Клуб одиноких сердец

      Показ закончился в семь. Или в восемь. Найджел не смотрел на часы — это было бы слабостью, а слабость на показе Миранда считала личным оскорблением. Он просто стоял в третьем ряду Cipriani на 42-й, смотрел, как по подиуму идут модели в серых пальто, и думал о том, что мальчик, которого они сегодня запускали, неплохой. Технически хороший крой, пальто на моделях сидят как влитые. Просто запуск дебютанта в октябре — это не то же самое, что в сентябре, это другой воздух и другой разговор, и надо понимать, зачем ты здесь и что именно ты говоришь своей аудитории.       Мальчик, похоже, этого не понимал.       А Миранда поняла. Это было видно по тому, как она смотрела на финальный выход. Нейтрально и без эмоций, что для неё всегда было намного хуже холода. Холод означал хоть что-то. Отсутствующее выражение лица всегда было приговором, особенно для новичка.       После показа был традиционный приём. Принесли эти маленькие закуски, которые никто никогда не ел, однако, подавали неплохое шампанское, но его обычно просто держали в руках для красоты картинки. Найджел провёл там ровно столько времени, сколько было необходимо: поздоровался с нужными людьми, сказал правильные вещи в нужные уши и отвёл Миранду от дизайнера, который пытался объяснить ей свою «концепцию». Это было делом трёх секунд, Миранда уже готовилась к ответу, а дизайнер явно не был готов к тому, каким этот ответ мог быть. Найджел перехватил инициативу и, кажется, сохранил мальчику остаток вечера.       Дизайнер, конечно, не понял, что его только что спасли.       Никто никогда не понимал.       В половину девятого или около того (на часы он по-прежнему не смотрел) он взял своё пальто и сказал пресс-секретарю что-то нейтральное о завтрашнем дне, а затем вышел. На улице пахло октябрьским дождём и листьями, Найджел с удовольствием отметил, что предусмотрительно взял утром зонт. Он всегда брал зонт, если с утра небо было этого специфического серого оттенка «к вечеру пожалеешь».       Он поймал такси, назвал не свой домашний адрес. Он собирался спасти этот вечер и хоть немножко расслабиться.       Это место он нашёл случайно, года полтора назад, после ещё одного показа, после которого не хотелось ни домой, ни к людям, которые знали бы, что он только что был на показе. Прошёл мимо, увидел вывеску и зашёл. Пожилой бармен посмотрел на него, налил «Macallan» без лишних слов, и Найджел понял: это то место, куда он будет возвращаться.       Правило было простым: достаточно далеко от «Runway», достаточно тихо и достаточно анонимно. В Нью-Йорке это сложнее, чем кажется. Мода — маленький мир, и в нём нет по-настоящему нейтральной территории. Но «The Press Room» был журналистским баром, а не модным, и журналисты в своих барах не обращали внимания на арт-директоров модных журналов, у них были свои директора.       Такси остановилось. Найджел заплатил, вышел, поднял воротник, дождь был недостаточно сильным чтобы открывать зонт, и зашёл в бар.       Остановился у входа, как всегда делал, чтобы оценить обстановку. Посмотрел кто где сидит, насколько шумно, и есть ли свободные места у стойки.       А потом он увидел Энди Сакс.       Нет.       Он посмотрел ещё раз.       Энди Сакс. Тёмное пальто, перекинутое через невысокую спинку барного стула, блокнот на стойке, стакан с виски, она поправила выбившуюся прядь волос за ухо. Она смотрела в блокнот и что-то писала или делала вид, что пишет, у неё всегда было это лицо «я при деле», обычно это значило примерно то же, что у других людей значит «не подходите».       Он видел её в последний раз в Париже, у входа в отель, когда она уходила, или, будет правильнее сказать, сбегала без оглядки. Это он помнил точно. Миранда тогда ничего не сказала.       Некоторые вещи лучше оставить без точных формулировок.       Три года. Нью-Йорк — маленький город, если знаешь, где искать, и огромный, если не хочешь, чтобы тебя нашли. Она, очевидно, не хотела. И у неё получалось! До сегодняшнего вечера.       Она подняла голову.       Пауза.       Найджел посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Между ними было метров пять деревянного пола, несколько высоких барных табуретов и три года молчания.       Она чуть подняла брови.       Найджел медленно улыбнулся. Потому что в этом городе, с этим виски, в эту пятницу, какое другое решение он мог бы ещё принять?       Он снял пальто, перекинул его через руку и пошёл к стойке.

