Клуб одиноких сердец

      Ресторан назывался «Maison», с претензией на французский, хотя никакой Франции здесь не было и близко. Были тёмные стены, слишком яркие свечи, меню без цен с одной стороны и официанты, которые смотрят на вас так, будто знают о вас что-то нехорошее. Энди сидела за столиком на двоих у окна и ела хлеб из хлебной корзины. Медленно. С преувеличенным вниманием, как будто хлеб заслуживал рецензии.       Мужчину звали Дэниел. Или Дэвид. Она была почти уверена, что Дэниел. Кэролин сказала: «Дэн» по телефону, а уточнять было как-то неловко, и теперь уж тем более.       Они познакомились, что называется, официально: пожали руки, назвали имена, улыбнулись. Дэниел (предположительно) поднялся ей навстречу из-за стола с автоматической вежливостью, демонстрируя тем самым свое воспитание. Энди отметила это мысленно: плюс один балл. Потом поймала себя на том, что оценивает человека баллами, и немного устыдилась.       Немного.       — Как добралась? — спросил он.       — Отлично, — сказала она. — Пешком от метро, тут недалеко.       — Я тоже пешком, — сказал он. — С Лексингтон.       — О, прогулочное расстояние.       — Да, — сказал он. — Погода неплохая для октября.       Это была не самая лучшая завязка разговора в истории человечества, но она была честной, и Энди это ценила. Светская беседа о погоде, это хотя бы не притворство. Она знала людей, которые открывали первый разговор с незнакомцем на свидании репликами в духе «расскажи мне о своей главной мечте», и это было хуже. Гораздо хуже. Погода — нейтральная территория. Погода не требует немедленно выложить все карты на стол.       Они взяли меню. Официант с постным лицом перечислил специальные предложения так, словно перечислял их уже сто пятьдесят раз сегодня. Энди спросила про рыбу. Официант объяснил про рыбу. Дэниел (всё ещё предположительно) попросил стейк средней прожарки очень уверенно, будто он всегда заказывает стейк средней прожарки, это его точка опоры в нестабильном мире. Энди взяла лосось.       — Кэролин говорила, вы давно знакомы? — спросил он, когда официант ушёл.       — С университета, — сказала Энди. — Мы жили в одной комнате первые два курса.       — Она хороший человек, — сказал он.       — Лучший, — согласилась Энди. — Хотя иногда её забота — это испытание. Он засмеялся. Смех у него был нормальный. Ещё балл.       — Она рассказала тебе что-нибудь про меня? — спросила Энди, потому что её всегда интересовало, какую версию себя она получает в чужой интерпретации.       — Что ты умная и немного пугающая, — сказал он.       — Это честная характеристика.       — И что ты очень хорошо пишешь.       — Это тоже. — Она подняла бокал. — Про тебя она сказала «надёжный».       — Звучит как некролог, — сказал он.       — Или как рекомендательное письмо.       — Хуже некролога. Она засмеялась. И подумала: ладно, он умеет шутить. Это меняло картину. Немного.       Они поговорили про работу, он оказался юристом, она не удивилась, про Нью-Йорк, про то, как каждый из них сюда попал. Он был из Бостона, переехал пять лет назад. Она из Цинциннати, выбралась оттуда семь лет назад, отучилась, получила работу и оказалась в той точке, в которой находилась сейчас, через Париж и несколько промежуточных эпизодов, которые она обозначила просто как «редакторский опыт» и не стала уточнять. Он не спросил. Либо не заметил обтекаемость формулировок, либо решил не лезть.       — Ты любишь то, что ты пишешь? — спросил он. — Светские колонки? Вот это был интересный вопрос. Неожиданный. Энди на секунду остановилась.       — По-разному, — сказала она наконец. — Иногда — да. Иногда чувствую, что могу больше.       — В каком смысле?       — В смысле материала. Масштаб. Я пишу про рестораны и светских львиц, и это выходит интересно и весело, но... — Она сделала паузу. — Иногда хочется написать что-нибудь стоящее.       — Стоящее — это как?       — Такое, что нельзя забыть.       Он смотрел на неё, не совсем понимая, но чувствовал, что тема важная, и потому относился к ней с уважением. Это тоже было хорошо. Энди умела ценить уважительное непонимание.       — Ты напишешь, — сказал он.       Он сказал это из вежливости. Но Энди улыбнулась, потому что он имел в виду что-то хорошее, и это что-то значило.       — Надеюсь, — сказала она.       Принесли основные блюда. Энди взглянула краем глаза за окно на вечерний город, она всегда так делала, это была не привычка, скорее особенность: она одновременно могла вести разговор и фиксировать происходящее вокруг. Полезно для журналиста. Немного неудобно для собеседника, если он это замечал.       Дэниел (предположительно) не замечал. Он аккуратно и методично ел стейк. Энди думала про это и пыталась понять, раздражает её это или нет. Не раздражало.       Они говорили про город. Он спросил про её любимые рестораны, она назвала три. Он спросил про районы, она ответила — Бруклин. Он немного удивился, что-то в его реакции говорило, что люди его круга в Бруклин без причины не ездят.       — Ты давно там живёшь? — спросил он.       — Уже три года. Переехала, когда пришла в «Mirror».       — Нравится?       — Очень! Тихо. Спокойно. Нью-Йорк без макияжа, как я его называю.       — Красиво, — сказал он. — Ты умеешь хорошо формулировать фразы.       — Это моя работа, — сказала Энди.       — Нет, — сказал он. — Это больше, чем работа. Это то, как ты думаешь.       Снова неожиданно. Она посмотрела на него внимательнее. Может, она его недооценила. Такое бывало, она всегда делала выводы слишком быстро, Найджел когда-то говорил ей... Стоп!       Снова.       Она взяла вилку.       — Ты любишь путешествовать? — спросила она, потому что надо было сменить тему.       — Стараюсь. В прошлом году был в Лондоне по работе, но удалось пробыть там всего несколько дней. Хотел поехать в Париж, но не сложилось.       — Стоит поехать, — сказала она нейтрально.       — Ты была там?       — Была. Давно.       Он ждал продолжения. Продолжения не последовало. Он понял, что эта тема закрыта, и переключился, не настаивал. Ещё один плюс. Или минус — смотря как считать. Настойчивость тоже бывает нужна.       Примерно на тридцать пятой минуте ужина Энди поняла, что думает о завтрашней колонке.       Это было нехорошо. Она знала это. Она сидела напротив живого человека, который ел стейк средней прожарки и говорил вполне разумные вещи, и при этом часть её головы тихо и настойчиво работала над абзацем про открытие нового театрального сезона. Этот абзац она обязана была сдать в понедельник. Абзац не давался. И вот, пожалуйста, пришёл в голову прямо сейчас, в «Maison», между основным блюдом и десертом.       Энди мысленно отогнала абзац.       Абзац не ушёл.       — Ты любишь театр? — спросила она, потому что этот вопрос первым пришёл в голову.       — Хожу иногда, — сказал он. — Больше люблю кино.       — А что смотрел из последнего?       Он назвал что-то. Она кивнула. Они поговорили про кино ещё несколько минут. Это был хороший нейтральный разговор, в котором оба были вежливы, и он ни к чему не обязывал. Строительный материал знакомства. Некоторые из этих разговоров становились чем-то. Большинство — нет.       Этот, чувствовала Энди, ни к чему не приведет.       Не случилось ничего плохого. Просто не было ничего, что заставляло бы её хотеть следующего разговора. Ни любопытства, ни тянущего ощущения, когда слушаешь человека и думаешь: а что он скажет дальше? Дэниел (предположительно) был предсказуем в лучшем смысле этого слова — то есть в полной мере этого слова.       