Мир за пять минут до вчера

      Я посмотрел на странное розовато-серое пятно над раковиной и в очередной раз пожалел о том, что не прислушался к разумному, пусть и несколько глумливому совету Ичана, и не принёс блокнот с прошлогодними заметками по латыни в жертву Анунаху. Утро с самого начала не задалось, примерно с того момента, когда соседи за стенкой (я предполагал, что живу с вампирами) решили ни то подраться, ни то совокупиться явно под кайфом в четвёртом часу утра (не то чтобы я надеялся отоспаться после пересдачи непрофильной статистики на абсолютно не технической специальности).       Одного из них, Джеюна, я вообще лично знал: он работал вышибалой в местном гей-баре, мелком, единственном, что не кишил иностранками всех возрастов с камерами в руках, на шеях, и даже в зубах иногда (ведь всё сразу можно, когда не говоришь по-корейски). Джеюн не был «отвратительным соседом» большую часть времени. Его основным достоинством я считал работу преимущественно в ночную смену, из-за которой дома тот бывал лишь изредка. Недостатком же — тот факт, что он знал меня, как и знал, что я в подобного рода заведениях иногда бываю (вступать с ним в открытый конфликт я оттого побаивался). Джеюн приторговывал «колёсами», и особо это не скрывал. Иногда убеждал симпатичных, особо отчаянных мальчиков, за дозу раз-другой переспать, и только в такие моменты среди «плохих соседей» он становился худшим.       Других людей понять бывает тяжело: мы судим обо всех поступках исходя из собственного понимания фактов, своей системы ценностей и своих чувств. Это глупо, и делает нас слепыми по отношению к настоящему во всём его многообразии. Я отучил себя беспочвенно осуждать: злую волю порождают одиночество, тоска и гнев. Я был один вполне сознательно, изучал семиотику корейских диалектов, как и хотел, когда только поступал в университет, и завёл себе для эмоциональной поддержки кактус.       Новому «вроде-как парню» Джеюна на вид оказалось лет семнадцать («Совсем ребёнок ещё, и уже наркоман» — подумал я тогда). В сравнении со своими предшественниками, он не был милашкой: худощавым скорее не здраво, чем по-аристократически, с тонкими, взъерошенными волосами, которые явно выбеливал чем подешевле; и держался он как-то нескладно, будто плохо ещё понимал, как управляться с неожиданно вытянувшимися за несколько лет конечностями. Было в его чертах что-то такое… бессознательно кричащее, мол, проблематик, само воплощение безнадёги и бедности, подальше держись. Есть категория людей, о которых с первого взгляда думаешь, что выглядят они так себе, и закончат не менее паршиво, но тайно, в глубине души, им всё равно завидуешь: они кажутся редкими проблесками уродливой, неидеальной правды, во лживой и лицемерной яви, потому что ей не соответствуют. — Рики, — тот протянул руку, но не изменился в лице, не пытался улыбаться, — я видел тебя в коридоре пару-тройку раз. Ты в двадцать шестой комнате живёшь, да? Мой хахаль — в двадцать третьей. — Знаю, вы меня разбудили, — ответил я бесцветно, переводя взгляд с его лица на вытянутую ладонь и обратно, — комендантский час — до шести утра, и я не забуду напомнить об этом хозяйке, если подобное повторится ещё раз. Не все люди вокруг наслаждаются праздным существованием, и у некоторых есть взрослая работа и чувство ответственности за самих себя. Воны зарабатывать, за аренду платить, с девяти до шести, знаешь? — Прости? — Тот приподнял уголки губ в некотором ехидстве. — Я не до конца понимаю, как должен на это реагировать. Мне не стыдно, если ты этого добивался, и мне совсем тебя не жаль. Я даже не живу здесь, и ты чужой мне человек, поэтому мне, честно говоря, вообще всё равно на твою работу и личную жизнь. Тем не менее, прости, прости ещё раз, блюститель тишины, который так и не удостоил меня своего имени.