***

      — Найджел, — сказала Энди.       Это было не похоже на приветствие, скорее констатацию факта. Её голос был ровным, в нём не было ни радости от встречи, ни напряжения. Просто: вот ты. Вот я. Вот как бывает.       — Андреа, — сказал он.       Он часто называл её Андреа. С первого дня в «Runway», когда она пришла на собеседование и выглядела так, словно не понимает, что делает в этом здании. Миранда называла её Андреа. Он тоже, отчасти из-за привычки, отчасти потому что «Энди» звучало как уменьшение, а она не была уменьшением ни в каком смысле.       Он сел на табурет через один от неё. Выдержал дистанцию.       Бармен посмотрел на него вопросительно.       — «Macallan», — сказал Найджел. — Восемнадцатилетний, если есть.       — Есть, — сказал бармен.       Пока он наливал, они молчали. Не неловко, в этом было важное различие.       — Ты тоже после работы? — спросила Энди.       Её голос всё ещё оставался нейтральным, но в слове «тоже» он почувствовал, что было что-то ещё, что её вечер, судя по всему, тоже не был образцом расслабленного отдыха.       — Показ, — сказал он. — Презентация дебютанта.       — Удачный?       — Технически — да.       Энди кивнула. Она понимала разницу между «технически да» и «да».       — А у тебя? — спросил он.       — Свидание вслепую, — сказала она. — Коллега организовала «для моего же блага».       — И где он?       — Смылся в туалете двадцать минут назад.       Найджел взял стакан, который ему только что поставили, сделал глоток, стараясь не хмыкнуть слишком громко.       — Ресторан хоть хороший был? — спросил он.       — «Maison». Претенциозный.       — Знаю. Там хлебная корзина отличная.       — Я съела её всю, — сказала Энди.       — Правильно сделала, моя девочка!       Она искренне улыбнулась, наверное, впервые за вечер.       — «Моя девочка», — повторила она. — Ты так и не отвык.       — А зачем? Работает же.       Он повернулся к ней, опираясь локтем о стойку. Внимательно посмотрел, словно крутил в голове одну мысль: три года — это достаточно, чтобы человек изменился. Или достаточно, чтобы стало видно, что он не изменился совсем.       — Ты хорошо выглядишь, — сказал он наконец.       — Это комплимент или профессиональное наблюдение?       — И то, и другое. Пальто от Max Mara?       — Нет. — Энди покачала головой. — Секонд-хенд на Bleecker Street.       — Серьёзно?       — Абсолютно.       Найджел посмотрел на пальто ещё раз. Хороший крой. Правильный оттенок синего.       — Ты научилась, — сказал он с лёгким удивлением.       — Чему?       — Разбираться.       Энди промолчала. Сделала глоток виски. Найджел заметил, что она держит стакан правильно не слишком крепко и не слишком расслабленно.       — «Runway» хоть чему-то учит, — сказала она наконец слегка усмехнувшись.       — Учит, — согласился он. — Вопрос в том, чему именно.       Они помолчали. За окном прошёл человек с собакой, мокрой и недовольной. Бармен напротив них протирал стаканы с выражением лица, говорящим: «я здесь, но меня здесь нет, говорите, что хотите».       — Ты всё ещё там? — спросила Энди.       Это был очевидный вопрос. Она конечно же знала ответ, иначе откуда бы взялся показ и дебютант? Она никогда не была глупой или невнимательной, но иногда очевидные вопросы нужны были, чтобы разговор двинулся дальше.       — Всё ещё, — сказал Найджел. — Уже тринадцать лет.       — Тринадцать?       — Четырнадцать будет в марте.       Энди присвистнула, немного отклонившись назад на высоком стуле.       — Это... — она не закончила.       — Безумие? — подсказал он. — Мазохизм? Стокгольмский синдром?       — Я хотела сказать «впечатляет».       — Ну, и это тоже.       Он улыбнулся, но в его улыбке появилось что-то такое, чего Энди не помнила. Три года назад он был более... лёгким? Нет, не то слово. Более уверенным в том, что всё это имеет смысл. Сейчас он выглядел так, словно точно знает, что делает, но не уверен зачем.       — А ты? — спросил он. — «Mirror», если я правильно помню?       — Помнишь правильно. Уже больше двух лет.       — Нравится?       Энди задумалась. Не потому что не знала ответа, а потому что выбирала, какой из ответов дать.       — Там не нужно помнить, какой оттенок синего был в коллекции Valentino весной две тысячи четвёртого.       Он рассмеялся, утопив смешок в очередном глотке напитка.       — Скучаешь? — спросил он.       — По чему именно?       — По этому. — Он обвёл рукой воздух, словно «это» было чем-то, что можно поймать. — По безумию. По ощущению, что каждый день — война, и ты почему-то на стороне победителей.       Энди замолчала, покрутила стакан, стараясь выиграть время на ответ.       — Иногда, — сказала она наконец. — Когда пишу очередной обзор ресторана и понимаю, что это... интересно.       — Но?       — Но никто не будет читать это с таким лицом, с каким она читала макеты статей.       Андреа не сказала: «Миранда», не назвала её по имени. Найджел заметил, но не стал комментировать.       — Светская колонка, — сказал он. — Не совсем то, о чём ты мечтала, когда училась в Северо-Западном.       — Ты помнишь, о чём я мечтала в Северо-Западном?       — Ты говорила об этом примерно раз сто. Ты грезила серьёзной журналистикой, мечтала о расследованиях, хотела писать статьи, которые меняют мир.       Энди поморщилась.       — Я была очень молода.       — Ты была очень искренней. Это другое.       — А теперь я пишу про открытия ресторанов и о том, кто с кем пришёл на премьеру.       — И это плохо?       — Это... — Она замялась, подбирая слова, потому что этот вопрос она задавала себе каждый день, лёжа в кровати перед сном, глядя в потолок своей бруклинской квартиры. — Это не плохо. Это нормально. Это стабильно, редактор меня ценит, читатели пишут благодарственные письма, и я могу платить за квартиру вовремя. Но иногда я думаю: это всё? Это то, ради чего я ушла из «Runway»? Чтобы писать про то, какой соус подают в новом французском бистро на Ludlow Street?       Найджел молчал, внимательно слушал, как меняются интонации в её голосе.       — А потом я подумала: а чего я ожидала? — продолжала Энди. Слова лились легче, чем она думала, может из-за виски, может, просто накипело и захотелось выговориться. — Что уйду от Миранды Пристли и сразу получу Пулитцера? Что двери распахнутся? Я бросила телефон в фонтан, Найджел. В фонтан. Это не совсем тот поступок, который совершает человек с четким планом.       — Это поступок человека с принципами.       — Или идиотки.       — Иногда это одно и то же.       Энди рассмеялась горько, словно против воли.       — Ты читал мои статьи? — спросила она, не зная, зачем спрашивает, может, просто хотела услышать мнение, неважно каким оно было.       — Некоторые, — сказал Найджел. — Ту, про открытие «Eleven Madison Park». И про благотворительный вечер в Метрополитен.       — И?       — Хорошо написано. — Он сделал паузу. — Умно, с иронией, но...       — Но?       — Но осторожно. Как будто ты боишься сказать то, что на самом деле думаешь.       Энди замерла. Это было точное попадание в больную точку. И это было неприятно.       — Откуда ты знаешь, что я думаю?       — Я работал с тобой, — сказал Найджел. — Я видел, как ты смотришь на вещи. У тебя был этот взгляд, как будто ты всё время что-то подмечаешь, что-то, чего другие не видят. А в статьях этого нет. Есть наблюдательность, да. Но нет... хватки.       — Хватки? Ты, о чем? — удивилась Энди.       — Ты пишешь так, чтобы никого не обидеть. Да, безусловно, это профессионально. Но это не ты!       Энди молчала. Смотрела в стакан, он резко стал очень интересным, хотя не изменилась с момента её прибытия в бар.       — А какая я? — спросила она наконец, и голос прозвучал тише, чем она планировала.       — Та Энди, которую я знал, могла смотреть Миранде Пристли в глаза и говорить правду. — Найджел отпил виски. — Ты думаешь, это ничего не значило? Думаешь, кто угодно мог это сделать?       — Да, но я сбежала.       — Ты ушла. Это не одно и то же.       — Ты второй раз за вечер это говоришь.       — Значит, тебе стоит задуматься.       — Ты не изменился, — сказала она. — Всё такой же невыносимый.       — Я предпочитаю слово «проницательный».       — Я знаю, что ты предпочитаешь. Но это не значит, что я обязана соглашаться. Найджел хитро улыбнулся, он прекрасно знал, что у неё всегда было свое мнение.       — Ты голодный? — спросила она неожиданно для себя.       — После такого дня — всегда, — сказал он, она не стала уточнять, что он имел в виду показ или что-то большее, потому что, кажется, он имел в виду и то, и другое.       Бармен без лишних слов положил перед ними небольшое меню закусок и отошёл, стараясь не мешать им общаться.

***

      Эмили Чарлтон ненавидела пятницы.       Это было нелогично, и она это понимала. Пятница — конец рабочей недели, пятница — это выходные, пятница — это всё то, за что нормальные люди любят пятницу. Проблема была в том, что Эмили не была нормальным человеком в том смысле, что её рабочая неделя не заканчивалась в пятницу. Она заканчивалась тогда, когда Миранда решала, что она закончилась, а у Миранды в расписании «конец недели» не значился.       Сегодня был показ. Эмили, разумеется, была на нём, сидела в третьем ряду, на два места левее от Найджела, с блокнотом и ручкой, потому что диктофонам она не доверяла с тех пор, как однажды он не сработал в самый неподходящий момент. Это был не её диктофон, это был диктофон стажёрки, ту стажёрку давно уволили, а Эмили осталась с убеждением, что технике нельзя доверять.       Показ был…ну, показ. Дебютант с хорошим кроем и туманным посылом. Эмили написала в блокноте три строчки, зачеркнула две, оставила одну: «Пальто. Крой. А цвет под вопросом». Этого было достаточно.       Миранда сказала потом — не дизайнеру, но достаточно громко, чтобы дизайнер слышал: «Интересно. Во втором сезоне посмотрим, что из этого получится».       «Второй сезон» в устах Миранды означал примерно, как «мы вам перезвоним» в отделе кадров. Эмили поморщилась. Найджел рядом не поморщился, он уже лет десять не морщился на такие вещи, у него выработался иммунитет.       После приёма, на котором Эмили выпила бокал шампанского и съела два канапе, потому что диета не подразумевала ничего большего, а потом съела ещё три подряд, потому что диета была жестокой и несправедливой. Она взяла пальто и вышла на улицу, быстро махнула рукой.       Такси. Домой. Это был план.       Такси остановилось.       Потом завибрировал телефон.       Она посмотрела на экран. Серена. Рабочий e-mail в 22:47.       — Да ты издеваешься!? — рыкнула Эмили в воздух, не на кого-то конкретно.       Серена Гринвуд работала в отделе рекламы «Runway» три месяца. У неё была привычка писать письма поздно вечером, деловые и корректные, с правильным Subject Line, без орфографических ошибок. Это само по себе было редкостью в рекламном отделе, их Subject Line обычно выглядел как «СРОЧНО!!!». Серена же писала «Re: рекламный макет, декабрьский номер». Без восклицательных знаков. Эмили всегда отвечала на такие письма, потому что письма без восклицательных знаков заслуживали ответа в первую очередь.       Она перечитала письмо.       Потом ещё раз.       В письме не было ничего срочного. Серена просто уточняла один технический момент про размер макета, который вполне мог подождать до понедельника. Эмили точно это знала.       Тем не менее она перечитала третий раз.       — Мисс, адрес? — напомнил водитель.       Эмили уже несколько минут сидела молча, затем заблокировала телефон, посмотрела в окно. План менялся.       — Вест-Виллидж, угол Хадсон и Кинг.       — Конечно, мисс.       Она убрала телефон в сумку. Нашла. Достала снова. Посмотрела. Убрала обратно.       Дождь за окном усилился.       

