Клуб одиноких сердец

      Понедельник в редакции «Mirror» начинался не с кофе.       Она пришла в восемь сорок, раньше, чем нужно, как всегда. Сняла пальто, повесила на высокую вешалку в углу кабинета, поставила стакан с кофе на стол, рядом с двумя чёрными блокнотами и стопкой распечаток, лежащих здесь ещё с пятницы. На экране ноутбука всё ещё была открыта колонка про театральный сезон, отправленная Джеку и уже, кажется, забытая всеми, кроме неё.       — Ты опять пришла первая, — сказала Морин, проходя мимо с двумя стаканами кофе, один из которых, судя по всему, был не для неё. — Это нездорово.       — Я сама пунктуальность.       — Это нездорово, — повторила Морин, не останавливаясь.       Энди улыбнулась в стакан.       Морин руководила отделом культуры, была старше Энди лет на пятнадцать и обладала редким даром говорить неприятные вещи так, чтобы они звучали как забота. Они не были подругами в общепринятом смысле: не созванивались по выходным, не плакались друг другу в жилетку. Но в редакции, где все знали про всех слишком много и при этом ничего по-настоящему, между ними было что-то вроде взаимного уважения двух людей, которые делают свою работу хорошо и не делают вид, что это легко.       Планёрка была назначена на девять. Энди допила оставшиеся полстакана кофе, открыла блокнот, написала сверху дату и оставила страницу пустой, как делала всегда. Чистая страница перед планёркой была её способом сказать самой себе: я ещё не знаю, что сегодня случится, и это нормально.       Если бы она знала, она бы, наверное, оставила страницу пустой навсегда.

***

      В девять ноль три все собрались в стеклянной переговорной, которую в редакции называли «аквариумом». Название было точным и отражающим действительность. Стены из стекла, внутри всё видно, и сидящие там всегда чувствовали себя немного рыбами, на которых смотрит весь остальной этаж.       Их было восемь человек. Морин из отдела культуры. Дэйв из политики, вечно с двумя телефонами и таким лицом, будто весь мир только что его лично подвёл. Прия из лайфстайла, самая молодая и самая безжалостная. Двое из новостного отдела, чьи имена Энди всё время путала, потому что они были взаимозаменяемы, как близнецы, только без обаяния близнецов. Том, который отвечал за digital и говорил исключительно цифрами. И сама Энди, официально отвечающая за светскую хронику, неофициально за то, что Джек подкидывает, когда ему интересно, справится ли она.       Джек вошёл последним. Это тоже было частью ритуала. Он был из тех редакторов, что застали ещё бумажную эпоху и до сих пор носили в нагрудном кармане красную ручку, хотя уже давно правил всё на экране. Ему было около пятидесяти, он видел четыре кризиса индустрии и пережил три из них исключительно из вредности. Он сел во главе стола, положил перед собой планшет, который никогда не включал, и оглядел собравшихся поверх очков.       — Доброе утро, — сказал он. — Кто-нибудь принёс мне что-нибудь, ради чего стоило вставать в такую рань?       Это была его коронная фраза. Все её знали. И всё равно каждый раз внутри каждого что-то напрягалось.       Планёрка пошла своим чередом. Дэйв говорил про слушания в городском совете и про материал, который «взорвётся, если успеем к четвергу». Прия предлагала что-то про новое поколение и приложения для знакомств, от чего Дэйв страдальчески закатил глаза, а Джек, наоборот, кивнул. Он любил, когда лайфстайл кусался. Том сообщил, что прошлая колонка Энди про закрытый ресторан собрала вдвое больше прочтений, чем ожидалось, и держится в топе уже четвёртый день.       — Видишь, — сказал Джек, не глядя на Энди. — А ты не хотела её ставить.       — Я хотела её ставить, — сказала Энди. — Это ты не хотел.       — Я проверял, будешь ли ты бороться за неё достаточно сильно. — Джек перевернул страницу в блокноте, который не вёл. — Оказалось, что ты боролась не зря! И это хорошо.       Энди не ответила. Она уже знала эту его манеру, переписывать историю так, чтобы в финале он оказывался мудрым наставником, проверявшим её характер на прочность, а не редактором, который чуть не зарубил хороший текст. Спорить было бессмысленно и, в общем-то не нужно. Статья вышла. Её читали. Это и был её самый сильный аргумент.       — Ладно. — Джек откинулся на спинку стула. Это движение Энди тоже знала: оно означало, что официальная часть закончилась и начинается то, ради чего он на самом деле всех собрал. — У меня есть тема. Большая. И мне нужен человек, который её не испортит.       Тишина в «аквариуме» стала чуть плотнее. Восемь человек одновременно сделали вид, что им всё равно, и одновременно перестали дышать.       — Редакция готовит большой материал, который выйдет после нового года. — Джек говорил медленно, явно наслаждаясь вниманием. — Не новость и не репортаж. Профайл. Большой портрет большого человека. «Икона десятилетия» — рабочее название, и да, я знаю, что оно ужасное, мы его поменяем. Кто-то, кто определил бы собой эпоху. Мода, культура, влияние. Что-нибудь живое. Что-нибудь, что люди будут перечитывать и пересылать друг другу, а не пролистывать в метро.       — Звучит как первая полоса, — сказала Прия.       — Это она и есть, — сказал Джек. — Январская. Главный материал номера.       За столом началось движение, едва заметное, но Энди его уловила. Каждый из сидящих за секунду прикинул, потянет ли он такое, и большинство честно признались себе, что нет. Профайл такого масштаба — это не неделя работы. Это месяцы. Доступ, доверие, способность сидеть напротив человека и вытаскивать из него то, что он не собирался рассказывать. Это умели единицы.       Джек обвёл стол взглядом.       И остановился на Энди.       — Сакс, — сказал он. — Это ты.

