Клуб одиноких сердец

      Они расходились поздно.       Дождь к тому моменту прекратился, оставив после себя мокрый асфальт и запах города после ливня.       Найджел вышел первым, придерживая дверь. Эмили следом, застёгивая пальто. Энди последней, с блокнотом в руке, она так и не убрала его в сумку, боялась забыть.       — Такси? — спросил Найджел.       — Я пройдусь, — сказала Энди. — Тут недалеко до метро.       — В три часа ночи? — Эмили посмотрела на неё с выражением лица, которое могло означать и заботу, и осуждение, и просто усталость. — Это Нью-Йорк, а не Цинциннати.       — Именно поэтому метро работает круглосуточно.       Эмили открыла рот, чтобы возразить, но Найджел её опередил.       — В последнюю пятницу месяца, — сказал он, не то спрашивая, не то утверждая. — Здесь же?       Повисла пауза.       Никто не сказал «да». Никто не сказал «нет». Никто не стал уточнять, что именно он имеет в виду, потому что все и так понимали.       Эмили поправила воротник пальто.       — Посмотрим, — сказала она, но подумала: «скорее всего, да, но я не собираюсь признавать это вслух».       Энди кивнула, без слов.       Найджел улыбнулся и сказал:       — Тогда до встречи.       Он поднял руку. Через несколько секунд жёлтое такси остановилось у бордюра.       — Эмили?       — Я возьму своё, — отмахнулась она. — Мне в другую сторону.       — Как скажешь.       Он сел в машину, дверь закрылась. Авто стремительно удалилось, шурша шинами по мокрому асфальту.       Эмили и Энди остались вдвоём на тротуаре. Это было странно, стоять рядом после стольких лет, после всего, что было и чего не было, ночью на мокрой улице Вест-Виллидж.       — Ну, — сказала Эмили.       — Ну, — повторила Энди.       Пауза.       — Ты правда пойдёшь пешком?       — Правда.       Эмили очередной раз посмотрела на неё как на умалишенную.       — Было неплохо, — сказала Эмили.       — Для тебя это почти признание в любви.       — Не зазнавайся.       — Не буду.       Они стояли так ещё секунду. Просто так. Потом Эмили шагнула к краю тротуара, подняла руку. Такси появилось из неоткуда почти сразу, как будто ждало за углом.       — Ты точно доберёшься нормально? — спросила она.       — Доберусь, — сказала Энди успокаивая.       Эмили кивнула. Открыла дверцу, остановилась на секунду.       — В последнюю пятницу месяца, — сказала она, не оборачиваясь.       — Посмотрим.       Она исчезла внутри машины. Дверь закрылась с глухим щелчком.       Энди осталась на тротуаре одна.       Вест-Виллидж в третьем часу ночи — это другой район, не тот, что днём и не тот, что вечером. Тише. Медленнее. Люди шли по одному, с телефонами или без, и никто ни торопился, потому что торопиться уже некуда, ночь уже случилась, что было запланировано уже произошло или не произошло, и теперь всё это просто осталось позади. Энди шла к метро, всё ещё держа блокнот в руке, и думала о том, какой в итоге получился замечательный вечер. Странный. Но замечательный.       Будто три года куда-то делись, и вот они снова есть в её жизни: Найджел, Эмили, бар на углу и виски.       Она остановилась у входа в метро. Посмотрела на ступеньки вниз. Посмотрела на блокнот.       Открыла его.       Написала одно слово: «Посмотрим».       Усмехнулась сама себе и спустилась вниз.

