Мир за пять минут до вчера

— Так ненавижу всех тех иностранок, что вечно прутся в гей-бары, чтобы «повеселиться без домогательств со стороны гетеросексуальных мужчин». Лезут в квир-пространство и тянут за собой натуралов, а выслушивать доёбы потом должны такие парни, как я. Виноват что ли, что приехал выпить с другом сразу после работы? — Чонсон прошипел зло, разворачивая барный стул к себе. В свете неоновых прожекторов его ни то серый, ни синий костюм-тройка смотрелся, по меньшей мере, нелепо. — И что такого в том, что на лице у меня не написано, мол, люблю соснуть хуйца разок-другой в неделю? Мне в радужный флаг закутываться, чтобы отъебались? Почему я вообще должен доказывать незнакомцам, что «достоин» быть здесь? Возвращаемся в восьмидесятые? А если бы Джеюн в лицо меня не знал? Нахуй нужно мне с бухими малолетками ввязываться в драку? — Он сокрушался: жестикулировал невпопад и растягивал посложно некоторые слова. Взгляд его был явно расфокусирован, и я старался не думать о том, что уже видел эти признаки несколько лет назад. — Ты не допускал хотя бы раз, что эти девушки могут быть лесбиянками в одной лодке с тобой? — Я вопросительно развёл руками, окинул того взглядом. — По крайней мере, некоторые из них. Другие — пришли в смешанной компании, потому что их друзьям, по которым понятно, не рады в заведениях для натуралов, кто-то — ещё в шкафу, и боится внешне выделяться. И не стоит сбрасывать со счетов тех, кому традиционная женственность просто нравится. Много причин, на самом деле. Мне кажется, — запнулся, — мы так глубоко присвоили гей-бары в своём сознании, что начали забывать о том, почему «Л» — первая буква. Эти пространства были задуманы «безопасным местом» для каждого представителя сообщества, и лишь со временем оказались переполнены преимущественно геями и бисексуалами в силу того, что женщины, в сущности-то, менее охотно ходят по барам. Только недавно задумался, почему дрэг квин отчаянно бегут на запад, или хотя бы в Таиланд.       Чонсон пожал плечами. Он нагнулся, что-то сказал бармену, но из-за громкой музыки я ничего не расслышал. Тот закатил глаза, достал из-под стойки чистую барную ложку (пластиковую, не металлическую). — Птица Гамаюн мне напела, что ты написал по «Всем оттенкам голубого» эссе для Корейского общества теории и критики литературы, да такое, что собрало на гугл академии за три месяца две цитаты. — Бросил Чонсон будто бы невзначай, помешивая Б-52 с полной загрузкой, который вообще-то не переносил на дух. — Ещё что ты, дурачёк такой, вознамерился уйти в академический отпуск в очередной раз после того, как диплом защитил, но получил отказ, поэтому вообще не подал документы в магистратуру. Если тебе интересно, кстати, он тебя за это осуждает, но любя. Думает, ты добился бы в академической среде большего: в коммерции матушка палки в колёса гарантировано понаставит, а профессуре вот похуй на активы и бизнесы каких-то там издателей, лишь бы спец приличный, и соблюдал дедлайны. — А Хисын откуда знает это всё? С полгода на кампусе не бывал, и не помню, чтобы говорил ему об этом во время добровольно-принудительного созвона в последний раз. — Ты недооцениваешь уникальные шпионские возможности, что открыла перед Птицей Гамаюн должность ассистента кафедры истории музыки в университете Сонгюнгван, — усмехнулся Чонсон с явным довольством. — Мужика ты, кстати, выбрал так себе. Нескладный какой-то: худющий, аки подросток, подбородок у него странной формы, и рожа сучья. Неблагополучный, видно сразу. Выше тебя сантиметров на пятнадцать! Вечно прогуливает, и сессию он закрыл кое-как. Не хочет учиться, зачем вообще поступал? Мы с Хисыном и… собрали досье с фотографиями, и пришли к выводу, что этот долбаёб совсем не подходит такому умному, целеустремлённому, пусть и не очень социальному, красавчику, как ты. Неужели он был так незабываем? — Да мы не, — я запнулся — не в этом дело. Я не в том возрасте, чтобы ну… интересоваться маленькими двадцатилетними мальчиками? Не «по чину» так-то уже. Напомни, кстати, — поморщился, —  почему я когда-то с тобой спал? — Я милый, у меня хорошее чувство юмора, классное тело, — Чонсон продолжил загибать пальцы, — я достаточно крепкий, чтобы не разлететься на части, когда твои «внутренние демоны» вдруг велят сломать пассива пополам. Ещё у меня язык без костей, обострённое чувство справедливости, и совесть просыпается только изредка, а у тебя явный фетиш на настоящих и дар притягивать к себе наркоманов. Но я теперь приличный человек, если что. — Он вытянул руки в примирительном жесте. — Пью раз-другой в месяц в компании, и даже курить перестал, потому что запах не нравился... — осёкся, — не важно.       