***

      Эмили любила этот бар, хотя «любила» было, пожалуй, слишком сильным словом. Она его переносила. Она его терпела с некоторым удовольствием, что для Эмили было примерно тем же, что для других людей — страстная привязанность. Место было правильным: не модным, не гламурным, без людей из её круга общения, без необходимости держать лицо. Она иногда сюда приходила в конце тяжёлых дней. Находила у стойки свободный табурет, заказывала сухое вино и позволяла себе быть просто усталым человеком, а не старшим редактором «Runway».       Она толкнула дверь.       Сделала шаг внутрь.       Остановилась.       За стойкой, бок о бок, на соседних табуретах сидели Найджел Киплинг и Энди Сакс.       Эмили посмотрела на них обоих. Потом на стакан в руке Найджела. Потом снова на них обоих. Потом на потолок, просто потому что надо было посмотреть куда-нибудь, где не было этой картины.       — У меня что, галлюцинации? — спросила она. Найджел повернулся к ней с видом человека, которого ничем не удивишь.       — Эмили.       — Найджел. — Она посмотрела на Энди. — Андреа. Что, чёрт возьми, здесь происходит?       — Совпадение, — сказала Энди, пожимая плечами.       — Нью-Йорк маленький город, — сказал Найджел.       — Этот ответ меня не устраивает, — сказала Эмили, но уже шла к стойке, потому что другого разумного решения всё равно не было.       Она села на табурет с другой стороны от Найджела, положила сумку на колени, аккуратно сняла пальто. Бармен вопросительно посмотрел на неё.       — Сухое белое, — сказала она. — Что-нибудь французское, если есть.       — Есть «Sancerre».       — Хорошо.       Найджел смотрел на неё с немного насмешливым выражением лица, взгляд был тёплым, с долей иронии, которая у него всегда была защитным механизмом, и она никогда не обижалась, потому что у неё был точно такой же.       — Ты как здесь оказалась? — спросил он.       — Так же, как и ты, по всей видимости, — сказала Эмили. — После вечера, который не заслуживал того, чтобы заканчиваться дома в одиночестве.       Она посмотрела на Энди. Энди посмотрела на неё. Между ними тоже была история. Не такая как у Энди с Найджелом, с другими координатами и другими осадками.       — Ты хорошо выглядишь, — сказала Эмили тоном, говорящим «я тебя изучаю и пока не решила, что об этом думать».       — Ты тоже, — сказала Энди.       — Я знаю, — сказала Эмили, словно отмахнувшись.       Найджел в этот момент сделал то, что Найджел делал в ситуациях, которые могли пойти в любую сторону: он повернулся к бармену и сказал спокойно:       — Повторите нам всем. Эмили открыла рот.       — У меня ещё полный бокал, — сказала она.       — Поверь мне, скоро будет пустой.       Она закрыла рот.       Бармен кивнул, поставил перед гостями заказанные ранее закуски. На стойке красовалось целое плато антипасти: крупные зеленые оливки, сыр разных сортов, мясные закуски, артишоки и вяленые томаты. Все это невероятно пахло.       Первые несколько минут были светской вежливостью с острыми краями, по-другому у них никогда не получалось, слишком много общего и слишком разные роли.       — И как там называется твоя газета? — спросила она, слегка растянув слова, будто дегустировала и находила вкус незнакомым. Она так говорила про всё, что находилось за пределами «Runway», как будто остальной мир был немного ненастоящим.       — «Mirror», — ответила Энди спокойно.       — Что ты пишешь?       — Светскую хронику.       — Интересно, — сказала Эмили таким тоном, что слово «интересно» означало примерно «ну ладно».       — Эмили, — сказал Найджел негромко.       — Что? Я просто спрашиваю, — сказала она с видом абсолютной невинности, который у неё никогда не был убедительным, потому что невинность была не её амплуа и все это понимали.       Энди посмотрела на неё без обиды, Эмили это отметила и оценила, хотя не подала виду.       — Ты всё ещё в «Runway»? — спросила Энди.       — Да, я теперь Старший редактор, — сказала Эмили.       — Поздравляю. Эмили посмотрела на неё.       — Ты работала на Миранду Пристли и до сих пор поздравляешь людей, которые там остались?       Бармен поставил перед ними свежие бокалы. Эмили посмотрела на свой, «Sancerre» было хорошим, она отметила это для себя. Сделала глоток. Что-то в ней медленно начало расслабляться, привычная напряжённость, с которой она ходила по редакции, по показам, по всем местам, где нужно было быть готовой, начала чуть смягчаться. Сейчас она была в компании людей, которые видели её раньше, чем она стала, той, кем стала.       — Как прошёл показ? — спросила Энди, и этот вопрос она адресовала им обоим, но больше ее интересовала точка зрения Эмили.       — Технически хорошо, — сказала Эмили.       — Он уже говорил это «технически», — кивнула Энди в сторону Найджела.       — Потому что это точное слово, — сказала Эмили. — Мальчик умеет шить. Но он не понимает, зачем он это делает, а без этого всё остальное просто бессмысленно.       Найджел посмотрел на неё с лёгким удивлением.       — Это точнее, чем то, что сказал я.       Повисла пауза. Но все понимали, что уже не обязаны её заполнять.       Потом Эмили поставила бокал на стойку, посмотрела в него и произнесла будничным голосом, как будто сообщала прогноз погоды:       — Миранда сегодня была в особенно прекрасном настроении.       Тишина.       Найджел медленно поднял взгляд. Энди перестала крутить бокал.       А потом они засмеялись, все трое, разом, по-настоящему, впервые за весь вечер, не вежливо и не сдержанно, а так, будто пережили одно и то же и наконец получили разрешение об этом говорить.       Эмили смеялась, прикрыв рот ладонью, Найджел — откинувшись назад на табурете, Энди — открыто, по-настоящему, так, будто никто не видит.       Смех утих. Осел. Остался где-то в воздухе между ними.       — Как она? — спросила Энди, и на этот раз имя прозвучало вслух, просто и без предисловий, — Миранда.       Это было странно, произносить это имя здесь, в этом баре, не у себя в голове во внутреннем монологе, который она вела сама с собой иногда, а вслух, в реальном разговоре, как будто это обычный вопрос про обычного человека. Мышца, которую она давно не использовала, отозвалась непривычно.       Найджел и Эмили переглянулись, на этот вопрос у них были разные ответы, и оба это знали.       — Миранда, — повторил Найджел, как будто примерял слово. — Миранда — это Миранда. Она не меняется. Меняется всё вокруг неё, меняются люди, меняются сезоны, меняется индустрия, а она стоит в центре всего этого и смотрит на мир с выражением лица человека, которому давно всё ясно.       — Это не ответ, — сказала Энди.       — Это единственный честный ответ, — сказал он.       Эмили смотрела в свой бокал. Потом сказала, не поднимая глаз:       — Она устала.       Пауза.       — Эмили, — сказал Найджел тихо, с интонацией предупреждения.       — Что? — она подняла взгляд. — Это правда. Она не показывает, она никогда не показывает, но я работаю рядом с ней вплотную, и я вижу. Это не такая усталость, когда человеку нужен отпуск. Другая. — Она покрутила бокал. — Усталость человека, которому надоело быть единственным в комнате, кто понимает, как всё должно быть.       Никто не ответил. За окном прошла пара с зонтом, тесно прижавшись друг к другу, дождь наконец-то стал настоящим дождём, скорее даже проливным ливнем.       Энди смотрела в стойку перед собой и думала о том, что всё это время она старательно не думала об этом — не о Миранде как о проблеме или как о главе из прошлого, которую надо переосмыслить, а о Миранде как о человеке, который существует где-то в этом же городе, ходит по тем же улицам, смотрит на те же октябрьские дожди. Это было странно. Она так долго избегала даже мысли и потом вдруг обнаружилось, что мысль никуда не делась, просто ждала подходящего момента.       — Она спрашивала про тебя, — сказал Найджел.       Энди подняла голову.       — Когда?       — Не недавно, — сказал он ровно. — В первые месяцы после Парижа. Один раз. Спросила, не слышал ли я что-нибудь. Я сказал, что ты в порядке и работаешь в хорошем месте.       — Ты не знал этого тогда.       — Нет, — согласился он. — Но это было правдоподобно.       Эмили смотрела на них обоих поочерёдно, решала стоит ли вмешиваться или нет, и склонялась к тому, что не стоит, что для Эмили было редкостью и стоило ей определённых усилий.       — И что она сказала? — спросила Энди наконец. — Когда ты ей ответил.       — Ничего, — сказал Найджел. — Кивнула и переключилась на макеты. Это был понедельник, кажется. У неё было запланировано совещание.       Энди медленно кивнула. Это звучало правдиво, именно так, как это могло бы быть, без драмы и без продолжения, просто один вопрос в понедельник утром между одним делом и следующим. Это почему-то было труднее принять, чем какой-нибудь более значительный жест, потому что значительный жест можно было бы отложить в сторону и забыть, а это — нельзя.       — Ладно, — сказала она.       — Ладно, — повторил Найджел, без давления, просто закрывая тему так, чтобы она осталась закрытой ровно настолько, насколько нужно.       Эмили допила бокал. Посмотрела на два новых, которые бармен уже успел поставить перед ними, пока они разговаривали, — профессионально, тихо, как будто его здесь не было.       — Хороший бар, — сказала она.       — Я говорил, — сказал Найджел.       — Ты мне никогда про него не говорил.       — Значит, говорю сейчас.       Эмили посмотрела на Энди.       — Ты здесь часто бываешь?       — Сегодня первый раз, — сказала Энди. — Случайно зашла.       — После свидания вслепую, которое закончилось побегом через туалет, — уточнил Найджел.       — Найджел! — Энди толкнула его в плечо.       — Просто восстанавливаю хронологию.       Эмили посмотрела на Энди с новым интересом.       — Серьёзно?       — Куда уж серьёзней!       — И ты не ушла первой?       — Нет.       Эмили несколько секунд молчала, потом сказала с абсолютно серьёзным лицом:       — Это безответственно с твоей стороны. Нужно всегда иметь стратегию отхода.       — Учту, — сказала Энди.       — Я всегда сажусь ближе к двери, — сказала Эмили. — На любом мероприятии. Это базовое правило.       — На свидании тоже?       Эмили чуть помолчала, совсем немного, но Энди это заметила.       — На свиданиях я в последнее время не бываю, — сказала Эмили ровно и сделала глоток вина, давая понять всем присутствующим, что закрыла тему и не намерена её открывать.       Найджел ничего не сказал. Энди тоже. Это было правильное решение.       За окном шумел дождь, размывая фонари в жёлтые пятна на мокром асфальте. Бар наполнился, стало чуть шумнее, но у стойки было по-прежнему тихо — этот маленький остров из трёх человек и трёх бокалов, который образовался сам по себе, случайно, в пятницу вечером, и который никто из них не планировал, тем не менее, ощущался как единственное разумное место, где можно было оказаться именно сейчас.       Эмили достала телефон привычным движением, автоматически. Посмотрела на экран. Новых уведомлений не было. Она убрала телефон обратно, чуть быстрее, чем нужно.       Найджел заметил её нервозность, но промолчал.       — Ещё по одной? — спросил он, обращаясь к обоим.       Эмили посмотрела на свой бокал.       — Это уже третья, — сказала она.       — Я знаю, — сказал Найджел.       Пауза.       — Хорошо, — сказала Эмили.       Энди улыбнулась, слегка приподняв уголки губ, и подвинула свой стакан чуть ближе к краю стойки, давая бармену понять, что да, и она тоже.       Бармен кивнул.