***

      Энди не сразу поняла, что он обращается к ней. То есть поняла, конечно, её фамилия, её так зовут, на неё смотрят, но какая-то часть её отказывалась это принимать ещё секунду.       — Я? — спросила она.       — Ты, — подтвердил Джек. — Я думал об этом все выходные. Колонка про ресторан меня убедила. Ты умеешь показать человека человеком. Большинство пишет про статус. Ты сможешь написать про того, кто за статусом. Это редкое умение, и я не собираюсь тратить его на светскую хронику до конца твоих дней.       Где-то на периферии Энди отметила, что это, пожалуй, был самый большой комплимент, который Джек сделал ей за три года. И что он сделал его при всех. И Прия до сих пор смотрит на неё с плохо скрываемой завистью.       Это всё было приятно. Это было то, чего она хотела.       — Хорошо, — сказала Энди, собственный голос показался ей чуть более спокойным, чем она себя чувствовала. — У меня есть кандидаты.       — Конечно есть. — Джек чуть улыбнулся. — Давай.       Она была готова. Это всегда было её сильной стороной. Ещё в пятницу, когда по редакции поползли смутные слухи о «большом материале», Энди на всякий случай прикинула, кого бы предложила, если спросят.       — Первый, — сказала она. — Архитектор новой набережной в Бруклине. Теперь он делает реконструкцию культурного центра в Квинсе. Икона в своём роде, меняет город физически, при этом почти не даёт интервью. Будет сложно к нему подобраться, но если подберёмся, то это будет история про то, как один человек переписывает исторический облик города.       Джек слушал, чуть наклонив голову.       — Второй. — Энди перевернула страницу блокнота. — Шеф-кондитер, женщина, которая за десять лет превратила маленькую пекарню в Нижнем Ист-Сайде в гастрономическую жемчужину и при этом не продалась ни одной корпорации. Сейчас все пишут про мужчин со звёздами Мишлен. И никто не пишет про неё. А зря.       — Неплохо, — сказал Джек. — Кто третий?       — Третий — режиссёр. — Энди произнесла имя, которое в этом году звучало из каждого утюга, человек, чей последний фильм собрал всё, что можно собрать, и ещё немного. — Самый очевидный. Самый продаваемый. Если хочешь, чтобы статью читали все пассажиры метро, — это он.       Она закрыла блокнот.       — Любой из троих, — сказала она. — Первый — самый интересный мне. Третий — самый интересный читателю. Вторая — компромисс, который я бы выбрала, если бы выбирала сама.       Энди откинулась на спинку стула, довольная собой. Три разных человека, три разные истории, каждая достойная и точно выполнимая. Она знала, что список хорош, потому что видела, как Морин одобрительно дёрнула бровью, а она это делает примерно раз в квартал.       Джек молчал.       Он смотрел на неё поверх очков, но его взгляд её насторожил.       Потом он взял красную ручку из нагрудного кармана, открыл свой блокнот на чистой странице и написал что-то в три коротких движения. Энди не видела что.       А потом перечеркнул.       Один росчерк, наискось, через всю строку.       — Нет, — сказал Джек. — Нет. И нет.       — Как? Все трое? — спросила Энди.       — Все трое. — Он положил ручку. — Архитектор — это материал для Architectural Digest. Не отнимай их хлеб. Этот материал прочитают четыреста человек, и все четыреста уже знают, кто он такой. Женщина-кондитер — это хорошо, но это не «икона десятилетия», это «герой нашего района», совсем другой масштаб. Ставь этот материал куда хочешь, я подпишу, но не в январский номер. Режиссёр — про него напишут все, и поэтому нам про него писать не надо. К декабрю выйдет шесть его профайлов, и наш будет седьмым. Как думаешь, кому-то нужен седьмой профайл?       Это всё было справедливо. И жутко раздражающе. Энди уже открыла рот, чтобы сказать, что она подумает ещё и принесёт новый список к среде.       — Мне не нужен новый список, — сказал Джек, как будто услышал её мысли. — Мне нужен один человек. И я знаю кто. Я просто хотел посмотреть, назовёшь ли ты это имя сама.       Что-то в животе у Энди сжалось раньше, чем мозг успел понять почему. Животная реакция организма. Джек посмотрел на неё.       И сказал одно слово.       — Пристли.       Слово повисло в стеклянной комнате.       Энди потом не могла вспомнить, изменилось ли что-нибудь в её лице. Она очень надеялась, что нет. Эта работа научила её держать лицо, это была профессиональная мышца, как у актёра или у игрока в покер, но фамилия «Пристли», произнесённая вслух, при всех, попала куда-то под эту мышцу, в место, которое тренировке не поддавалось.       — Миранда Пристли, — уточнил Джек, как будто в городе была другая Пристли, ради которой стоило бы устраивать планёрку.       — Я поняла, — сказала Энди.       — Она держит «Runway» на вершине. Пережила всех — редакторов, издателей, конкурентов, два слияния и одну попытку переворота внутри собственного журнала. Определяла, как должна была выглядеть мода последние двадцать лет, и заодно, как должен выглядеть сам разговор о моде. — Джек загибал пальцы без энтузиазма, скорее по обязанности, потому что всё это и так знал каждый в комнате. — Если есть в этом городе человек, который буквально является иконой десятилетия, то это она. И никто не делал о ней нормального профайла лет десять. Только парадные портреты и заказные тексты. Живого — ничего.       — Потому что она не оставляет ничего живого, — сказала Прия. — Она вообще почти не даёт интервью. А те, что даёт, не имеют ничего общего с тем, что ты хочешь получить.       — Именно, — сказал Джек, и Энди поняла, что он этого и ждал. — Поэтому это и есть материал. Не «ещё одно интервью с Мирандой Пристли», а первый настоящий разговор. Портрет человека, которого никто не видел человеком.       Он снова посмотрел на Энди. Но теперь в его взгляде было то, что она боялась увидеть, он смотрел на неё не как на одного из восьми. Он смотрел на неё как на единственную.       — Сакс работала у неё, — сказал Джек, обращаясь как будто ко всему столу, но смотрел только на Энди. — Ассистенткой. Приносила ей кофе, макеты, ездила в Париж. Она знает её так, как не знает ни один журналист в этом городе.       По столу прошёл лёгкий шёпот. Большинство, конечно, знали, это не было секретом, но одно дело знать, и другое дело услышать это вот так, выложенным на стол как козырь.       — Это было давно, — сказала Энди.       — Три года назад, — сказал Джек. — Это не так давно. Это буквально вчера.