И снова она поймала себя за руку: это несправедливо. Предсказуемость — не порок. Это стабильность. Кэролин говорила, что Энди ищет в мужчинах «интригу», а «интрига» — это другое название «проблемы», и в этом есть зерно истины, хотя Энди не собиралась признавать это вслух.       — Ты давно была в отношениях? — спросил он.       Прямо. Неожиданно. Обычно этот вопрос задают гораздо позже.       — Достаточно давно, — сказала она.       — Сколько примерно?       — Года три или… — Она взяла бокал. — больше.       Он кивнул. Тем не менее она почувствовала необходимость добавить что-то, просто чтобы вопрос не висел в воздухе.       — Я много работала последние годы, — сказала она. — Устраивала жизнь.       — Удалось устроить?       — В основном, — сказала она. И, к собственному удивлению, добавила: — Иногда кажется, что устроила, но не ту.       Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. На секунду между ними что-то мелькнуло — не искра, нет. Что-то похожее на взаимность: о, ты тоже это знаешь.       — Понимаю, — сказал он тихо.       — Да? — спросила она.       — У меня была очень хорошая работа, — сказал он. — Пять лет назад. На горизонте маячило партнёрство. Всё шло по плану. — он ненадолго замолчал. — Потом я решил уйти. Все думали, что я сошёл с ума.       — Ты ушёл?       — Взял паузу. На год. Думал. — Он пожал плечами. — Потом вернулся на другую должность, в другую фирму. Меньше денег, больше жизни. — Ещё пауза. — Не знаю, правильно ли я сделал.       — Это было необходимо, — сказала она.       — Нет смысла притворяться, что всё в порядке?       — Нет.       Это был первый настоящий момент за весь вечер, короткий и неловкий. Энди подумала: вот оно. Вот почему Кэролин считала, что это может сработать. Он умел быть честным, когда переставал пытаться произвести впечатление. Жаль, что это заняло тридцать пять минут.       Они доели основное блюдо. Официант принёс карту десертов. Дэниел (предположительно) посмотрел на неё, словно что-то взвешивал в своей голове. Энди вежливо просматривала список, думая о том, что десерт удлинит вечер ещё на двадцать минут, и прикидывала, как к этому относится.       — Я, пожалуй, откажусь, — сказал он. — Встреча завтра рано.       — В субботу? — сказала она.       — Клиент из Лондона, — он чуть скривился. — Разница между часовыми поясами.       — Сочувствую.       — Ничего страшного.       Они улыбнулись друг другу с тем умеренным сочувствием, вечер заканчивался, и это нормально, и хорошо, что обоим всё понятно без лишних слов.       — Прошу прощения, на минуту, — затем добавил шепотом. — Мне нужно в туалет.       — Конечно, — сказала Энди.       Он встал, улыбнулся, снова эта правильная улыбка- ничего лишнего, и ушёл в глубину ресторана.       Энди посмотрела в окно.       На улице шёл мелкий октябрьский дождь, не настоящий дождь, а так, скорее намёк на дождь, мокрая взвесь в воздухе, которая скорее раздражает. Жёлтые листья на тротуаре слиплись в бурую кашу. Такси с огоньком проехало мимо и не остановилось.       Она съела ещё кусочек хлеба.       Потом ещё один.       Официант в дальнем конце зала что-то объяснял паре у окна, указывая на карту вин. Пара синхронно кивала, как будто они тренировались. За соседним столиком женщина лет пятидесяти читала что-то на телефоне, изредка поднимая взгляд на своего спутника, тот много говорил.       Энди посмотрела на часы.       Прошло десять минут.       Она взяла телефон. Посмотрела на него. Убрала. Посмотрела на пустой стул напротив. Снова взяла телефон и написала Кэролин: «Дэниел ушёл в туалет десять минут назад».       