Чонсон вообще был исключительно путёвым для того, чем мог бы вырасти поздний и желанный сын зажиточных родителей. Его отец занимался логистикой, а мать была когда-то ни то Мисс Азия, ни то Миссис Мира. Когда мы познакомились, мне было девять лет, а Чонсону — десять, и он любезно сообщил мне в первые пять минут о том, что выгляжу я «как пидор». Я сразу понял, что мы поладим.       Он вечно скучал, лез на рожон, когда был младше: дерзил резко консервативным учителям в средней школе, и неожиданно стал блондином за ночь, после того как тихую девочку иностранку за её природный цвет классный руководитель прилюдно отчитал; лет в семнадцать покуривал травку, а к двадцати плотно сидел на дезоксине.       Всё это, пожалуй, не очень вязалось с традиционным образом «мажора путёвого», но я лично в том, что он вырастет, вполне себе, достойным членом общества не сомневался — Чонсон нечасто пользовался связями, не был подвержен влиянию извне в той же степени, что большинство корейцев, и со странной лёгкостью располагал к себе людей. Он был откровенно неплохим, порядочным человеком, и я очень его уважал. — Так что стряслось у вас с Чонвоном, пока я был в добровольной изоляции? Ты реально «молча всыпал ему затрещину, сам же разрыдался, и свалил восвояси»? Ну типа, — неопределённо развёл руками, — не наоборот? Я скорее поверил бы в то, что сцену ревности из воздуха закатил бы Чонвон. Это не очень на тебя похоже, знаешь? Тем не менее, я сижу и вижу сейчас, как тебя кривит от одного его упоминания. — Не будем, — тот вынул из стакана барную ложку, — осквернять изгородь Ган-Эдена его именем.

***

— Триста пятьдесят тысяч вон? — Чонвон поморщился, потянул через трубочку лимонад странного оттенка. — Да не стоит столько вычитать пятьдесят страниц текста! Ты хочешь меня разорить? — Я лишь пользуюсь своим положением. У тебя специфическая междисциплинарная тема, хуёва туча терминологии, наверняка вылезут проблемы с плагиатом, — я загибал пальцы один за другим, — потому что мы знаем, кто слетел со стипендии из-за шестидесяти двух баллов из ста за экзамен по Стилистике два года назад. Научрук твой редкий, не особо полезный кретин, и, кроме меня, тебя мог бы, в теории, согласиться поредактировать, разве что, Хисын. Он, тем не менее, считает, что ты, цитирую «совсем потерял связь между головой и головкой», и решительно настроен игнорировать тебя следующие две недели, как минимум. Но, если скажешь мне, что у тебя произошло с Пак Чонсоном, который Джей Пак, — поставил кофе на стол, — мы могли бы договориться на двести пятьдесят тысяч и ящик пива. — Злой ты, — хмыкнул Чонвон, стараясь выковырять дольку ни то апельсина, ни то грейпфрута, из-под слоя льда в стакане. — Так изголодался по сильному мужскому плечу в этом своём добровольном отшельничестве, что потянуло на чужую драму? — Как твой хороший друг я обязан понимать, как сильно ты проебался, чтобы оценить ущерб, осудить, и всё же защищать тебя перед всеми остальными. Я знаю Чонсона лет пятнадцать, и знаю, что когда у него дичь на личном, он начинает обдалбываться и лезть в драки, но всё равно продолжает прятаться за стеной из шуток и острот, и мне ничего не рассказывает, — пожал плечами. — Ты буквально вешался на него едва ли ни с того дня, как я вас познакомил, ты сиял похлеще небесного светила, и я думал, что скоро получу приглашение на свадьбу с экзотичным дресс-кодом где-нибудь в Непале.       