***

      В следующий раз я увидел его лишь через два месяца: два месяца несравненной тишины по утрам; и, честно говоря, был удивлён (и не очень счастлив). Он сидел на полу, обнимал, явно повидавший жизнь, серый рюкзак, увешанный разносортными значками и брелоками, и читал «Мисо-суп» в оригинале. Про себя я отметил, что чудаковатая тёмно-синяя обложка с нечётким силуэтом лица (от чего-то — женского) всего ужаса происходящего в книге ничуть не отражала. — Пустишь к себе посидеть, загадочный блюститель без имени, а? — Тот прикрыл книгу. Смотрел устало, несколько виновато, что ли: без вызова. Он скорее утверждал, чем спрашивал. — Не будь злюкой. Ты же сладкий с другими: улыбаешься вежливо, фальшиво, что аж тошно. Я буду хорошим, чистым мальчиком для тебя, — усмехнулся, — обещаю. — Под ногами не крутись, — я вздохнул (у меня не было ни сил, ни желания спорить с ним), — и не садись на кровать в грязной одежде. Если хоть раз явишься в подозрительном состоянии, сдам, и на то, что ты малолетка без тормозов и совести, не посмотрю. — Да мне вообще девятнадцать.       И я думаю, что меня вот это в нём в итоге подкупило — он с искренней охотой читал. Не псевдо-публицистику для «саморазвития», не то, что сейчас в моде, не «бессмертную» классику, и не на показ. Он не поглощал запоем десятки глав: медленно переходил от страницы к странице, смакуя слова и комментируя изредка из ряда вон неудачные метафоры. Не делил литературу на исключительно «приемлемую» и «не очень», называл Хемингуэя «лицемером вполне талантливым» и уверял, что «сборник несвязных рассказов о приходах японского наркомана» заслужено получил в семидесятых премию Акутагавы.       «Ты не можешь оценить Мураками по достоинству, — он твердил, — потому что никогда не жил в Окаяме. У тебя нет опыта курения травки, сна в подворотнях, и группового секса под веществами. Ты совсем не понимаешь истинную культуру Японии. И хорошо, что оно так — мне вот стыдно иногда за то, что спустя полвека понимаю. Такой опыт не нужен тебе». Я всегда лишь молча с этим соглашался.       Людям вообще свойственно тянуться к ответственности, которой можно было бы избежать. Кто-то заводит себе собак, рыбок, некоторые — змей и гигантских тараканов. Я приручил зачем-то студента, в учёбе не очень усердного.       От Рики совсем не было прока — он просто лежал на моей кровати целыми днями, почитывал «Мисо-суп» в мягкой обложке, и шуршал закусками время от времени. Таскал вишнёвое пиво ящиками, и сам же его всегда выпивал. Так нелепо — мы особо и не разговаривали, я почти ничего о нём не знал, и приятельством это можно было назвать с натяжкой. Он, будто бродячий кот, избрал себе новое пристанище, уверенный в том, что его примут и полюбят, потому что иначе быть и не может.       Только вот кошки, даже не очень ласковые, позволяли гладить себя хотя бы изредка. Рики же шипел, огрызался, и сжимался в комок всякий раз, стоило ладони оказаться к нему опасно близко. Он никогда не позволял приласкать себя в той степени, чтобы принадлежать всецело, и я это принимал.

***

— И что родители? — Спросил я однажды, небрежно, чтобы не звучать заинтересованным всерьёз. — В курсе, что тебя после сессии из университета явно попросят? Хоть бы на практические занятия для проформы походил: там народу поменьше, может познакомился бы с кем. Вы ночуете под одной крышей. Не замечают? — Образование предназначено не готовить членов общества, а производить из них отбор в качестве инструментов на потребу капиталу и государству. Моих родителей не волнует ничего, что связано со мной, до тех пор, пока не попаду в серьёзные неприятности. Денег на наркоту и гулянки я у них не просил вообще никогда, — Рики улыбнулся зло, — Твои то как? — Сын-переводчик оказался для семьи непосильной ношей и страшным пятном на репутации — даже бóльшим, чем сын-ну-явно-гей, кажется. Года два с ними не разговаривал: примерно с того момента, когда до них окончательно дошло, что я серьёзно намерен заняться издательским делом, и это больше не «глупое увлечение, которое он ещё сто раз перерастёт». Раньше я был очень близок со старшей сестрой, но в последнее время она вечно «занята»: не отвечает часами на сообщения, хотя всё время в статусе «онлайн», и публикует со своим почти женихом сториз в Инстаграм из модных ресторанов. Полагаю, что меня, — запнулся, — бросили все, кому должно бы быть в теории до меня дело. Ты вот тоже бросишь, как наскучу, и найдёшь себе нового абьюзивного мудака через пару-тройку месяцев. Есть такая — я потянулся к пакетику с мармеладными мишками в его руке, дешёвыми, намного мягче, чем Haribo, — категория геев. — А что не так с переводчиками? — Рики вздохнул, облокотил щёку о ладонь (демонстративно пропустя часть сказанного мимо ушей) и наклонил пакет с мармеладками ко мне, — прикольные ребята, которые помогают людям из разных культур найти общий язык. Мне нравится, как ты «Телени» на корейский перевёл, хотя оригинал казался редкостной графоманией. — Потому что сносным литературным переводчиком становится только тот, что потерпел свой личный крах, как писатель, и пытается отвлечься от осознания этого, пересказывая чужую историю на свой лад, — пожал я плечами. — Моей семье принадлежит часть акций Kidari Studio, они точно знают. Я рано увлёкся литературой, но быть хорошим рассказчиком — коммерчески невыгодно. Широкой публике нужен креатив: сотни страниц, и регулярно. — «Дитя-непо из кошевона», — усмехнулся Рики, и закинул себе в рот сразу нескольких мишек, — звучит как название для посредственной фэнтезийной дорамы. Столь же посредственной, как сотни страниц креатива, написанные коммерчески выгодно: без души и чувства языка. Манеру подачи ни один корректор не выправит. — Рад,— я потянулся за очередной порцией мишек, но упаковка оказалась пустой, — что смог тебя повеселить.       Я отвернулся, продолжил оформлять ссылку на источник литературы: вручную, по формату, разработанному университетом Сонгюнгван, кажется, с намерением испытать на прочность психику выпускников (долой общие международные стандарты). Рики выдохнул слегка театрально, растянулся на кровати. Он явно собирался ещё что-то сказать, но не стал. В определённый момент я словил себя на том, что начал вслушиваться в его размеренное дыхание, пытаясь не глядя понять, не заснул ли тот, потому что Рики, в общем-то, нечасто подолгу молчал. Стало холодно: слишком тихо, тревожно, и совсем непривычно. — А что писал хоть? — Спросил Рики через какое-то время, будто бы невзначай. — Почитать дашь? — Нет, — ответил я, быстро, не оборачиваясь к нему, — мы не в тех отношениях. Это личное. Поверь на слово — чужие истории я рассказываю куда лучше. — Жаль, — тот звучал обиженным почти искренне, — я бы многое отдал тебе — ты только протяни руку.

