Клуб одиноких сердец

      Энди не спала.       Это была не благородная писательская бессонница, когда после в твоей голове рождается целый роман. Это была обычная, тупая, физиологическая бессонница, в которой нет ничего возвышенного, только потолок, на который смотришь так долго, что в какой-то момент начинаешь различать в штукатурке материки.       Она просидела на подоконнике до тех пор, пока кофе в кружке не остыл окончательно, а потом ещё немного, уже из принципа. Около четырёх часов она наконец легла. Ближе пяти заснула. А в половине седьмого открыла глаза с отчётливым, неприятным ощущением, что уже всё решила, просто пока не готова в этом признаться даже самой себе.       Во дворе-колодце светлело. Полоска неба над крышами из чёрной стала серой, а потом обрела специфический оттенок, намекающий на то, солнца сегодня не будет. В окне напротив было темно, сосед в такой час ещё спал.       Энди лежала и слушала, как просыпается её улица. Внизу хлопнула дверь, заурчал мусоровоз, кто-то выругался по-испански. Она думала о том, что решение, по сути, уже принято. Но не разумом, разум как раз был против, у него был аккуратный список на десять пунктов. Решение приняло что-то другое, что находилось ниже разума и не утруждало себя аргументацией. Оно просто стояло на своём, молча и упрямо, как ребёнок, требующий именно эту игрушку.       Она встала. Приняла душ, настолько горячий, что кожа на подушечках пальцев сморщилась. Затем оделась и сварила себе новый кофе, на этот раз выпила его горячим, прямо так, стоя у плиты.       Потом посмотрела на телефон.       Восемь ноль две. Для звонка Джеку рановато, он приходил к девяти, как все нормальные начальники, которые двадцать лет назад были ненормальными журналистами и спали по четыре часа.       Энди подождала.       В восемь сорок она не выдержала.

***

      Джек ответил после второго гудка. На фоне слышалось радио, негромко, и звон чего-то стеклянного. Он завтракал, наверное, или притворялся, что завтракает, попивая кофе над раковиной, как она сама.       — Сакс, — сказал он. Никакого тебе «алло» или «доброе утро».       — Я согласна, — сказала Энди.       Пауза. Радио на той стороне продолжало бубнить про пробки на мосту Верразано.       Она ждала чего угодно. Триумфа. «Я знал». Раздражающей улыбки в голосе, которую можно услышать, даже не видя человека. Она заранее приготовила несколько колких ответов на каждый случай и держала их наготове. Джек не сказал ничего из этого.       — Хорошо, — ответил он просто. — Я свяжусь с пресс-службой «Runway». У нас есть контакт, помнишь Лидию из отдела рекламы, она знает их человека. Запросим официальное интервью, согласуем формат, сроки…       — Нет, — сказала Энди.       — Что «нет»?       — Не звони в пресс-службу.       На той стороне стало тихо. Даже радио, кажется, на секунду уважительно замолчало, хотя это, конечно, было невозможно.       — Сакс, — сказал Джек медленно, готовясь объяснять очевидное, и уже заранее устал от этого. — Так это делается. Ты хочешь интервью с Мирандой Пристли. Миранда Пристли не сидит в кофейне на углу в ожидании, когда к ней кто-нибудь подсядет с диктофоном. Необходимо обратиться в пресс-службу. Это стандартная процедура.       — Я знаю. Я там работала.       — Тогда ты знаешь, что я прав.       — Именно потому, что я там работала, я знаю, что ты не прав. — Энди прислонилась к кухонному столу, прижала телефон плечом к уху, свободной рукой машинально подтянула к себе блокнот, открыла на чистой странице. — Джек, послушай, если ты позвонишь в пресс-службу, произойдёт вот что. Они возьмут запрос. Передадут наверх. Кто-то отсмотрит наш тираж, аудиторию и будет принимать решение, стоим ли мы их времени. Допустим, решат, что стоим, хотя это ещё не факт. Тогда они согласуют интервью. На своих условиях. Сорок минут в переговорной, они её сами выберут, а в углу посадят пресс-секретаря. А ещё пришлют нам список тем, которые «не обсуждаются». С правом вычитки цитат перед публикацией.       — Это протокол. Это стандартные условия       — Это стандартные условия, да. Но тогда ты не получишь то интервью, которое хочешь, — Энди постучала ручкой по блокноту. — А ты просил что-то живое. Так ты сказал?       Повисло молчание. Джек не любил, когда его слова возвращали ему в качестве аргумента. Это была его территория, он сам так делал всё время, и теперь, услышав это от подчинённой, он, должно быть, испытывал смешанное чувство.       — Да, — признал он наконец, без удовольствия.       — Так вот, — сказала Энди. — Через пресс-службу ты этого не получишь. Никогда. Ни за какие деньги. Потому что пресс-служба Миранды Пристли существует ровно для того, чтобы никто никогда не увидел её человеком. Это их единственная функция. Они стоят между ней и всем остальным миром, и они хороши, поверь, я видела, как они работают.       Она перевела дыхание.       — Если мы пойдём официальным путём, мы получим Миранду, которую и так все знают. Глянцевую. Безупречную. И ты сам положишь этот текст в стол.       Снова пауза. Длинная. Энди слышала, как он отхлёбывает что-то из чашки.       — И что ты предлагаешь? — спросил он наконец.       — Я улажу это сама.       — Сама?       — Сама!       — Сакс. — В его голосе появилась осторожность. — Ты вчера говорила, что у тебя нет на неё выхода, и тут за одну ночь он у тебя появился. Я чего-то не знаю?       Энди посмотрела в окно на сизое небо, перевела взгляд на пожарную лестницу с облупившейся краской. Затем посмотрела на своё отражение в стекле и увидела женщину с телефоном в руке, которая только что пообещала начальнику то, что пока совершенно не представляла, как выполнить.       — Что-то вроде того, — сказала она.       Это была не совсем ложь.       — Сколько тебе нужно времени?       — Дай мне неделю, чтобы выйти на контакт. — Энди записала в блокноте: «срок неделя». Подчеркнула. — Если за неделю я не сдвинусь с места, пойдём по твоему пути, позвоним в пресс-службу. Но дай мне сначала попробовать по-моему.       — Неделя, — повторил Джек. И, помолчав: — Ты понимаешь, что я ставлю на тебя январский номер.       — Понимаю.       — Главный материал.       — Понимаю, Джек.       — Не подведи. — Пауза. — И, Сакс…       — Что?       — Хорошо, что ты передумала. — Он сказал это быстро, скомканно, и тут же испортил момент, добавив: — Я, разумеется, знал, что ты передумаешь. Но всё равно хорошо.       — До свидания, Джек.       Энди нажала отбой прежде, чем он успел вставить ещё что-нибудь невыносимое. Она и так чувствовала себя человеком, который только что прыгнул с вышки и теперь, в полёте, вспомнил, что не умеет плавать.