Чонвон выдохнул. Он какое-то время сидел молча, вертя пластиковую трубочку в уже пустом стакане из-под лимонада, и поглядывая то на свои руки, то куда-то сквозь меня. На долю секунды я пожалел о том, что решился им (из лучших побуждений) манипулировать, ведь ко всей той абсурдной ситуации я не был лично причастен. — Я сказал ему, что изменял, — всё же заговорил Чонвон через некоторое время, — использовал его, чтобы подольше к родителям не возвращаться. Начал встречаться с ним из расчёта, и что им управлять легко, — вздохнул. — Я понимал, что поёбываться с кем-то хорошо знакомым с самого начала было ошибкой, но ты вообще видел во что Пак, мать его, Чонсона неожиданно превратился после двадцати пяти лет? Я лишь слабый гомосексуальный мужчина, ты не можешь винить меня! — И ты на самом деле изменял? — Нет? — Чонвон звучал почти оскорблённым. — Нет конечно! У него апарты в Самсон-доне, Genesis двадцатого года, и работа при посольстве Британии, зачем бы им не понадобился в штате синхронист. Готовит он классно, к каждому столбу не ревнует, и с мамой своей меня недавно познакомил: весь такой заботливый, внимательный к мелочам. Чонсон — самый горячий парень, с которым я был, после того как ты в двадцать неожиданно объявил целибат. Таким мужикам — изменяют только конченые безмозглые долбаёбы. —  B чём твоя про-бле-ма? — Растянул посложно. —  Да именно в этом? — Тот махнул рукой, ударил тыльной стороной ладони по столу так, что несколько человек за соседними столами обернулись. — Он будто обычный парень, у которого по чистой случайности на мужиков стоит, и я начал чувствовать себя его девушкой. Это пугает, знаешь? Так же не было раньше — был как все, а вернулся из этого своего рехаба в Сиэтсле загорелым, улыбчивым и проработанным так, будто ему там не только зависимость, но и гомосексуальность заодно вылечили, — сокрушался Чонвон. — Он всё время со мной разговаривает! Вечно спрашивает о том, как я себя чувствую, и чего хочу. А мне откуда знать? Я хотел перепихнуться разок-другой по старой дружбе, но потом всё как-то закрутилось и ну, — тот осёкся, — это сложно объяснить, но с мужиками не бывает вот так, чтобы тихо, любяще, и без эмоциональных качелей. Подвох всегда есть. — Поэтому устроил качели сам? — Я переставил пустой стакан на поднос, потянулся за салфеткой, чтобы убрать влажное кольцо, проступившее на столе. — Да такие, чтобы полгорода тебя возненавидело. — Типа того? Думал, Чонсон разозлится, и въебёт, — тот усмехнулся, — или выебет. Меня бы и этот вариант устроил. Я лишь хотел вывести его на эмоции, из вредности, чтобы убедиться в том, что не такой уж господин совершенство правильный, непробиваемый мужчина. Хотел знать, что он ничем не отличается от всех остальных, и спокойно жить с этим. Но он вдруг расплакался, и в тот момент я услышал, как бьётся моё сердце.       Лет в девятнадцать-двадцать я чувствовал себя так, будто передо мной был открыт весь мир, и подо «всем миром» я, конечно же, имел в виду все клубы Сеула. В какой-то момент я словил себя на мысли о том, что моя ценность, как гомосексуального мужчины, была тесно связана с возможностью переспать с кем-нибудь. Я был сконцентрирован на том, чтобы найти партнёра на одну ночь, больше, чем на вечере, проведённым с друзьями, как таковом. И поначалу это ощущалось нормальным: все открыто обсуждали свою беспорядочную половую жизнь, в своём сумасшествии отчасти соревновались. Я лишь пытался соответствовать планке ожидаемого, но в какой-то момент понял, что на этом пути начал терять самого себя.       Я хотел чувства общности, бабочек в животе, в конечном счёте — по-настоящему влюбиться. Во многом на меня повлиял год учёбы по обмену в Фукуоке: парни в Японии не стремились перевести знакомство в горизонтальное положение в первый же день, многие из них хотели подобия свиданий. Медленно текущие, почти «нормальные» отношения были очень распростанены, и мне это неожиданно понравилось. Постепенно я пришёл к осознанию того, что мои романтические предпочтения никогда не были чем-то, что меня, как человека, всерьёз определяло: мои мечты, цели и устремления остались бы со мной вне зависимости от того, любил бы я женщин, мужчин, или вообще никого не любил. Понимание этого принесло покой, которого я жаждал.       И очень странно было подмечать, что многие люди в моём окружении с возрастом освободились от необходимости соответствовать ярлыку «гей-нормальности»: больше не кичились случайными связями, не ходили на парады, не были заинтересованы с квир-активизме, и стали тихими, обычными людьми, которые ведут посредственные жизни.       Ян Чонвон, тем не менее, одним из них никогда не был: он улыбался дёснами, отвечал на вопросы преподавателей невпопад, ничуть того не стесняясь; носил футболки с забавными цитатами, покрывал ногти оранжевым лаком, и выражал своё личное отношение к людям слишком уж явно.       Из всех звёзд на небесном своде Чонвон оставался самой яркой, и этим меня всегда восхищал  — я знал, что никогда не смог бы засиять так же.