Отправила. Убрала. Подождала ещё пять минут.       Официант принёс ей счёт без просьбы. Положил на стол и удалился. Энди посмотрела на счёт. Потом на дверь туалета, которую не было видно из-за угла, но она всё равно смотрела. Потом на часы.       Прошло двадцать минут.       Телефон вибрировал, Кэролин написала: «О боже. Серьёзно??»       Энди ответила: «Кажется, да».       Появились три точки, затем текст: «Я так извиняюсь!!!»       И ещё: «Он идиот!!»       Потом, через секунду: «Хотя нет, это я идиотка. Прости меня!»       Энди написала: «Не ты в этой ситуации идиотка. Всё нормально». Убрала телефон.       Всё было нормально. Именно это и было странным.       Энди посмотрела на стул напротив. На нетронутый бокал. На остывшую полупустую тарелку, которую официант так и не убрал из профессиональной вежливости, наверное, или потому что ждал, когда это позволит сделать сама ситуация.       В её голове работал её внутренний журналист. Он всегда работал, Энди давно перестала с этим бороться:       «Если честно, я его понимаю. Импульс, я имею в виду, не метод. Метод трусливый, и это именно так и называется, безо всяких смягчений. Но само желание встать посередине правильного ужина с правильным человеком в правильном ресторане и уйти, когда внутри тихо, как в читальном зале в воскресенье, вот это я понимаю. Я бы тоже ушла. Только через парадную дверь. И предупредила бы заранее».       Пауза.       «Хотя нет. Ушла бы молча, честно говоря».       Официант смотрел на неё с противоположного конца зала. Энди подняла руку.       Он материализовался рядом немедленно, словно ждал этого момента и успел к нему подготовиться.       — Рассчитайте, пожалуйста.       — Желаете оплатить полный счет? — спросил он абсолютно ровным голосом.       — Да, полный счет, — подтвердила она так же ровно.       Ни он, ни она не стали ничего уточнять. Она заплатила за двоих и оставила хорошие чаевые. Этот человек их заработал.       Затем надела своё тёмно-синее пальто, взяла сумку, застегнула пуговицы снизу-вверх, как всегда.       Вышла.       

***

      Энди остановилась на крыльце «Maison», подняла воротник и посмотрела вправо, затем влево.       Не в поисках Дэниела (предположительно) этот вопрос был закрыт. Просто выбирала направление, идти домой совсем не хотелось.       Это было ясное и конкретное нежелание. Квартира в Бруклине сейчас означала бы диван, ноутбук, недопитую бутылку красного сухого, которую она открыла в среду и забыла закрыть, и тишину. Тишина была бы уместна, Энди умела с ней жить или думала, что умеет. Просто в пятницу вечером, после второго за месяц свидания вслепую, эта тишина обещала быть тревожной, полной голосов в голове, которые задают вопросы без ответов.       Энди пошла налево.       Она шла без конкретной цели, что для неё было нехарактерно, Энди всегда была человеком с маршрутами и планами, со списком задач в телефоне и расписанием на три недели вперёд. Но пятничный вечер после неудачного ужина был тем небольшим окном, когда планировать уже нечего, и можно просто идти.       Октябрьский Вест-Виллидж был хорош в дождь, узкие улочки, брусчатка кое-где ещё сохранилась среди асфальта. Фонари отражались в лужах, низкие кирпичные дома. Такой Нью-Йорк ей нравился, казалось, он почти не изменился за сто лет. Энди шла медленно, думая ни о чём, что означало на самом деле, что думала она обо всём сразу.       На углу здания светилась небольшая, латунная, немного потемневшая вывеска.        «THE PRESS ROOM».       Энди не знала этот бар. То есть видела его раньше, проходила мимо несколько раз по дороге в редакцию, но всегда было закрыто, или она торопилась.       Сейчас она не торопилась.       Толкнула дверь.       