***

      Эйфория продержалась примерно сорок секунд.       Ровно столько потребовалось Энди, чтобы поставить кружку в раковину, вернуться в комнату, сесть на край ещё не заправленной кровати и сформулировать самой себе следующий логичный шаг.       Шаг был очевиден. Чтобы выйти на Миранду в обход пресс-службы, нужен человек внутри «Runway». Не просто внутри, а близко. Достаточно близко, чтобы передать сообщение лично. Достаточно лояльный к Энди, чтобы вообще согласиться это сделать.       Таких людей было двое.       Найджел Киплинг и Эмили Чарлтон.       Энди почувствовала, как внутри расправляется что-то тёплое. Ну конечно. Вот в чём смысл всего этого, вот зачем судьба, или случай, или виски в пятничном баре свели их снова после трёх лет. Это была не ностальгия. Это был мост. У неё были друзья внутри крепости.       Она взяла телефон. Открыла контакты.       Набрала в поиске: «Найджел».       Ничего.       Нахмурилась. Стёрла. Набрала: «Киплинг».       Ничего.       Энди медленно опустила телефон.       — Нет, — сказала она вслух, пустой комнате. — Нет, нет, нет.       Она набрала: «Эмили».       Высветился один контакт — Эмили Родригес, флорист из Park Slope, у которой Энди однажды, два года назад, заказывала букет на чей-то день рождения и почему-то так и не удалила номер. Эмили Чарлтон в телефоне не было. Не было её ни под фамилией, ни под именем, ни под каким-нибудь язвительным прозвищем, которое Энди могла бы ей присвоить в порыве вдохновения.       Потому что у неё никогда не было её номера.       Энди откинулась на спину, на смятое одеяло, и уставилась в потолок.       Они виделись дважды. И оба раза они расходились, договариваясь о следующей встрече и ни разу, ни единого разу за два вечера, никто из них не сказал банального, нормального, человеческого: «дай мне свой номер».       Это было так на них похоже, что Энди едва не рассмеялась.       А сама Энди не попросила, потому что… потому что было хорошо. Потому что в этой договорённости держаться только пятниц было что-то надёжное и старомодное, что-то от другой эпохи, когда люди встречались в условленном месте, и, если кто-то не приходил, ты просто шёл домой и ждал следующего раза. Ей это нравилось. Ей казалось, что в этом что-то есть.       Сейчас, лёжа на кровати с бесполезным телефоном в руке, она находила в этом значительно меньше достоинства.       — «Клуб одиноких сердец», — пробормотала Энди в потолок. — Без явок и паролей. Гениально. Просто гениально.       Она села. Прикинула варианты.       Дождаться последней пятницы ноября? Сегодня было четвёртое. До последней пятницы оставалось три с лишним недели. С Джеком она договорилась на неделю. Математика не сходилась с катастрофическим перевесом.       Написать в «Runway» на общий адрес «для Найджела Киплинга»? Письмо ляжет в ящик какой-нибудь ассистентки, которая, скорее всего, была сейчас примерно тем, кем сама Энди была три года назад: измученным существом, отсеивающим девяносто процентов входящего как спам. Письмо от незнакомой журналистки из «Mirror» с просьбой «передать Найджелу лично» — это спам высшей пробы. Его удалят, не дочитав.       Соцсети? Найджел не вёл соцсетей принципиально, она помнила это ещё с тех времён: «Я и так весь день смотрю на чужие тщательно выстроенные образы, Андреа, зачем мне это в свободное время». У Эмили, наверное, был закрытый аккаунт под чужим именем, который найти было невозможно, а если бы и нашёлся, личное сообщение от Энди Сакс она прочитала бы исключительно ради удовольствия не ответить.       Энди потёрла лицо ладонями.       Оставался один вариант. Глупый, прямолинейный и позорный в своей примитивности, потому что все умные пути перекрыты.       Она могла прийти туда сама.       Прийти к зданию «Runway». Дождаться внизу, в фойе, конца рабочего дня. И перехватить Найджела или Эмили на выходе. Так перехватывают старого знакомого у служебного входа, а ещё так делают репортёры из таблоидов и брошенные любовники, то есть две категории людей, к которым Энди категорически не хотела себя причислять.       Это было унизительно.       Это было непрофессионально.       Это был единственный способ уложиться в неделю.       — Замечательно, — сказала Энди и потянулась за блокнотом, чтобы записать туда что-нибудь язвительное про саму себя, потому что, когда жизнь загоняет тебя в угол, по крайней мере, можно придумать из этого хорошую фразу.

