошла чуть ближе и встала над его душой, пытаясь рассмотреть за прозрачным искажающим материалом содержание его творений.  Старик в желтом плаще взглянул на нее и улыбнулся.  - Вы не замерзнете, мисс?  - Нет. Я никуда не спешу, - а дождь все лил на голову, окатывая кудрявую макушку, как из ведра. Она дрожала. Но интерес сейчас был превыше всех этих чертовых неудобств. Она сама не знала, почему остановилась, и что ее зацепило. Этот абсурд. Этот дождь. Этот старик и его море. Или то, что он не спешил накрывать свои картины, как это делали другие торговцы в лютой судороге.  Не боится, что намокнут? Они волшебные?  Или же им не страшно, потому что на них и так нарисована вода?  Мужчина протянул морщинистыми руками ей сложенный в три погибели новый желтый дождевик.  - Возьмите, мисс.  Она лишь покачала головой.  - Не стоит. Мне уже ничем не помочь, - она с грустью усмехнулась, оценивая свой прикид. - Что-то определенное ищете? Я маринист. Пишу только море.  Она видела здесь море в лучах заката. Море на рассвете. Море в шторме. И абсолютный штиль. Ей становилось спокойнее. Море бывает таким разным. И никогда не бывает одинаковым.  - Я хотела просто посмотреть. Признаться честно, я вообще не знаю, что я здесь делаю, - она ладонями попыталась убрать пряди с лица и нервно усмехалась. Капли дождя бежали через разомкнутые губы прямо внутрь. Приходилось сплевывать. Выглядело это крайне неприлично, по ее мнению.  - Тогда смотрите. Море лечит.  - Как это?  - Море исцеляет. Оно способно смыть все печали и горести. Оно прощает.  - Прощает?  - Ведь именно это у Вас на сердце, верно? Вина.  Старик смотрел на нее сквозь плотную завесу дождя. Гермиона приоткрыла рот от удивления вновь, и туда залилась дождевая вода новым мощным потоком. - Я маринист. Я чувствую оттенки моря. Его тончайшие перепады настроения, а понять его - порой очень сложная задача. С людьми и то проще.  - И как же оно простит?  - Отдайте ему свою вину. Просто смотрите, впитывайте, наслаждайтесь. Говорите с ним и о нем.  - А Вы… давно рисуете?  - Давно. И всю мою жизнь море меня прощает.  - У Вас так много грехов?  - Только перед собой. Как и у Вас. Вас уже давно простили, если Вы об этом. Она глубоко задумалась и зацепила взглядом картину с высоким солнцем в зените и большими пенными волнами.  - Да, Вы не из тех, кому нужен штиль. Даже в светлые времена, - старик протянул картину в прозрачной упаковке ей. Она была совсем небольшой. И легко могла уместиться у нее за пазухой.  - Сколько с меня? Я хочу ее взять, - она уже трепетно сжимала свой шторм, как будто он был ей дороже всего на свете.  - С Вас прощение. И все.  - Бросьте, - она потянулась за кошельком, но обнаружила там лишь галлеоны, и ни одного фунта. - Простите, у меня ничего нет, - она с болью в груди в голосе начала высвобождать картину из рук.  - Порой картина сама выбирает владельца. Я почту за честь, если она будет висеть в Вашем доме.  - Да, это мне знакомо, - прозрачная материя вместе с расписанным холстом крепко были прижаты к груди. Ее слезы смешивались с дождем. - Спасибо, - тихо прошептала она. Старик с улыбкой кивнул и склонился снова вниз, сидя на своем пластиковом стуле, будто бы был до этого ожившей статуей, а теперь вновь обратился в камень.  Гермиона дошлепала по лужам до дома, пересекла границу палисадника и скрылась в прихожей. В нос ударил аромат пастушьего пирога и ее любимых яблочных слоек, которые готовит ее мама. Миссис Грейнджер вынырнула с кухни в ответ на хлопнувшую входную дверь. Она была в красном фартуке в горошек, в ее руках была прихватка в тон, которая тут же глухо упала на пол при взгляде на дочь, с которой водопадами лилась вода на паркет.  - О, Господи, милая! Я думала, ты возьмешь зонт, - она бросилась к дочери и принялась сдирать ее пальто. - Венделл! Венделл!! - крикнула она вглубь дома.  Отец семейства неспешно шагал вниз по лестнице, но, завидев промокшее создание с картиной в руках, быстро побежал вниз. Она дрожала, зубы выбивали частый ритм, мокрые кудри отплясывали вместе с нижней челюстью в ритм озноба.   - Ее нужно отогреть! Набери ванну, дорогой, - она повесила пальто Гермионы на крючок. - Я пойду сделаю чай с имбирем.  - Да, конечно, - бодро сказал Венделл и принялся удаляться в ванную.  - Пап, - окликнул его голос со спины.  - Да, милая, - он обернулся.  - Научишь меня рисовать?  - О чем речь! С радостью. А мы раньше с тобой не… - Нет, не рисовали. Я вернула все воспоминания. Не переживай на этот счет. Я ничего теперь не скрываю от вас. - Я… мне.., - он замялся, пытаясь подобрать слова. - Я рад, что снова вспомнил тебя. Спасибо, что ты вернулась к нам.  - Прости меня, - прошептала она. И Венделл крепко обнял ее, абсолютно мокрую, не боясь промокнуть в ответ. Потому что громоотвод не боится дождя. - Все хорошо, родная. Ты переживала за нас, поэтому и сделала это. Я все понимаю.  - А мама?  - И она понимает, только выражает это чуть более эмоционально. Это пройдет. Мы не сердимся на тебя. Ни в коем случае. - Пап? Поедем завтра рисовать? Море.  - Море? Да, конечно, конечно. Я научу тебя всему, что знаю сам, - он крепче прижал насквозь вымокшую и замерзшую дочь к своей груди и тяжело выдохнул.  Как и Гермиона, удобно устроившись на своем первом плэнере за сентябрь. Шумно и протяжно выдохнула. Сегодня был штиль. И ей он правда не совсем подходил по темпераменту, судя по тому, как она подолгу искала нужный ракурс и ждала более крупных волн для рисунка. Она будто снова и снова невольно хотела повторить ту самую картину в прозрачной пленке. Солнце. Сильный ветер. Большие клубящиеся волны. И даже когда все было спокойно, ее душе нужен был этот шторм. Она сотворила этюд за этюдом, окуная кисть попеременно воду и в акварель.  Море простило меня, пап.  И когда около пятнадцати листов были заполнены акварелью, она встала со стула, свернула обмундирование обратно и устремилась к ближайшим пешеходным тропам, чтобы найти прибрежное кафе. Босыми ногами она шла по теплому песку, подцепляя его пальцами. Было хорошо, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но внутри было слегка пустовато. Она добрела до каменистой тропы, которая затем была засыпана щебнем, где кеды были уже явно не лишними. Девушка и сама не заметила, как носком обуви зацепилась за плетеный стул первого кафе. Она зашла внутрь, заказала себе какой-то колоритный сэндвич с куском торта и облепиховым чаем впридачу и села обратно, в ожидании подходящей погоды. Точнее, непогоды, чтобы разыгрались волны.  - Простите, - ее ожидание прервал голос девушки, нависшей справа от нее.  - Да?  - У нас закончился черничный торт. Остался только торт с белым шоколадом.  Она усмехнулась.  - Так даже лучше. Я и забыла, что свой день рождения стабильно, вот уже пять лет, отмечаю с белым шоколадом.  - Я Вас поздравляю! - девушка расцвела и сомкнула ладоши. - Спасибо.  - А Вы рисуете? - шатенка с расслабленным пучком с удивлением смотрела на торчащий из сумки этюдник.  - Да, немного.  - Я просто тоже люблю живопись. Учусь в художественном. Можно будет взглянуть?  - Гермиона с легкой улыбкой достала один этюд и протянула девушке.  - Это подарок, возьмите.  Шатенка вылупила глаза, завидев витиеватые знакомые инициалы на гребне волны в углу листа, и приоткрыла рот.  - Бог ты мой, Вы…  - Да, это я, - она улыбнулась еще шире.  - Спасибо огромное! - девушка была на седьмом небе, сжимая лист бумаги в руках. - Я сейчас же Вам все принесу!  - Не спешите.  С тех самых пор, как я стала писать картины, и у меня взяли мое первое интервью, где я ляпнула о моей любви к белому шоколаду, я получаю по огромной охапке белых роз и толстую плитку белого швейцарского шоколада с фисташкой под два кило. Уже пять лет. Ровно в мой день рождения.  И каждый год она ждала этого дня, чтобы вновь их получить. Эту огромную плитку и эти белоснежные розы. Без отправителя и открыток. Просто как данность. Перед Гермионой оказался ее сэндвич, чайник с фарфоровой чайной парой и кусок торта с белым шоколадом, в который была воткнута розовая полосатая свечка. Официантка чиркнула спичкой и подожгла фитиль. Художница Грейнджер зачарованно смотрела на свечу, а затем перевела взгляд на девушку, расплываясь в улыбке.  - Загадайте желание, - она весело ждала и предвкушала, глядя на взволнованную Гермиону.  Что же я хочу? Она наблюдала за огнем. Воск стал подкипать и тонкими струйками спускаться вниз, прямо в крем. Она недолго думала над желанием. Пожалуй, всего одну секунду, а остальное время просто восторженно созерцала безудержную пляску пламени под натиском порывов ветра. Казалось, он задует ее. Вот же, сейчас задует! Но нет! Свеча оставалась гореть. Непоколебимая. Стойкая. Несокрушимая.   Я хочу шторм. Потоком воздуха, сомкнув губы в трубочку, она задула этот огонь, подписав себе некий приговор.  У Вселенной нет выходных и праздников. Нет перерывов на обед и на приемку инвентаря. Есть лишь энергия, посыл, который только что был запущен и водоворотом взмыл в пространство.  Вселенная не говорит: «Будет исполнено». Она делает. Возможно, сегодня, через неделю, или же завтра. Но делает. Всегда. И скоро грянет шторм.  Поток ветра пробрал ее тело под свитером до мурашек. Она молча смаковала свой торт, пробыв в кофейне несколько часов. Неспешно. Замедляясь. Она не хотела возвращаться в Лондон и получать тысячи поздравлений. Не хотела особо никого видеть. Она хотела провести этот день, хотя бы до вечера, так, как нужно было ей.  Ветер начал разыгрываться ближе к закату и нагнал те самые качественные волны, которых она так предвкушала и жаждала. Отойдя недалеко от кафе, она вновь разложила свой боевой комплект, усевшись на походный стул. Краски в небе начали сгущаться. Красный, оранжевый, розовый… Они отражались в воде и терялись в волнах, бликовали и бесконечно переливалась. Она на скорую руку написала множество этюдов, пока солнце и вовсе не погрузилось в морскую пучину. Наступала тьма. Промозглый ветер обдувал ее оголенное плечо после сползшего на бок свитера.  Она закончила. И пустота внутри, где раньше было «Сердце» заполнилось вновь. Она улыбнулась. Собралась в обратный путь и упорхнула в свой дом в пригороде Лондона.  На часах было восемь вечера. А, значит, было еще полтора часа до ночного юбилейного аукциона и фуршета в ее честь. Гермиона оставила этюды в полутемной мастерской и вышла в холл, чтобы подняться по лестнице и привести себя в порядок. На столике у входной двери стояла долгожданная огромная охапка из белых роз и та же самая красная коробка с золотым тиснением, с флагом Швейцарии, которую она узнала бы даже наощупь. Девушка с трепетом приобняла розы и утопила нос, вдыхая этот пьянящий аромат.  Видит Мерлин, я мечтала об этом весь день.  Она наложила на букет чары стазиса, бросив на него последний восхищенный взгляд, и осторожно пошла вверх по лестнице. Абсолютно счастливая. Наполненная. С новым «Сердцем» внутри и предвкушением сладости белого шоколада. Гермиона выкрутила вентиль с горячей водой, и сильный поток принялся наполнять ванну с розовой пеной.  За шумом бегущей воды она и не заметила, как за окном разыгралась настоящая буря.  А, значит, на море начался шторм.