***

      Следующие четыре недели в жизни Энди Сакс пролетели быстро, плотно, с хроническим ощущением, что вещи, которые нужно сделать, всегда чуть опережают время, которое на них удавалось выделить.       В понедельник Джек сказал ей, что читал её последнюю колонку и что она была «особенно хорошей». Энди поблагодарила его и пошла к себе, думая по дороге, что «особенно хорошая» — это не то, что она хотела бы услышать о своих работах. Она это знала. Джек это, наверное, тоже знал, но одно другому не мешало, пока тираж рос и читатели писали письма.       Во вторник она написала три тысячи слов про осенние открытия в театральном сезоне, из которых две тысячи были нормальными, пятьсот — хорошими, и пятьсот — такими, что она перечитала их потом и подумала: вот это, пожалуй, уже что-то. Потом перечитала ещё раз и зачеркнула, потому что для колонки про театральный сезон это было слишком.       В среду у неё было запланировано интервью с шеф поваром ресторана на Bedford Avenue, который открывался через три недели. Шеф уже получил звезду Мишлен в Лондоне и теперь делал что-то на стыке скандинавской и японской кухни, что звучало странно, но на вкус оказывалось на удивление правильным сочетанием. Она писала про это в пятницу утром и поймала себя на том, что пишет про еду, но думает про другое. Из головы не выходили слова Найджела: «Ты пишешь осторожно». Она это знала.       Энди допила кофе, закончила колонку, затем отправила Джеку.       А после открыла новый документ и написала вверху страницы: «Миранда Пристли: икона или идол?»       Смотрела на это несколько секунд.       Закрыла документ.       Открыла снова.       Это продолжалось ровно столько, сколько должно было. Потом она отставила ноутбук в сторону, легла спать и честно постаралась не думать про это.       Почти получилось.

***

      Декабрьский номер лежал на столе Эмили в финальных распечатках. Три месяца работы, бесчисленные правки, один серьёзный скандал из-за освещения на третьем развороте — и вот, пожалуйста. Декабрь. «Переосмысление классики» выглядело так, как задумывалось. Миранда посмотрела на финальный вариант ровно двадцать секунд, потом сказала «хорошо» и вышла. Двадцать секунд и «хорошо» от Миранды равнялись пятиминутным овациям в любом другом месте.       Эмили остановилась у рабочего стола с кофе, посмотрела на Таймс-сквер за окном и позволила себе ровно одну минуту ничего не делать, заслуженную, выстраданную минуту, когда в дверях появилась Серена Гринвуд. Она всегда появлялась немного неожиданно. Эмили каждый раз как будто не совсем была готова к тому, что Серена сейчас войдёт. Что само по себе было странно, потому что Эмили была готова всегда и ко всему.       — Можно? — спросила Серена из дверей.       — Заходи.       И она зашла.       Три месяца назад, когда она пришла в рекламный отдел, Эмили поставила ей мысленный испытательный срок в два месяца. Через два месяца она продлила его на неопределённое время. Это был её способ признавать, что человек оказался лучше, чем она ожидала.       Серена положила на стол папку и не стала садиться, встала рядом, чуть правее, на небольшом расстоянии. Это тоже было редкостью. Большинство людей либо садились без приглашения, либо жались к двери так, что хотелось сказать «да расслабься уже». Серена нашла какое-то третье положение, которое было просто правильным и комфортным для Эмили.       — Образцы от Bertolucci, — сказала Серена, кладя папку на стол. — Два варианта бумаги для декабрьского номера. Знаю, что он уже закрыт, но они хотят подтверждение для архива, и я подумала, что лучше ты посмотришь сама, прежде чем я отвечу.       — Правильно подумала.       Эмили посмотрела на образцы. Потом краем глаза, совершенно против своей воли, посмотрела на Серену. На то, как та держит блокнот, на линию плеча, на свет, который так красиво падал из окна, подсвечивая чуть загорелую кожу блондинки напротив.       Нет.       Стоп. Это рабочая встреча. Ты смотришь на образцы бумаги.       Эмили вернулась к образцам.       — Второй, — сказала Эмили, не раздумывая. — Первый слишком мягкий, студийные съёмки на нём поплывут.       — Я так и подумала, — сказала Серена. — Но хотела проверить.       — Хорошо, что проверила. — Эмили вернула папку. — Напиши им до пяти, у них минус шесть часов.       — Письмо уже готово, ждёт твоего согласования.       Эмили посмотрела на неё ещё раз. Серена смотрела на неё в ответ удивительно спокойно.       — Ещё что-то? — спросила Эмили.       — Есть один момент по январскому. — Серена чуть наклонила голову. — Но если сейчас нет времени, то я напишу письмо.       — Говори сейчас.       — Уверена?       — Серена, — сказала Эмили. — Если я говорю «говори», значит говори.       — Хорошо. — Серена открыла блокнот, а не телефон, Эмили это заметила и мысленно похвалила. — В январском номере у нас страница двадцать восемь зарезервирована под Marc, но они хотят поменять формат с полосы на разворот, а это выбивает всю вёрстку начиная с тридцатой страницы. Я могу договориться с ними на другие условия, но мне нужно знать, есть ли гибкость по двадцать восьмой или это жёстко.       Эмили на секунду задумалась. Серена была профи, это было понятно по тому, как она задавала вопросы. Правильные вопросы, четко сформулированные и конкретные.       — Двадцать восьмая должна остаться в первом варианте, — сказала она. — Скажи им, что формат остается, или мы переносим их на февраль.       — Они не обрадуются.       — Я знаю. Поэтому скажи это так, как будто это, само собой разумеется. В таких вопросах интонация имеет значение.       Серена посмотрела на неё с профессиональным интересом.       Эмили почувствовала что-то.       Что именно, она не стала уточнять.       Это усталость от закрытого номера, сказала она себе. Просто усталость. У людей бывают мысли, которые ни о чём не говорят. Физиология. Не более.       — Понятно, — сказала она. — Буду звучать как человек, который сообщает им прогноз погоды.       — Именно. Схватываешь на лету!       Серена закрыла блокнот. Сделала шаг по направлению к двери, потом остановилась ненадолго, будто задумалась.       — Отправляй письмо в Bertolucci, — сказала Эмили, вырывая девушку из размышлений.       — Уже, — сказала Серена и теперь окончательно скрылась за дверью.