***

      Дальше всё произошло быстро. Джек повернулся к остальным и сказал «спасибо, все свободны, Сакс останься», и комната опустела. Морин, выходя, бросила на Энди короткий сочувствующий взгляд. Прия не бросила никакого, что было ещё хуже.       Дверь «аквариума» закрылась. Энди и Джек остались вдвоём.       — Нет, — сказала Энди.       Джек смотрел на неё.       — Ты даже не дослушала.       — Мне не нужно дослушивать. Ответ — нет.       — Сакс. — Джек снял очки, это был плохой знак, потому что без очков он становился не редактором, а человеком, а с человеком спорить было труднее. — Объясни мне, почему лучший потенциальный материал года, идеально подходящий именно тебе, на который у тебя есть доступ, которого нет ни у кого, — почему ты говоришь всему этому «нет».       Энди собиралась что-то сказать, уже даже разомкнула губы.       И поняла, что не может ответить.       Это было странно. У неё всегда был ответ. Она зарабатывала на жизнь тем, что у неё всегда был ответ: формулировка, поворот фразы, аргумент. Но сейчас она сидела напротив Джека, и в голове у неё было полно причин, целая куча причин, они толкались и кричали все разом, и ни одна не желала выстроиться в одно нормальное предложение, которое можно произнести вслух взрослому человеку.       «Потому что я не хочу её видеть».       Нет. Неправда. Хуже — неточно.       «Потому что я не должна её видеть».       Тоже не то.       «Потому что если я её увижу, то…»       Энди оборвала мысль. Стоп.       Снова.       — Это конфликт интересов, — сказала она наконец. И это прозвучало разумно и профессионально. Это была ложь, но ложь отборного качества. — Я на неё работала. Я не могу написать про неё объективно. Меня обвинят в предвзятости. Либо я её защищаю, потому что она моя бывшая начальница, либо мщу, потому что ушла со скандалом.       — Ты не уходила со скандалом, — сказал Джек.       Энди моргнула.       — Что?       — Ты не уходила со скандалом. — Повторил Джек и продолжил спокойно на неё смотреть. — Я проверял. Перед тем как предложить тебе это, я, естественно, проверил. Ты уволилась в Париже, во время Недели моды. Ты ушла тихо. Без заявления, без интервью, без слитых историй в прессу. — Он замолчал на секунду. — Люди, которые уходят со скандалом, потом этот скандал продают. Ты не продала. За три года ты не сказала о ней ни слова. Это не скандал, Сакс.       Энди почувствовала, как у неё холодеют кончики пальцев.       — Что ты ещё проверил? — спросила она тихо.       — Достаточно, — сказал Джек. И не стал уточнять.