***

      Крафтовая бумага с гербом университета, в которую было обёрнуто письмо на столешнице, отдавала зеленцой («И даже не заказное» — подумал я, всматриваясь в адрес). Кривоватое «папочка гордился бы тобой, пидор, поздравляю!» — на стикере для заметок от руки, столь уж язвительным мне не показалось.       Я смотрел на лист с печатью, ради которого нехотя запер себя в четырёх стенах на три с половиной года, и не чувствовал ничего определённого. Думал, буду доволен, когда защищу диплом — стану человеком, которого смог бы уважать, и пойму до конца, чем конкретно хочу заниматься. Но вот, я получил степень бакалавра искусств summa cum laude в двадцать пять лет, зарабатывал полулегальным переводом на корейский язык японских постмодернистов вперемешку с будьварным чтивом, и продолжал жить в Ёнсан-гу.       Я понял, что некогда любимая сестра стыдилась, и не желала видеть меня на своей свадьбе так сильно, что месяцами скрывала, что вообще выходит замуж, за неделю до того, как мне исполнилось двадцать шесть, и осознание этого сломало что-то очень, очень глубоко внутри меня — я чувствовал себя преданным.       Вычитал где-то, что каждый человек проходит в жизни четыре нормативных кризиса, и самые сложные из них — в двадцать и сорок пять. Долгое время я думал, что коллапс минует меня. Я очень изменился с тех пор, как мне исполнилось двадцать, но в выборе жизненного пути я очень уж сильно не сомневался. Я вообще легко переносил изменения, как мне тогда казалось  — всего лишь повзрослел.       Никогда не считал себя плохим человеком: во мне не было внутренней гомофобии, или обиды на «злое токсичное общество». Я вырос на фильмах и книгах, где женщины любили мужчин, а мужчины — даже самих себя не любили. И я очень хотел изменить это, когда был помладше, мечтал написать историю, способную подарить людям искренние живые эмоции, но рано понял, что не наделён даром создавать иные миры, поэтому стал переводчиком. Мне всегда нравился не рутинный, но кропотливый труд; пропуская чужие истории через себя, я чувствовал себя причастным — маленьким, незаметным, но очень важным человеком.       Я усомнился в том, что summa cum laude было значительным за неделю до того, как мне исполнилось двадцать шесть лет.

***

      За шесть с половиной месяцев он не очень изменился: немного вес набрал, волосы больше не выбеливал, шрам у него был на полброви, и держался он всё так же несуразно («Живее всех живых» — отметил я про себя). Я много раз задумывался о том, что высказал бы ему, если бы встретил когда-нибудь, но всегда одёргивал себя, зная, что не имел для обиды оснований кроме, разве что, уязвлённого самомнения — он лишь соответствовал ожиданиям. Зубы, тем не менее, свела зыбкая всепоглощающая печаль. — Знаю, что ты взбесишься, блюститель, и не впустишь меня, — пожал Рики плечами, — и будешь в этом безусловно прав. — Я дам тебе десять секунд, прежде чем размажу по стенке. Не из благородства, день просто и без того так себе. Исчезни, пожалуйста, — я потянулся к ручке двери, которую не запер несколько часов назад (мысленно прикинул вероятность того, что никто это не заметил), — у меня нет на разборки сил. — Нет уж, размазывай, — Рики прижал дверь локтем, — но сказать дай. У меня батя из семьи ушёл. Он был плохим человеком, и я счастлив больше не иметь ничего общего с ним, но это не многое меняет. — Он выдохнул, замолчал на несколько секунд, обдумывая что-то в своей голове, что, очевидно, так и не решился произнести вслух. —  Мать слетела с катушек: она всё пила, рыдала, орала, мол, это я во всём виноват, испортил её красивое юное тело. Но я же не просил рожать меня? Это было её решение, я не выбирал! Я очень, очень от всего этого устал, закинулся чем посильнее. И ещё, и ещё раз. — Рики опустил локоть. Если бы я толкнул его в тот момент, то, пожалуй, смог бы пройти, но я ничего не сделал. — Это не было круто, совсем, и превратилось в реальную зависимость. В какой-то момент я словил гипердоз галлюциногенов, решил самовыпилиться, и попал в больницу. Она даже тогда не пришла, и пить не перестала. Вот тогда я действительно испугался — я с левой резьбой конечно, но не бессмертный и совсем не тупой. — И зачем ты мне всё это рассказываешь? Ты чужой мне человек, поэтому мне, честно говоря, вообще