***

      В последнюю пятницу октября Найджел вошёл в «The Press Room» в восемь сорок пять и сразу же увидел Энди.       Она сидела на том же табурете, у края стойки перед раскрытым блокнотом с перьевой ручкой в руке. На стойке стоял стакан с виски, наполовину пустой или наполовину полный, в зависимости от того, как у неё прошла неделя. Бармен увидел Найджела, молча кивнул и потянулся за «Macallan». Это было неожиданно приятно.       — Ты пришла раньше, — сказал Найджел, садясь рядом. Месяц прошёл, дистанция больше была не нужна.       — Я всегда прихожу раньше, — сказала Энди, не отрываясь от блокнота. — Это не потому что я нервничала, на случай если ты собираешься сделать такой вывод. Я просто пунктуальная.       — Я думал, ты пришла проверить, придут ли остальные.       — Это тоже. — Она подняла голову.       — Я же сказал «в последнюю пятницу месяца». Это было утверждение, а не вопрос.       — Звучало как вопрос.       — Утверждение иногда звучит как вопрос, когда вежливо предоставляешь собеседнику право выбора.       — Найджел, ты пришёл потому что хотел прийти.       — Да, — сказал он. — И ты пришла потому что хотела.       — Да, — согласилась она.       Бармен поставил перед ним виски.       Они чокнулись, понимая, что дальше спорить бессмысленно.       — Как неделя? — спросил Найджел.       — Странная, — сказала Энди. — Написала колонку про ресторан, который закрылся после четырёх месяцев работы. Шеф там был хороший. Я его слушала и думала: вот про что надо писать, а не про меню. Это было дело всей его жизни! Ты понимаешь? — Она помолчала. — Джек чуть не зарубил. Сказал, что это не формат колонки.       — А ты что ответила?       — Что формат — это рамка, а не клетка. — Энди чуть усмехнулась. — Сама удивилась, что так сказала. Я обычно с Джеком не спорю. Просто в тот момент что-то щёлкнуло.       — Он поставил статью?       — Поставил. На следующей неделе выйдет.       — Пришлешь ссылку?       — Ты же и так читаешь.       — Пришли ссылку! — повторил он.       Энди посмотрела на него в недоумении, он всегда о ней заботился, вот и сейчас делал вид, что ему не все равно. А может и правда не все равно?       — Хорошо, — сказала она. — Пришлю.