***

      В то же самое утро, в двадцати минутах и одной вселенной от бруклинской квартиры Энди Сакс, Найджел Киплинг входил в здание Elias-Clarke Publishing.       Он приложил карту. Турникет щёлкнул, признавая его право войти ещё на один день.       В лифте он ехал с двумя девушками из бухгалтерии, которые замолчали при его появлении. Он их не знал. Они его знали. Так это и работало.       Семнадцатый этаж «Runway» открывался сразу за лифтовым холлом и обрушивался на неподготовленного человека всем сразу: светом, пространством, и гудящей тишиной. Здесь не болтали о выходных. Здесь не было кулера, у которого собираются посплетничать. Точнее, кулер был, дизайнерский, из матового стекла, но возле него никто не задерживался дольше необходимого, потому что Миранда видела всё.       В этом и был фокус планировки. Открытое пространство и ни одной глухой стены, стеклянные перегородки вместо кабинетов. Кабинет Миранды находился в дальнем конце, тоже стеклянный, и из него просматривался весь этаж, до последнего стола стажёрки и последней вешалки с образцами.       Этаж жил своей утренней жизнью. У стеллажа с образцами две ассистентки вполголоса спорили, успеют ли вернуть из ателье платье, которое нужно было на съёмку через два часа, и по тому, как одна из них держала телефон, прижав плечом к уху и одновременно листая что-то на планшете, Найджел понял, что не успеют и что к обеду это станет чьей-то маленькой трагедией. У окна стилист раскладывал на длинном столе обувь, выстраивая её в ряд по какому-то одному ему ведомому принципу, время от времени отступал на шаг, наклонял голову, менял две пары местами. В «гардеробной», огромной комнате в глубине этажа, с висящими на рейлах сокровищами, за которые в другом мире убивали, кто-то тихо ругался сквозь зубы, не найдя нужный ремень.       Это был муравейник, но каждый муравей точно знал, что несёт, куда и зачем, и где остановиться на полсекунды поболтать было недопустимо. Снаружи это выглядело как хаос дорогих вещей. Изнутри это была машина, отлаженная до последнего винтика, и работала она ровно потому, что наверху, в дальнем стеклянном кабинете, сидел человек, не прощавший расхлябанности ни себе, ни другим.       Найджел любил это утреннее время. До неё. Когда машина уже запущена, но ещё не работает на износ. Эти полчаса были единственными за весь день, когда на этаже можно было просто работать, а не соответствовать.       Он повесил пальто. Прошёл к своему рабочему пространству, взял со стола стопку распечаток, которые ассистент приготовил с вечера, и за тридцать секунд понял по их виду, что утро будет долгим. Пришли снимки с тестовой съёмки Исландии для январского номера, которые он запрашивал ещё на прошлой неделе.       Он успел просмотреть три кадра, прежде чем по этажу прошла волна.       Это нельзя было услышать. Это можно было только почувствовать, как животные чувствуют изменение давления перед грозой. Разговоры не стихали резко, нет, это было бы слишком грубо. Они просто становились тише на четверть тона. Кто-то быстрее застучал по клавиатуре, кто-то выпрямил спину, а кто-то незаметно убрал со стола стакан кофе, потому что Миранда не одобряла еду и напитки на столах рядом с образцами. Найджел не выпрямился и не убрал ничего. Он давно прошёл эту стадию. Он просто поднял голову.       Двери лифта в дальнем конце холла открылись.