***

      — Послушай. — Он подался вперёд, положив локти на стол, и заговорил тише, спокойнее, от этого тона стало только хуже, потому что милый Джек был куда опаснее Джека-начальника. — Я не прошу тебя писать хвалебную оду. И не прошу разоблачение. Я прошу портрет. Честный. Сложный. Человеческий. Ровно то, что ты сделала с шеф-поваром, только в десять раз больше и в сто раз важнее. Ты единственный человек в редакции, у которого есть к ней доступ.       — У меня нет к ней доступа, — сказала Энди.       И это была правда. Чистая, незамутнённая правда. Она три года не разговаривала с Мирандой Пристли. Не писала ей, не звонила, не сталкивалась на мероприятиях, потому что научилась обходить мероприятия, где могла бы её встретить. У неё не было её номера. У неё не было ничего. Только воспоминания, которые она держала в коробке с плотно закрытой крышкой, и блокнот, в который иногда, по слабости, записывала её имя.       — Но раньше был, — сказал Джек.       — Три года назад, Джек. Это было три года назад.       — И она тебя не забыла, — сказал Джек.       Тишина.       Энди очень медленно повернула голову и посмотрела на него.       — Что? — сказала она. — Что ты сказал?       — Она тебя не забыла. — Джек выдержал её взгляд. — Я не буду говорить, откуда я это знаю. Но я это знаю. И ты, судя по твоему лицу, тоже это знаешь или, по крайней мере, не удивлена.       Энди хотела спросить откуда. Хотела спросить так сильно, что слово уже стояло у неё на языке, тёплое и опасное. Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? Что именно сказал? Когда? И при каких обстоятельствах?       Она не спросила.       Она просто смотрела на Джека, и Джек смотрел на неё, и они оба знали, что Энди теперь никуда не денется.       — Я не буду это делать, — сказала Энди.       Она встала.       — Сакс.       — Я не буду, Джек. Найди кого-нибудь другого. Дэйв справится. Или возьми фрилансера, есть три человека, которые делают это лучше меня, я тебе пришлю имена.       — Мне не нужны имена.       — Я пришлю до конца дня.       Она схватила свой блокнот. Пошла к двери.       — Энди.       Он назвал её по имени. Не «Сакс. Она остановилась, не оборачиваясь, рука замерла на стеклянной двери.       — Подумай до завтра, — сказал Джек. — Это всё, о чём я прошу. Если завтра утром снова скажешь «нет», я отстану. Попрошу Дэйва, фрилансера, кого угодно, но сделай мне одолжение и не отказывайся от лучшего материала своей жизни на адреналине. Это непрофессионально. А ты профессионал.       Удар был точный. Он знал, на что Энди не сможет ответить. Профессионализм был её бронёй, её гордостью, её единственным внятным ответом на вопрос, кем она стала за эти три года. И вот он взял эту самую броню и вежливо повернул против неё.       — До завтра, — повторил Джек.       Энди стояла у стеклянной двери. За стеклом был обычный, надёжный, гудящий мир редакции, в котором всё было на своих местах.       — Ладно. До завтра, — сказала она, не оборачиваясь.       И вышла. Остаток дня Энди провела в состоянии, которое сама про себя называла «функциональным присутствием». Сидела за столом, печатала, произносила слова, когда к ней обращались, но сама она была где-то в другом месте, в комнате без окон, где по кругу ходила одна и та же мысль и не давала закрыть дверь.       Она ответила на четыре письма. Свела воедино материал про новую галерею в Челси, который должен был выйти в среду. Поговорила с Морин про вёрстку культурного разворота. Выпила ещё два кофе, которые не помнила, как оказались у неё в руке. Всё это она проделала на автопилоте, и автопилот, к её чести, работал хорошо. Никто из коллег, кажется, не заметил, что Энди Сакс в этот понедельник присутствует на работе только наполовину.       Кроме Морин.       — Ты в порядке? — спросила она около двух, остановившись у стола Энди с очередным стаканом кофе, на этот раз явно для себя.       — В полном.       — Угу. — Морин не поверила. — Большой материал — это большой материал. Понимаю.       — Я отказалась.       Брови Морин поднялись, обе сразу.       — От первой полосы? — сказала она. — От главного материала номера? Ты в своём уме?       — Возможно, нет, — честно сказала Энди.       Морин посмотрела на неё изучающе. Она была достаточно умна, чтобы не спрашивать почему. И достаточно опытна.       — Ну, — сказала Морин наконец. — Джек дал тебе подумать?       — Откуда ты знаешь?       — Потому что это Джек. Он не даёт подумать только, когда сомневается. Давит сразу, пока ты не передумала в его пользу. А когда уверен — отпускает. Потому что знает, что ты сама придёшь.       Она отошла, оставив Энди наедине с этой мыслью.

* * *

      К шести этаж начал пустеть. Сначала ушли новостники, у них смена всегда заканчивалась раньше. Потом ушла Прия, громко прощаясь со всеми. Затем Дэйв и Кэролин. Гул редакции редел, распадался на отдельные звуки, и к семи на этаже остались только Энди, дежурный из digital и где-то в глубине — Джек. Его кабинет всё ещё светился сквозь стеклянную перегородку.       Энди не хотела сталкиваться с Джеком на выходе. Это было бы неловко, а ещё опасно: один взгляд, одно слово, и она могла сорваться, сказать что-нибудь окончательное в ту или другую сторону, а она пока не была к этому готова.       Так что она собралась тихо. Закрыла ноутбук. Убрала блокноты в сумку, оба, и рабочий, и тот, второй, в который записывала фразы и имена. Надела пальто, начала застегивать пуговицы, но вдруг замерла, прокручивая в голове собственные мысли и слова Джека. Затем отмахнулась от них, как от назойливых насекомых и застегнула верхнюю пуговицу.       Прошла мимо стеклянного кабинета Джека быстрым шагом, не глядя внутрь. Но краем глаза всё-таки увидела, что он сидел, склонившись над чем-то. Он не поднял головы. То ли не заметил её, то ли сделал вид, что не заметил, с Джеком никогда нельзя было сказать наверняка.       Она поспешила к лифту, спустилась на первый этаж, прошла через вестибюль навстречу к долгожданной свободе. Эта вертушка на выходе, всегда поворачивалась на полсекунды медленнее, чем хотелось бы.       И вот она, осенняя прохлада.