***

      Эмили появилась в девять десять и не секундой раньше.       Найджел увидел её в зеркале за стойкой, её взгляд нашёл их двоих, и на долю секунды что-то в ней смягчилось. Совсем немного.       — Вы уже здесь, — сказала она.       — Мы уже здесь, — сказала Энди. — И мы не делали вид, что не были уверены, придёшь ли ты.       — «Sancerre»? — спросил бармен.       Эмили посмотрела на него и спустя секундную паузу кивнула.       — Да. Спасибо.       Она сняла пальто, повесила на крючок рядом с двумя другими.       Эмили устроилась на своём месте, с другой стороны от Найджела, который снова оказался посередине, и никто по-прежнему не стал это обсуждать, потому что это просто стало их правилом.       Бармен поставил перед ней бокал с «Sancerre» и отошёл. Эмили посмотрела на него, потом на бокал, потом на Найджела и Энди.       — Он запомнил, —удивилась она.       — Мы здесь второй раз, —ответил Найджел. — И это определённо хороший бармен.       — Это применимо не только к барменам, — сказала Эмили.       — К кому ещё? — спросила Энди.       — К редакторам, — сказала Эмили. — К стилистам, к организаторам показов и ассистентам. — Она взяла бокал. — В «Runway» есть неписаное правило: если человек запоминает твои предпочтения до того, как ты их озвучил — это профессионал.       — А если не запоминает? — спросила Энди.       — Тогда он, вероятно, всё ещё работает в «Vogue».       Найджел засмеялся. Энди тоже.       — Как твои итоги месяца? — спросила Эмили у Найджела.       Найджел отпил виски.       — Январский номер в стадии детальной проработки. Фотографа для Исландии утвердили на прошлой планерке, хотя выбрали не того, кого я хотел. Но, возможно, это к лучшему.       — Будет зависеть от результата. — Она поставила бокал.       — Это в стиле «Runway» — сказала Энди. — Результат определяет всё.       — Везде результат определяет всё. Просто некоторые делают вид, что процесс тоже важен. В «Runway» не делают вид.       Она взяла бокал, отпила и посмотрела куда-то в пространство между бутылками за стойкой.       — Звучит как девиз, — сказала Энди, мягко. — «В «Runway» не делают вид». Хоть на стену вешай.       — У нас нет стен, — напомнила Эмили, всё ещё расслабляя взгляд — У нас открытое пространство и стеклянные перегородки, чтобы Миранда видела всех сразу, если ты забыла.       Она наконец моргнула, возвращая своё внимание ко всем присутствующим. — Я иногда думаю, что архитектор этого этажа был её личным врагом или поклонником. С Мирандой это, в сущности, одно и то же.       Энди тихо засмеялась, и Эмили посмотрела на неё с лёгким удивлением, будто забыла, что произнесла это вслух.       Энди тем временем что-то записала в блокнот и закрыла его прежде, чем кто-либо успел заглянуть.       — Опять, — сказал Найджел.       — Что «опять»?       — Блокнот. Ты что-то записываешь.       — Я не записываю.       — Андреа.       — Ладно, я записываю... — Энди поискала слово, на секунду задумавшись — обстановку.       — Мы теперь обстановка? — возмутилась Эмили.       — Это не про вас. — Энди постучала ручкой по чёрной обложке. — Это фраза. Она пришла в мою голову, и, если я её не запишу, я её забуду и буду весь вечер вспоминать, какая хорошая была фраза. Поверь, это ужасное ощущение!       — Хорошая должно быть фраза? — спросил Найджел.       — Пока не знаю. Они все хорошие первые тридцать секунд.       — Покажи.       — Нет.       — Андреа.       — Найджел. — Она посмотрела на него поверх стакана. — Ты постоянно смотришь на чужие черновики и говоришь, что в них не так. Дай человеку хотя бы тридцать секунд побыть наедине с иллюзией, что он гений.       Найджел поднял руки, словно сдаваясь, но в уголках его губ задержалась улыбка, ему понравился ответ.       — Кстати, — сказал он. — Я вижу в тебе изменения.       — Мы не виделись месяц.       — Это происходит постоянно. — Он повертел бокал. — Просто обычно медленно, и никто не замечает.       Энди ничего не сказала, но что-то в ней насторожилось. Найджел почти всегда был прав.       — И что же ты увидел? — спросила она, хотя не была уверенна в том, что хочет слышать ответ.       — В прошлый раз ты говорила про свою работу так, будто извиняешься за неё. — Найджел смотрел на неё спокойно. — Сегодня ты сказала, что поспорила с редактором и отстояла свою статью. — Пауза. — Месяц назад ты бы так не сделала.       — Месяц назад мне никто не говорил, что я пишу «осторожно»       — А, — сказал Найджел, очень довольный. — Значит, дошло!       — Ты невыносимый, ты знаешь об этом?       Эмили, не глядя, подняла бокал в знак солидарности.