***

      Вошла Миранда.       И этаж изменился.       Найджел наблюдал это сотни раз и всё ещё находил это любопытным. Люди думали, что дело в страхе. Это было удобное объяснение, простое, и в нём была доля правды. Страх объяснял дрожащие руки ассистенток, но не объяснял главного.       Главное было в другом.       Миранда не повышала голос. Никогда. Найджел за все годы работы не слышал, чтобы она кричала. Она входила в комнату, в любое помещение на этом этаже, в переговорную, в зал показа, и комната менялась. Её присутствие работало как проявитель в фотолаборатории: всё фальшивое, приблизительное, сделанное «на отвяжись» вдруг проступало с беспощадной ясностью. Притворяться при ней было так же бессмысленно, как лгать рентгеновскому аппарату.       Найджел это ценил. Это была единственная роскошь, которую он по-настоящему ценил в этом месте, больше зарплаты: рядом с Мирандой не надо было притворяться, что неважное важно. Она видела разницу. Их таких на планете было, может, человек десять, и одна из них только что вышла из лифта в безупречном сером пальто, которое стоило целое состояние, и которое, Найджел знал это наверняка, она сняла бы и отдала бы без сожаления, если бы оно перестало быть лучшим.       Она шла через этаж, не глядя по сторонам, и при этом видя всё. Бросила пальто и сумку на руки подлетевшей ассистентке. Прошла мимо стола, на котором лежал неудачный макет, и не сказала ничего, только чуть замедлила шаг, и этого «чуть» хватило, чтобы редактор за тем столом побледнел на весь оставшийся день.       — Все, — сказала Миранда, не останавливаясь, ровно той громкости, которая в её исполнении означала приказ, — в переговорную. Сейчас.       «Сейчас» у Миранды Пристли означало «пять минут назад».       Этаж пришёл в движение.

***

      Летучка проходила в большой переговорной.       Миранда села во главе длинного стола. Перед ней положили макеты январского номера, разложенные веером, как карты. Она не притронулась к ним. Сначала обвела собравшихся взглядом медленно, и каждый, на ком взгляд задерживался на полсекунды дольше, внутренне сжимался.       Найджел сел справа, на своё привычное место. Эмили — чуть дальше, со своим блокнотом.       — Итак, — сказала Миранда тихо, и все наклонились чуть вперёд, чтобы не пропустить. — Объясните мне, что это.       Она положила два пальца на один из снимков, на нём была модель в пальто цвета вулканического пепла, ветер, поймавший подол изогнул его в красивую дугу.       Молчание.       — Это, — продолжила Миранда, не дав никому сказать ни слова, — выглядит как реклама страховой компании. «Мы рядом, даже когда дует ветер». — Пауза. — Я просила пейзаж, который сотрёт человека в порошок. Я просила, чтобы зритель почувствовал, как ему холодно. А мне принесли красивую открытку.       — Миранда, — сказал Найджел спокойно. Он был одним из немногих людей в здании, кто мог начать фразу с её имени и не получить за это взглядом по лицу. — Кадр снят на втором локейшене. Свет в тот день был плоский. Я предупреждал, что в это время года на южном побережье свет уходит к двум часам, и нам нужен либо рассвет, либо ничего.       — И что же мы выбрали?       — Мы выбрали фотографа, который любит снимать после обеда.       Кто-то за столом перестал дышать. Это была дерзость. Найджел произнёс это ровным, деловым тоном, без тени упрёка, просто констатируя факт. Но все за столом прекрасно поняли, что он только что сделал. Он не оправдывался. Он показывал Миранде, что проблема была заложена в решении, которое она приняла, отвергнув кандидатуру другого фотографа.       Миранда посмотрела на него.       Долгую секунду в переговорной было так тихо, что слышно было, как на семнадцатом этаже работает вентиляция.       А потом уголок её рта дрогнул. Едва-едва. На полмиллиметра. Это не было улыбкой, улыбок Миранда Пристли не раздавала, но это было признанием того, что удар попал в цель и был нанесён по правилам.       — Переснять, — сказала она, отодвигая снимок. — Нам нужен рассвет. Если этот человек не встаёт на рассвете, найдите того, кто встаёт. У нас ещё есть три недели до сдачи, не делайте вид, что нет. Дальше.       Летучка понеслась дальше, набирая скорость. Ничего лишнего, никаких «давайте обсудим», никакого демократического тумана.       Решение, решение, решение. Эту полосу убрать. Этот шрифт не подходит. Этого дизайнера перенести на обложку февраля. Этого — никогда, и я не хочу объяснять почему, просто посмотрите на его последнюю коллекцию и подумайте своей головой.       Найджел работал, на пределе внимания, ловя её мысль на полуслове, иногда опережая, иногда мягко притормаживая, когда она в азарте резала то, что резать не стоило. Это был их танец. Со стороны это, наверное, выглядел как избиение младенцев. Изнутри это было похоже на джаз: два музыканта, которые так давно играют вместе, что уже не считают такты.       Стандартный ужас, думал Найджел, делая пометку на полях макета.       И магия.       И, как всегда, никто за этим столом, кроме него самого, не смог бы объяснить, в какой именно момент ужас переставал быть ужасом и становился чем-то, ради чего стоило вставать на рассвете.