всё равно на твою личную жизнь. — Потому что я перед тобой виноват, и я это знаю? Из-за меня ты чувствовал себя нежеланным. Я повёл себя, как мудак, но я, — он закусил щёку, видимо с трудом формулируя речь в предложения, — не из этой категории геев. Я вобще не понимаю ничего в твоих «категориях» потому что у меня, вроде-как, нет друзей, которым прямо нравятся мужчины. В плане… ну не чтобы пососаться под чем, а всерьёз, — Рики потёр переносицу. — Я не хотел тебя ранить, и не должен был оставлять. Мне больно, и страшно и… но я не могу престать вести себя вот так. — Он больше не смотрел на меня. Пробормотал на тюгоку что-то совсем уж невнятное, прежде чем продолжил. — Ты очень умный, и красивый, и ни разу не полез ко мне, хотя я с самого начала этого ждал. Я не скрывал, что потрахивался со своим дилером за MDMА, но тебя это будто совсем не цепляло? В какой-то момент я почувствовал себя в безопасности. Было так странно, но мне нравилось, потому что у меня такое впервые, и я вроде как стал от этого чувства зависимым. Но потом всё как-то закрутилось: я снова начал употреблять, а ты сказал, чтобы я к тебе под кайфом не заявлялся, и мне было стыдно сознаться, поэтому я больше не приходил. Я как бы самому себе проиграл, и ну… тяжело просто взять и признать, что проебался перед человеком, которого без нужды во всё это втянул. — Какой реакции ты ждёшь? — Спросил я с едва скрываемым раздражением. Я хотел сбежать от этого: закрыться в комнате, где тесно от пыли и старых учебников по речевой культуре, раствориться в бессчётных одеялах. — Более яркой, говоря откровенно? — Рики заговорил на японском. — Давай же, — его голос звучал глубже, гуще что ли, мягкой вибрацией растекался в воздухе. По-корейски он совсем иначе речь интонировал. — Почему не пытаешься меня ударить? Почему не кричишь, если злишься? Ты всегда отмалчиваешься, и я совсем тебя поэтому не понимаю. Так экспрессивно описываешь чувства других людей, а сам, — он запнулся, — будто все эмоции атрофированы. Ты окончил университет позавчера, и с высокими баллами, но даже не пришёл на церемонию, хотя жил этим несколько лет. Твой друг расстроился, кстати — тот, что высокий улыбчивый аспирант. Он явно соскучился, очень за тебя переживал. Как и я. — Добавил тот почти шёпотом. — Переживал? — Прозвучало язвительнее, чем я бы хотел того. — Да, ­— легко признался Рики, — я думал, что ты из-за меня так. Эссе классное, кстати. Я был неправ — ты жил не в Окаяме, поэтому понимаешь культуру Японии, лишённую американского влияния, куда лучше меня. У тебя нет опыта курения травки, сна в подворотнях, и группового секса под веществами, потому что такой опыт — не универсален. Некоторые люди волей случая разделяют его с Мураками.       Но я не был зол, на самом деле. Не был возмущён, уж явно не в той степени, чтобы взбеситься всерьёз. Просто не понимал, как должен был вести себя в такой ситуации, потому что существовал в мире, сжатом до комнаты три метра на два так долго, что, кажется, начал забывать, как разговаривать с людьми.       Всё ведь предельно просто с выдуманными персонажами, чьи слова и мысли можно переписать и подправить под сюжетный поворот. C близкими друзьями сложнее, но лишь иногда: спустя годы знакомства всякий стаёт предсказуемым, потому что большинство людей, хотят они того или нет, подпадают под мнимые классы и отыгрывают устоявшиеся социальные роли. Это не «плохо» и не «хорошо» — все мыслят категориями, с набором ожиданий проще жить.       Меня вполне устраивала роль бесстрастного рассказчика и свидетеля чужих историй. Во мне совсем не было злости и осуждения к другим людям, я долго к этому шёл. Я не задумывался о том, что отсутствие видимого участия с моей стороны могло бы ранить людей. Я о других не то чтобы вообще подолгу думал и привык своим умом жить. — Ненавижу тебя, — признал я вполне серьёзно.       Рики обнял меня за плечи. Его руки мелко потряхивало, он съёжился, казался абсурдно хрупким со своими этими вытянувшимися за несколько лет конечностями, и будто всё чего-то ждал. Я чувствовал себя очень и глупым, совсем уж жалким мужчиной. Я ведь должен был против такого положения протестовать. — В этом я с тобой солидарен, — глухо прошептал Рики. — Знал бы ты как давно, преданно и чисто презираю себя я.