***

      Бар к десяти заполнился до отказа. Отдельные голоса перестали различаться и слились в ровный гул, на фоне которого их троица у стойки звучала достаточно тихо. Кто-то у дальней стены засмеялся слишком громко. Бармен сменил пластинку в проигрывателе, теперь джаз стал чуть быстрее, но остался таким же ненавязчивым, фоновым, как и погода за окном.       — Так значит в январском будет Исландия? — спросила Энди. Ей действительно было интересно, и Найджел это услышал.       — Он кивнул. — Чёрный песок, серое небо, ветер, сбивающий с ног всю съёмочную группу прямо в океан. Миранде нравится идея. Идея ей всегда нравится.       — А реализация?       — А за реализацию отвечаю я, — сказал Найджел, пожимая плечами.       — Сколько ещё вещей в номере держится на том, что ты их делаешь, а Миранда не спрашивает, как? — спросила Энди.       Найджел посмотрел на неё долгим изучающим взглядом.       — Это, — сказал он наконец, — очень журналистский вопрос.       — Я и есть журналист.       — Я заметил.       — Не уходи от ответа.       — Все, — сказал Найджел просто. И отпил виски. — Ответ — все.       Повисла короткая тишина, в которой это слово осело и стало больше.       — Она знает? — спросила Энди.       — Конечно знает. — Найджел чуть усмехнулся. — Миранда знает всё. Вопрос в том, что именно она решает не знать вслух. Это другой навык, и он у неё развит лучше, чем у кого бы то ни было на этой планете.       — Это звучит... — Энди подбирала слово.       — Как одиночество? — подсказала Эмили, не поднимая глаз от бокала.       Снова тишина. Чуть длиннее.       — Я хотела сказать «утомительно», — сказала Энди.       Эмили поймала себя на том, что сказала чуть больше, чем собиралась, добавила:       — В её случае. Я про неё.       — Конечно, — сказал Найджел. — Про неё.       Эмили посмотрела на него.       — Найджел.       — Я ничего не сказал.       — Твоя интонация...       — У меня всегда интонация. Это возраст. Связки уже не те.       Энди отвернулась к стакану, пряча улыбку, и поймала себя на том, что имя Миранды прозвучало в третий раз за вечер.       — Заметили? — сказала она.       — Что? — спросила Эмили.       — Мы опять про неё.       Найджел медленно поставил бокал.       — Каждый раз, — сказал он. — Каждый раз, когда мы собираемся втроём, проходит примерно семь минут, и кто-то произносит её имя. Я проверял.       — Ты не проверял.       — Я проверял. У меня хороший внутренний таймер, спасибо годам работы на человека, для которого «сейчас» это «уже поздно».       — Семь минут, — повторила Энди, и в голосе у неё была не насмешка, а что-то вроде уважительного ужаса. — Это многовато для трёх взрослых людей, у которых, по идее, есть собственная жизнь.       — У меня есть собственная жизнь, — сказала Эмили. — Я просто не знаю, где она лежит. Кажется, я отдала её в химчистку и забыла квитанцию.       Найджел засмеялся, откинувшись назад, как тогда, в первый вечер. Энди подумала, что это, наверное, и есть тот самый звук, ради которого хочется возвращаться в одни и те же бары к одним и тем же людям.