***

      Летучка закончилась так же внезапно, как началась.       — Это всё, — сказала Миранда. — Работайте.       Стулья отъехали. Все участники синхронно поднялись, словно только что вышли с экзамена, к которому невозможно было подготовиться, потому что вопросы каждый раз меняются. Кто-то уже на ходу хватался за телефон. Бледный стилист выглядел так, будто пережил духовное перерождение и пока не решил, к лучшему оно или нет.       Найджел собирал свои распечатки не торопясь. Он давно научился этому трюку, выходить из переговорной последним, когда схлынет первая волна, чтобы не толкаться в дверях с людьми, от которых ещё пахло адреналином.       — Найджел.       Он поднял голову.       Миранда не встала. Она сидела на своём месте и смотрела на него, отвлекаясь от макетов. Все остальные уже вышли. Стеклянная дверь мягко затворилась за последним из них, отрезав звуки этажа, и в комнате остались только они двое и холодный свет.       — Да? — сказал Найджел.       Миранда сняла очки, положила их на стол.       И сказала.       — Фотограф, — сказала Миранда.       — Что с ним? — спросил Найджел ровно.       — Ты был прав. — Пауза. — Я слышала тебя ещё на прошлой планёрке, когда ты называл другое имя.       Найджел промолчал. В устах Миранды это было ближе всего к извинению, чем что-либо вообще существовавшее в природе, и портить такие моменты словами было бы непростительной глупостью.       — И ещё. — Она чуть склонила голову, разглядывая его так, будто он был макетом, в котором она пока не решила, что именно ей нравится. — То, как ты это сказал. При всех.       Он ждал.       Уголок её рта снова дрогнул.       — Это было нагло.       — Я знаю, — сказал Найджел.       — Это было нагло и точно. — Миранда выдержала его взгляд. — Но в следующий раз, когда ты окажешься прав, а я нет, я предпочту услышать это до планёрки. Наедине. А не любоваться тем, как ты преподносишь это при моих подчинённых.       И вот сейчас у Найджела что-то медленно и отчётливо ёкнуло. За все годы работы он мог пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда Миранда Пристли признавала, что была не права. Только что она сделала это дважды за одну минуту. Без единого слова извинения и всё-таки признала.       — Договорились, — сказал Найджел.       Одно слово. Больше и не понадобилось.       Миранда кивнула. Снова надела очки. Доспехи вернулись на место.       — Это всё, — сказала она.       И опустила взгляд к макетам, давая понять, что разговор окончен.       Найджел вышел из переговорной с распечатками под мышкой. Прошёл через этаж, сел за свой стол, положил бумаги, поправив их так, чтобы край совпал с краем стола.       Потом он посидел секунду неподвижно.       И произнес тихо, себе под нос:       — Ну надо же.

***

      Эмили Чарлтон вышла из той же переговорной четвёртой с конца и в скверном настроении, которое, впрочем, было её рабочим, базовым, фоновым настроением и не означало ровным счётом ничего особенного.       Летучка прошла нормально. То есть ужасно, но в пределах нормы. Миранда зарубила Исландию, что было предсказуемо, заодно прилюдно и элегантно унизила фотографа, которого сама же утвердила вопреки Найджелу, что было ещё более предсказуемо, и от чего Эмили испытала тихое, недостойное, но искреннее удовлетворение, потому что она с самого начала была на стороне Найджела и теперь имела полное моральное право не говорить «я же говорила».       Эмили вернулась к своему столу, посмотрела на холодный кофе, к которому так и не притронулась за всё утро, и открыла файл с январской вёрсткой.       Дело было вот в чём. Эмили любила свою работу. Точнее «любила» было неправильное слово, Эмили не разбрасывалась такими словами. Она была сделана из этой работы. Она перестала отделять себя от «Runway», как не отделяешь себя от собственного позвоночника. Она знала здесь всё. Она знала, какой оттенок белого Миранда назовёт «больничным», а какой «свежим», и что между ними действительно была пропасть. Она знала, в каком порядке подавать ей макеты, чтобы худший шёл предпоследним, а не последним, потому что последним должно идти то, что вызовет положительную реакцию, иначе весь день будет испорчен для всех. Она знала Миранду так, как жена знает мужа, прожив с ним двадцать лет, без иллюзий, без романтики, на уровне рефлексов.       И именно в этом была проблема.       Эмили знала. Это знание было её силой, но и выматывало до изнеможения. Найджел рядом с Мирандой испытывал что-то вроде творческого подъёма, азарт совместной игры, Эмили это видела и иногда тихо завидовала. Сама она ничего такого давно не испытывала. Для Эмили рядом с Мирандой не было магии. Была только бесконечная, ни на секунду не отпускающая необходимость соответствовать, знать раньше, чем спросят, быть готовой раньше, чем потребуется. Она была хороша в этом. Она была лучшей в этом. И она так устала быть лучшей в этом, что усталость стала фоном, перестала ощущаться, превратилась просто в воздух, которым она дышала.       Эмили выпрямилась, отогнала эту мысль, и заставила себя сосредоточиться на вёрстке.