***

      Внутри было тихо. Деревянные панели на стенах, приглушённый свет, длинная стойка с высокими табуретами. За стойкой стоял пожилой бармен. В глубине помещения за небольшими столиками расположились несколько пар и компания у дальней стены. Никакой музыки в баре не было, только тихий гул разговоров и откуда-то из угла, едва слышно доносился джаз. Пахло дорогим крепким алкоголем, возможно виски.       Энди выдохнула.       Она прошла к стойке и села на табурет с краю. Отличная позиция, если хочешь быть незаметным, но видеть всё.       — Что будете пить? — спросил бармен без лишней приветливости       — Виски. Какой посоветуете?       Он посмотрел на неё оценивающе.       — «Glenfarclas». Двенадцатилетний. Подойдет?       — Хорошо.       Пока он наливал напиток в пузатый бокал, Энди достала из сумки блокнот, она покупала их в одном магазине на Восьмой авеню, они были всегда одинаковые, в чёрной обложке. В редакции над этим смеялись: «Энди, у тебя есть телефон». Она всегда отвечала, что на бумаге думает медленнее, и это помогает. И это была правда, может быть и не вся.       Бармен поставил бокал. Она взяла его двумя руками и сделала глоток. Виски был хорошим: тёплым, с карамелью и чем-то ореховым в купаже.       Энди открыла блокнот на чистой странице. Написала дату: «1 октября, пятница». Начала думать над заголовком, без заголовка у неё не получалось писать, её голова просто отказывалась работать без структуры. Мысль не шла.       Потом она долго смотрела в стакан.       Она делала вид, что работает. Это был старый трюк — сесть в баре с блокнотом и изображать человека при деле. На самом деле она просто сидела, пила виски и позволяла себе не делать ничего, что в её жизни случалось редко и всегда сопровождалось ощущением лёгкой вины.       Тем временем бар постепенно наполнялся. Пятница брала своё. За её спиной занял место мужчина с бумажной газетой, что в этом году было уже почти демонстративным жестом. Энди посмотрела на него с уважением. Чуть правее через два табурета появилась женщина примерно её возраста в рабочем жакете, с усталостью в глазах, которую не скрывала никакая косметика, она заказала тёмное пиво. Энди мысленно зааплодировала: человек знает, чего хочет.       Она смотрела на своё отражение в зеркале за стойкой, искривлённое между бутылками и перевёрнутыми рюмками. Её тёмные волосы, чуть растрепались ветром. Взгляд, как всегда с этой лёгкой насмешкой. Кэролин говорила, что это её главная проблема: она выглядит так, будто знает больше, чем говорит, и это пугает нормальных людей. Энди отвечала, что это профессиональная деформация и с ней ничего не поделаешь.       — Ещё? — спросил бармен.       — Пожалуй.       Пока он наливал второй бокал, Энди написала в блокноте: «The Press Room. Запомнить адрес. Прийти ещё».       Это было решение. Но иногда с маленьких решений начинается что-то большое, это она знала по опыту, хотя сейчас, конечно, ни о каком «большом» не думала. Она думала о виски и о том, что завтра надо позвонить Джеку, он хотел с ней о чем-то поговорить.       Дверь открылась.       Энди не подняла головы, дописывала фразу. Но краем глаза уловила, что кто-то вошёл и остановился у порога. Она знала такие паузы. Сама так делала.       Подняла глаза.       В дверях стоял мужчина среднего роста, подтянутый в хорошем тёмном пальто. На нем были очки в круглой оправе.       Она, конечно, узнала это лицо.       Найджел Киплинг. Арт-директор «Runway». Правая рука Миранды Пристли.       Он её увидел.       Повисла пауза.       Они оба всё понимали, и оба ждали, кто первый сделает вид, что это просто совпадение. Нью-Йорк маленький — это знают все, кто в нём живёт. Слишком маленький для таких встреч, и слишком большой, чтобы им удивляться.       Энди чуть подняла брови, ровно настолько, чтобы это значило «да, я тебя узнала».       Найджел медленно улыбнулся, хитро, словно чеширский кот.       И пошёл к стойке.