***

      Октябрь окончательно сдавал позиции ноябрю. Воздух был холоднее, чем утром. Наступала тёмная половина года. Витрины уже начинали готовить к праздникам, кое-где появились первые гирлянды, как бы извиняющиеся за то, что их развесили так рано.       Энди шла и старалась думать о чём угодно, только не о профайле.       Получалось плохо.       Она думала о том, как Джек сказал: «Пристли», как говорят о явлении природы, о законе физики, о чём-то, что не нуждается в имени. Так можно было бы назвать, к примеру, ураган или цунами.       Ещё думала о том, насколько она хороший журналист. Потому что хороший журналист вцепился бы в эту работу зубами и не отпускал.       А она встала и ушла. Потому что испугалась.       Чего?       Энди не знала.       Она спустилась в метро. Поезд до Бруклина подошёл почти сразу. Маленькая удача! Хоть что-то хорошее за день. Энди втиснулась в вагон, нашла место у двери и, прислонившись к холодному поручню, закрыла глаза.       «Она тебя не забыла».       Снова всплыло в сознании. Слова Джека никак не хотели покидать голову. Энди строила жизнь вокруг предположения, что забыла. Что для Миранды Пристли она была одной из сотен ассистенток, девушка без имени, или, точнее, с именем, которое постоянно произносят неправильно. Она звала её «Эмили» первый месяц, а потом «Ан-дре-а», с этим невозможным ударением, превращавшим обычное имя во что-то иностранное, недосягаемое, принадлежащее не ей.       Поезд нырнул под реку. В окнах стало темно, и в чёрном стекле Энди увидела своё отражение, усталое, осунувшееся лицо человека, который весь день делал вид, что у него всё в порядке, и почти всех обманул.       Почти.

* * *

      В её квартире было темно и холодно.       Энди не стала включать верхний свет. Зажгла только лампу на кухне и торшер в углу комнаты, они светились как два тёплых пятна в синем сумраке, между которыми можно было существовать, не чувствуя себя как на сцене. Она сняла пальто, повесила в шкаф у двери. Затем сбросила туфли. Сегодня они остались лежать как попало.       Она поставила чайник. Достала большую синюю кружку. Есть совершенно не хотелось, хотя она не помнила, ела ли вообще сегодня. Насыпала молотый кофе, залила кипятком, в плохие вечера Энди заваривала настоящий, как будто хорошим кофе можно было искупить плохой день.       И с кружкой в руках пошла к окну.

***

      Окно в её комнате выходило во двор-колодец, как и многие в этой части Бруклина. Из него был виден кусок соседней кирпичной стены, пожарная лестница, чьё-то окно напротив, и узкая полоска неба над крышами, если хорошенько задрать голову.       Но у этого окна был широкий деревянный подоконник, выкрашенный белой краской много раз и оттого слегка неровный. На него можно было забраться с ногами и сидеть хоть всю ночь, прислонившись спиной к одному откосу, упираясь ступнями в другой.       Именно это Энди и сделала. Она обхватила кружку обеими руками, уютно устроилась на окне и стала вглядываться в темноту. В окне напротив горел синий телевизионный свет, наверное, сосед, как обычно, смотрел вечернее шоу.       Какое-то время она просто сидела так, ни о чём не думала. Это было даже приятно, жаль продлилось недолго. Мысли вернулись и не желали ни уходить, ни складываться во что-то связное. Тогда Энди поставила кружку на подоконник, вытащила из сумки, лежащей на полу блокнот, щёлкнула ручкой и стала переносить всё, что её тревожило на бумагу. Так расплывчатый страх съёживался до чего-то, на что можно было посмотреть со стороны. До списка причин, по которым писать профайл Миранды Пристли было плохой идеей.