***

      К полудню Энди была почти готова к самому идиотскому поступку в своей профессиональной биографии.       Она потратила первую половину дня на то, чтобы убедить себя не делать этого, и на то, чтобы, убедившись, всё равно начать собираться. Это были два параллельных процесса, они мирно сосуществовали в голове человека, который собирается сделать глупость, прекрасно об этом зная.       Она написала Джеку короткое сообщение: «Работаю над контактом, к среде доложу о прогрессе».       Достаточно деловое, чтобы он не звонил, достаточно туманное, чтобы не пришлось ничего объяснять. Потом отменила обед с Кэролин, сославшись на «дела по новому материалу», что было, в каком-то изуверском смысле, чистой правдой. Потом долго стояла перед открытым шкафом.       Это её саму удивило. Энди давно не относилась к одежде как к оружию или броне, она ушла из мира, где это имело значение, и гордилась тем, что ушла. Но рука сама собой отодвинула привычную свободную водолазку, в которой она ходила в редакцию, и потянулась к тёмно-синему пальто, которое Найджел в баре принял за Max Mara. А под него решила надеть простое, но хорошо скроенное платье. Она надевала его, кажется, в последний раз на чьё-то повышение. Энди застегнула пуговицы пальто и поймала своё отражение в зеркале на дверце шкафа.       «Ты идёшь не к ней, — сказала она отражению. — Ты идёшь к Найджелу и Эмили. Не имеет значения, как ты выглядишь».       Отражение посмотрело на неё с лёгкой насмешкой.       «Конечно, — сказало отражение. — Не имеет».       Энди взяла сумку. Проверила, на месте ли блокнот. Вышла из квартиры, прошлась по промозглой улице, утыкаясь носом в поднятый ворот пальто. Затем спустилась в метро. Поезд до Манхэттена как на зло пришёл не сразу, эти несколько минут на платформе, под низким бетонным потолком, в запахе тёплого металла, были последним окном, когда можно было передумать.       Она не передумала.       Поезд пришёл. Энди вошла в него. Двери закрылись.

***

      Здание Elias-Clarke Publishing выглядело точно так же, как три года назад.       Это было первое, что ударило её, когда она вышла из подземки и подняла глаза. Не изменилось ничего. Тот же стеклянный фасад, отражающий бледное ноябрьское небо, те же широкие ступени, та же вращающаяся дверь, проглотившая за свою жизнь столько надежд и столько уволенных, что, будь у неё память, она была бы самым циничным предметом в Нью-Йорке.       Энди остановилась на тротуаре напротив.       Сердце вело себя неприлично. Оно стучало так, будто она пробежала квартал, хотя она всего лишь стояла, держа руки в карманах пальто, и смотрела на здание, в котором проработала самый тяжёлый, самый унизительный и, как она теперь нехотя признавала, самый важный год своей жизни.       Обычно она обходила это место. Меняла маршруты. Отказывалась от мероприятий, если был хоть малейший шанс столкнуться с кем-то из «Runway». И вот она снова стоит здесь, на том же тротуаре, и собирается войти внутрь по собственной воле.       «По собственной глупости», — поправила себя Энди.       Самым страшным было даже не здание. Самой страшной была мысль о том, что на семнадцатом этаже, за стеклянной стеной, в эту самую минуту сидит Миранда Пристли. Возможно, прямо сейчас она произносит чьё-то имя и у её оппонента подкашиваются ноги. Возможно, эта мысль была совсем непрошеной и оттого особенно настойчивой, в любую секунду она может выйти. Спуститься в лифте. Появиться в этом самом фойе, в которое Энди собиралась войти, и тогда…       Тогда что?       Энди не знала.       Поэтому план был прост: ни в коем случае не подниматься на семнадцатый этаж. Остаться в фойе, внизу, в безопасной нейтральной зоне между улицей и лифтами, дождаться конца рабочего дня и перехватить Найджела или Эмили, когда они пойдут на выход. Минимальный контакт с людьми. Нулевой контакт с людьми с семнадцатого этажа. И никакого контакта с Мирандой, ни при каких обстоятельствах.       Энди глубоко вдохнула холодный воздух.       И перешла дорогу.