***

      — Знаете, — сказал Найджел чуть позже, разглядывая янтарную жидкость в бокале с неподдельным интересом, — у этого всего должно быть название.       — У чего? — спросила Энди.       — У этого. — Он обвёл бокалом крошечное пространство между ними тремя: три табурета, три бокала, — У того, что происходит в последнюю пятницу месяца.       — Это называется «выпить после работы», — сказала Эмили.       — Это так называется у людей, которые делают это с разными людьми, — возразил Найджел. — А мы делаем это с одними и теми же. По расписанию. В одном и том же месте — Он сделал паузу, явно наслаждаясь своей мыслью. — Это уже не просто «выпить после работы». Это институция!       — Только не говори, что ты придумал название.       — Я придумал название.       Эмили застонала и уткнулась лбом в ладонь.       — Клуб одиноких сердец «Runway», — произнёс Найджел с удовольствием, с каким на церемониях объявляют имя победителя.       Повисла тишина, которую можно было резать ножом.       — Мы не одинокие, — сказала Эмили.       Найджел посмотрел на неё. Помолчал. Долго. Эмили выдержала ровно три секунды.       — И мы не из «Runway», — сказала она, меняя курс разговора.       — Вы оба из «Runway», — заметила Энди. — Буквально. Прямо сейчас.       — Энди тоже, — сказал Найджел.       Ещё одна пауза.       Он не уточнил, к чему именно относится это «тоже», к «Runway» или к «одиноким сердцам». Он и не собирался уточнять, и от этого фраза повисла в воздухе с двумя возможными значениями, и оба они были неудобными.       Энди взяла свой стакан. Сделала глоток. Аккуратно поставила обратно, пытаясь выиграть себе три секунды.       — Оставьте «Клуб одиноких сердец», — сказала она наконец.       Найджел медленно улыбнулся.       — Я заметил, — сказал он, — что ты оспорила только «Runway».       — Я оспорила то, что было неправдой, — сказала Энди ровно. — На остальное у меня нет аргументов. Я экономлю силы.       — Это, — сказал Найджел, поднимая бокал, — отличный тост!       — Это не тост.       — Теперь тост. — Он держал бокал на весу. — За клуб. Название утверждаем сокращённое. Членство — пожизненное, выход — только через брак или эмиграцию.       — А если я просто перестану приходить? — спросила Эмили.       — Тогда мы будем говорить о тебе за глаза, — сказал Найджел. — Это хуже эмиграции.       Эмили закатила глаза, но бокал подняла. Энди тоже. Три бокала сошлись над стойкой с тихим, неэффектным звоном.       — За клуб, — сказала она.       — За клуб, — повторила Эмили, соглашаясь на всё это против воли и сама этому удивилась.       Бармен, не оборачиваясь, чуть заметно качнул головой, как будто и он был принят в число основателей и теперь нёс за это ответственность.