***

      Он пропал так же внезапно, как однажды у моей двери объявился: просто не пришёл утром, и через два дня, и даже через неделю. Я знал, что, рано или поздно, он уйдёт и не то чтобы всерьёз ждал, что Рики хватило бы совести и рассудка внятно попрощаться: он не был из той категории, которой свойственно подолгу задерживаться в одних руках, и я с самого начала понимал это. Тем не менее, я не был готов к тому, что это произойдёт так внезапно. Он будто в воздухе растворился: забрал с собой ящик вишнёвого пива, «Мисо-суп» в мягком переплёте, и ещё что-то неуловимое, что, несомненно, было, а теперь его нет, и это нельзя вот так просто найти снова, или заменить. Я почувствовал себя преданным.       Рики заполнял собой пространство комнаты три метра на два так же органично, как запахи имбирного печенья и корицы распространялись в воздухе под конец декабря. Он не смеялся слишком уж громко, говорил мягким, хрипловатым голосом, медленно, продумывая каждую фразу на три шага вперёд. Иногда бормотал на тюгоку в полудрёме что-то несвязное о моли, иллюзиях и лунном свете. Я едва улавливал отдельные слова в водовороте незнакомых окончаний, но порой звучали они столь странно осознанно, будто во всём этом и правда было что-то значимое.       В такие моменты я хотел быть жадным: скрипя сердцем позволить ему заснуть окончательно, остаться до утра, и ещё на день, и, может быть, ещё. У каждого, будь он психически больным, маньяком или нормальным человеком, есть собственная, индивидуальная тишина. Я привык видеть Рики рядом с собой изо дня в день и начал воспринимать монологи, в которых тот планомерно лавировал от размышлений о мотивах фокального персонажа, до откровенного возмущения его действиями, разновидностью своей.       Он был редким человеком, который никогда не ждал доказательств того, что я чего-то стою, и, в какой-то момент, я почувствовал себя особенным. Это опасная ловушка разума: ощущение нужности ослепляет, позволяя дурному проникнуть в жизнь пугающе быстро; вытесняет личный комфорт и постепенно, не сразу, незаметно, замещает собой независимость. Личная свобода не терпит пристрастий.       Я перечитал «Все оттенки голубого», и «Детей из камеры хранение», и даже «Мисо-суп» (не сразу): отвратительные сочинения об изнанке жизни такой, какая она на самом деле есть. Некоторыми книгами наслаждаешься, другие — проглатываешь из необходимости, и редкие — размалываешь вперемешку со своими желаниями, страхами и сожалениями, и проталкиваешь в глотку насильно. Я очень хотел понять ту странную истинную культуру Японии, которая отчего-то доступна только тем, кто жил в Окаяме, но рождённым в Сувоне в начале двухтысячных — уж никак.       Постепенно привыкая к одиночеству снова, я перестал ждать чуда в завтрашнем дне.