***

      В фойе было прохладно, светло и пахло чистотой и свежими цветами, стоящими в огромных вазах. Запах воскресил воспоминания в памяти раньше, чем глаза успели что-либо разглядеть, и на секунду ей стало двадцать три, она опаздывала, в руках у неё был стаканчик кофе, который нельзя было пролить, и впереди был день, который мог закончиться чем угодно.       Она моргнула. Ей было двадцать шесть. В руках у неё ничего не было, кроме сумки. И день, в худшем случае, мог закончиться лёгким унижением, что, по меркам её прежней жизни здесь, было чудесным исходом.       Охранник за стойкой посмотрел на неё. Новенький, она его не знала. И это было хорошо. Значит, и он её не знал.       — Вам помочь? — спросил он вежливо-нейтрально. За день он видит сотни людей и научился определять, кто из них имеет право здесь находиться, а кто нет.       — Я жду коллегу, — сказала Энди. — Мы договорились встретиться внизу. Я подожду здесь, если можно.       Энди произнесла это спокойным, чуть скучающим тоном, и охранник, как она и рассчитывала, не стал ничего уточнять.       — Конечно, — сказал он. — Можете присесть.       В углу фойе стояли низкие дизайнерские кресла, в которых было невозможно сидеть с достоинством, они были сконструированы так, что человек либо проваливался в неудобной позе, либо балансировал на краю. Энди выбрала балансирование на краю. Положила сумку на колени. Достала телефон, чтобы иметь занятой вид. И приготовилась ждать.       Было два часа дня.       Рабочий день в «Runway» официально заканчивался в шесть, неофициально — никогда, но первые сотрудники начинали просачиваться к выходу около половины шестого, те, кто помельче, у кого хватало смелости уйти, пока Миранда ещё в здании. Найджел и Эмили, скорее всего, выйдут позже. Семь. Восемь. Может быть, девять, если день не задастся.       Энди прикинула, что ей предстоит провести в этом кресле от трёх до семи часов.       «Замечательно, — подумала она. — Просто замечательно. Я профессиональный журналист с предложением о главном материале года, и мой блестящий план состоит в том, чтобы просидеть полдня в лобби, как сталкер».       Она открыла блокнот, чтобы записать эту мысль, потому что фраза была забавная, а материал не должен пропадать даже в самых унизительных обстоятельствах.       И стала ждать.

***

      Время в фойе шло по-особенному, густо и медленно, как тянется мёд с ложки. Энди прочитала все новости, какие были. Ответила на два письма, которые могли бы подождать. Сходила к стойке и спросила, где уборная, исключительно чтобы размять ноги. Вернулась. Снова провалилась-забалансировала в дизайнерском кресле.       Мимо проходили люди. Энди наблюдала за ними со своим обычным журналистским вниманием, машинально классифицируя: курьер, юрист с тридцать второго, две девушки из какого-то нижнего этажа, бухгалтерия или кадры, судя по обуви. Несколько раз она внутренне холодела, когда лифт открывался и из него выходила женщина в дорогом пальто, но это была не Миранда, и не Миранда, и снова не Миранда, и каждый раз сердце сначала падало, а потом нехотя возвращалось на место.       Один раз через фойе быстро прошла высокая блондинка с папкой, что-то говоря на ходу в телефон, и скрылась в боковом коридоре; Энди проводила её взглядом без всякой причины. К пяти часам ноги затекли, спина ныла, а решимость, утренняя, дерзкая, выкованная в бессоннице, заметно поистёрлась. Энди начинала всерьёз сомневаться. Может, написать всё-таки на общий адрес. Может, дождаться пятницы. Может, признать поражение, поехать домой и…       Лифт в дальнем конце фойе мягко звякнул.       Двери открылись.       Из них, застёгивая на ходу пальто, с раздражённым выражением лица вышла Эмили Чарлтон.