***

      Где-то в районе одиннадцати телефон Эмили коротко вспыхнул на стойке лежащим вверх экраном.       Она не схватила его сразу, но и не проигнорировала. Взгляд скользнул к экрану и обратно за долю секунды, так быстро, что человек невнимательный ничего бы не заметил.       Найджел был внимательным человеком.       Энди была внимательным человеком тоже. Она заметила, что Найджел заметил, и тоже ничего не сказала, но мысленно поставила галочку.       Эмили перевернула телефон экраном вниз. Чуть быстрее, чем нужно.       — Работа? — спросила Энди нейтрально.       — Реклама, — сказала Эмили. И, помолчав, добавила то, что добавлять было совершенно необязательно: — Уточняют формат на январь. В пятницу в одиннадцать вечера. У некоторых людей нет понятия о границах.       — Ужасно, — согласился Найджел тоном, в котором не было ни капли согласия.       — Это безответственно, — сказала Эмили, окончательно теряя берега. — Писать рабочие письма в такое время. Я отвечу в понедельник. В девять. Как нормальный человек.       — Разумеется, — сказал Найджел.       — Что «разумеется»?       — Ничего. Я полностью на твоей стороне. Понедельник, девять, нормальный человек. — Он отпил виски. — Кстати, как её зовут?       — Кого?       — Безответственного человека.       Эмили посмотрела на него ровно уничтожающим взглядом, именно таким в «Runway» отправляли стажёров переделывать всё с начала.       — Это рабочий контакт, — сказала она. — У него нет имени. У него есть функция.       — Прекрасно, — сказал Найджел. — За функцию.       И поднял бокал в третий раз за вечер. Эмили, к собственному ужасу, чокнулась с ним, потому что отказаться значило бы признать, что она с этим не согласна.       Энди наблюдала за происходящим с тихим удовольствием человека, сидящего в первом ряду.

***

      Расходились в этот раз раньше, около полуночи. Не потому, что было хуже, нет. Наоборот: в прошлый раз они засиделись, потому что не знали, будет ли следующий. В этот раз следующий подразумевался по умолчанию, и потому можно было не выжимать вечер досуха.       — Последняя пятница ноября, — сказал Найджел на пороге, придерживая дверь.       И на этот раз он не сделал вид, что это вопрос. И никто не сделал вид, что это нужно обдумать.       — Я приду, — сказала Энди.       — Посмотрим, — сказала Эмили.       Найджел посмотрел на неё.       — Ладно, я тоже приду, — сказала Эмили, сдаваясь. — Но если ты опять придумаешь название, я ухожу в «Vogue».       — Тебя туда не возьмут. Ты слишком хорошо работаешь.       — Это, — сказала Эмили, выходя в ночь, — было почти мило, Найджел. Прекрати немедленно.       На улице снова пахло мокрым асфальтом, хотя дождя уже не было давно. Конец октября держался в воздухе нью-йоркской прохладой, как предупреждение о скорой зиме. Где-то за углом коротко взвыла и смолкла полицейская сирена, никто из троих даже не обернулся.       Найджел поймал такси первым. Перед тем как сесть, обернулся.       — Андреа.       — Что?       — Хорошая была фраза! — Он кивнул на её сумку, в которой лежал блокнот. — Та, которую ты не показала. Я по твоему лицу вижу.       — Ты не можешь этого знать наверняка.       — Не могу, — согласился он. — Но я прав. — Он сел в машину. — Спокойной ночи!       Дверь закрылась прежде, чем она успела что-то ему ответить, и такси тронулось. Энди осталась стоять на тротуаре с тёплым, немного смешанным чувством, и это почему-то ей было не страшно, а наоборот.       Эмили уехала следом, в свою сторону, бросив на прощание короткое «пиши, если что», что было совершенно ей не свойственно.       Энди пошла к метро одна.       Она спустилась вниз, под жёлтый свет, к запаху тёплого металла и далёкому грохоту поезда. Всю дорогу до Бруклина она смотрела в тёмное окно, за которым ничего не было видно, кроме её собственного отражения и пролетающих огней.