* * *

      Причина первая, — подумала она, отпивая кофе. Это конфликт интересов. Я на неё работала. Любой текст будет читаться через это.       Правда, она уже выложила эту причину Джеку, и он её, в сущности, разбил, но для списка она годилась. Энди мысленно поставила галочку.       Причина вторая. Я не смогу писать про неё объективно. Я слишком много знаю и слишком мало понимаю. Худшее сочетание для журналиста.       Причина третья. Это вернёт меня в тот сумасшедший мир показов, дедлайнов, телефонных звонков в три часа ночи и людей, для которых неудачный оттенок красного это трагедия вселенского масштаба. Я ушла оттуда. Я построила себе другую жизнь.       Энди поморщилась. Третий пункт получился честнее, чем она планировала.       Причина четвёртая. Она меня уничтожит. Не специально. Просто потому, что она так устроена. Я приду с хорошими вопросами, а уйду с ощущением, что меня вывернули наизнанку и нашли содержимое недостаточно интересным.       Причина пятая. Даже если не уничтожит, она ничего мне не скажет. Она не даёт интервью. Она даёт аудиенции, оказывает честь своим присутствием. И как я должна сделать из этого живой текст?       Причина шестая.       Энди остановилась.       Шестая причина не желала формулироваться так же гладко, как первые пять.       Причина шестая, — повторила Энди мысленно, медленнее. Я боюсь.       Вот так. Это честно.       Я боюсь её увидеть.

* * *

      Кофе остывал. За окном напротив погас синий экран, сосед, видимо, лёг спать. Теперь во дворе-колодце было совсем темно, только полоска неба над крышами слабо светилась люминесцентным заревом.       Энди продолжила составление списка.       Причина седьмая. Если я её увижу, я пойму, изменилась ли она. А я не хочу это понимать.       Причина восьмая. Если я её увижу, она поймёт, изменилась ли я. А это ещё хуже!       Причина девятая. Найджел был прав. И Эмили была права. И Джек прав. Все вокруг видят что-то, чего я упорно не вижу, если я возьмусь за этот текст, мне придётся наконец посмотреть туда, куда смотрят все остальные. А мне было удобно не смотреть. Удобно и безопасно.       Причина десятая       Она задумалась.        Она меня не забыла.       Джек так сказал. И если это правда, а это, кажется, правда, потому что иначе зачем бы он стал это говорить?       Энди сделала глоток, поставила кружку на подоконник.       Десять причин, — подумала она. Ровно. Список закрыт.       Любой разумный человек, имея десять причин не делать что-то, не стал бы этого делать. Это было очевидно. Это было математически доказано. Это было решено.       А потом, потому что она была честным человеком, по крайней мере наедине с собой, заставила себя сделать вторую половину работы.       Теперь причины, по которым это хорошая идея, — подумала она.       Она ждала, что их будет много. Или хотя бы несколько. Она была готова к долгому честному перечислению, к взвешиванию, к тому, что одна чаша весов перетянет другую под грузом разумных аргументов.       Она ждала.       Список не начинался.       Это лучший материал моей карьеры, — попробовала Энди. Но это была не причина — это был аргумент Джека.       Это поможет моей карьере. Тоже мимо. Её карьера была в порядке. Её колонку читали. Ей не нужен был этот текст для карьеры, и она это знала.       Это докажет всем, что я могу писать не «осторожно». Уже лучше! Но всё ещё не то.       Энди закрыла глаза.       В темноте за закрытыми веками, без слов, без формулировки, без номера в списке, поднялась настоящая причина. Единственная. Она не желала становиться аргументом, она вообще не желала становиться словами, потому что слова сделали бы её слишком реальной.       И всё же она была. Энди чувствовала её так же ясно, как в тёмной комнате чувствуешь чужое тепло ещё прежде, чем разглядишь человека.       Она запрещала себе вспоминать определённые вещи. Например, как Миранда снимала очки и на одну секунду оставалась без них беззащитной, всего на секунду за весь день, и Энди почему-то всегда оказывалась рядом и всегда отводила взгляд, будто подсмотрела то, чего видеть не полагалось. Или как Миранда тянула её имя «Ан-дре-а», будто пробовала на вкус, и по спине у Энди всякий раз проходило что-то, чему она так и не подобрала названия. Как в Париже, в полумраке машины, Миранда вдруг тихо заговорила, и Энди спустя года помнила не слова, а то, что в ту минуту пошла бы за этой женщиной куда угодно.       Вот что лежало в коробке, которую она держала закрытой.       Не работа. Не амбиции. Не желание написать хороший текст.       Причина первая и единственная, — подумала Энди и наконец позволила словам случиться.       Я хочу её увидеть.       Вот и всё.       Одна причина.       Против десяти.