***

      Энди подскочила с кресла так резко, что чуть не уронила сумку.       Эмили шла к выходу быстрым, целеустремлённым шагом, не глядя по сторонам, погружённая в свой телефон, в своё раздражение и мысли о том, что ждало её дома или, вернее, не ждало. Она почти прошла мимо. Ещё бы пара секунд и она вышла бы во вращающуюся дверь, и Энди потеряла бы её, и весь этот идиотский день прошёл бы зря.       — Эмили, — окликнула её Энди.       Не громко. Но достаточно, чтобы её услышали.       Эмили остановилась. Подняла голову. Несколько секунд её лицо выражало чистое непонимание, с тем же выражением она могла бы посмотреть на знакомую вещь, оказавшуюся в абсолютно неподходящем месте, на собственный тапок посреди офиса или на коллегу в супермаркете другого города. Мозг отказывался совмещать два несовместимых факта: «Энди Сакс» и «фойе Elias-Clarke Publishing».       — Что… — начала Эмили и не закончила.       Она подошла ближе. Оглядела Энди с ног до головы: пальто, платье, сумку, телефон, будто проверяя, не померещилось ли ей, потому что здесь Энди Сакс быть не могло. Просто не могло.       — Что ты здесь делаешь? — спросила Эмили, в голосе у неё была не привычная насмешка, а скорее тревога. — Здесь. В этом здании. Андреа, ты вообще понимаешь, где ты стоишь?       — Понимаю, — сказала Энди. — Поверь, понимаю лучше, чем хотелось бы.       — Тогда какого…       — У меня не было твоего телефона.       Эмили моргнула.       — Что?       — У меня нет твоего номера, — повторила Энди. И вдруг услышала, как абсурдно это звучит, и от абсурдности ей стало смешно, и этот нервный смех, едва сдерживаемый, прорвался в голос. — И у меня нет номера Найджела. У меня вообще нет ни одного вашего контакта. Мы…— она запнулась, — мы основали клуб с дурацким названием, и ни один из нас ни разу не догадался обменяться телефонами. Как… как нормальные взрослые люди в двадцать первом веке.       Эмили смотрела на неё в недоумении.       — А мне очень нужно было с тобой поговорить, — продолжала Энди, — срочно, это не могло ждать три недели до встречи. И я думала весь день. Я перебрала все варианты. Все. И единственное, что я придумала — это прийти сюда и сидеть в этом ужасном кресле, в котором невозможно сидеть, четыре часа, в надежде, что ты или Найджел выйдете раньше, чем я окончательно сойду с ума. — Она развела руками, признавая полное поражение здравого смысла. — Я не придумала ничего лучше, Эмили. Вот честно. Ничего лучше.       Повисла пауза.       И тут Эмили сделала то, чего Энди совершенно не ожидала.       Она засмеялась.       Не зло. Не язвительно. А устало, по-настоящему, она также смеялась в баре, когда сказала что-то особенно забавное про Миранду.       — Ты просидела четыре часа в лобби Elias-Clarke, — проговорила Эмили, качая головой, — чтобы передать мне сообщение. Потому что у тебя нет моего номера. — Она потёрла переносицу. — Боже мой, Андреа. Ты не изменилась. Ни на грамм. Всё та же ходячая катастрофа с принципами.       — Это, кажется, был комплимент, — сказала Энди осторожно.       — Это была констатация факта. — Эмили посмотрела на часы, потом на вращающуюся дверь, потом снова на Энди. Что-то в ней боролось с сомнениями. — Ладно. Здесь говорить нельзя, тут стены имеют не уши, а камеры, и одна из них смотрит прямо на нас. — Она кивнула в сторону потолка. — Идём. Тут за углом есть место, где варят сносный кофе и где не бывает никого с нашего этажа. Расскажешь мне, что у тебя за дело такое срочное, что ты ради него вернулась в место, которое наверняка в мыслях поклялась никогда не посещать. — Она прищурилась. — А ты ведь поклялась. Я по лицу вижу.       — Ты хорошо меня знаешь, — призналась Энди.       — Значит, дело серьёзное. — Эмили уже шла к двери, бросив это через плечо, и Энди, подхватив сумку, поспешила следом, и впервые за весь этот длинный, бессмысленный, выматывающий день почувствовала, что почва под ногами становится чуть твёрже.

***

      Кофейня за углом оказалась узкой, как школьный пенал, тёплой и почти пустой: три столика вдоль окна, барная стойка и девушка с татуировками на руках, варившая кофе. Эмили заняла место в дальнем углу, устроившись спиной к стене. Они заказали — Эмили эспрессо, Энди капучино, — и несколько секунд просто сидели. Только они вдвоём, при свете дня, что было совсем не по правилам.       — Итак, — сказала Эмили, обхватив крошечную чашку обеими ладонями. — Говори. И, ради всего святого, говори быстро, потому что у меня осталось ровно столько терпения, сколько нужно, чтобы выпить эту чашку эспрессо.       Энди сделала глубокий вдох.       — Мне поручили большой материал, — сказала она. — Главный материал январского номера «Mirror». Профайл. «Икона десятилетия», не обращай внимания на рабочее название, я знаю, что оно ужасное.       — Чудовищное, — согласилась Эмили. — Дальше.       — Профайл человека, который определил эпоху, в разрезе моды и культуры. — Энди выдержала паузу, ровно одну секунду. — Джек, мой редактор, хочет, чтобы это была Миранда.       Эмили очень медленно поставила чашку на блюдце.       Фарфор звякнул в тишине кофейни неожиданно громко.       Она посмотрела на Энди долгим, нечитаемым взглядом.       — Так, — сказала Эмили наконец, очень тихо и очень внятно. — Расскажи-ка мне всё. С самого начала. И не вздумай ничего пропустить.       И Энди начала рассказывать.