На мели

Илья ждал его с семи. К девяти гости набились в его маленькую комнату в общаге — человек двенадцать, не меньше. Кто-то принёс вино в трёхлитровой банке, кто-то — пластинку «Аквариума», кто-то просто свои стихи про неразделённую любовь и закаты над Финским заливом. Илья курил в форточку, пил крепкий чёрный чай из гранёного стакана и краем глаза смотрел на дверь. Он уже почти решил, что Петя не придёт, что у него, должно быть, есть куда больше важных дел, чем проникать в общежитие через окно, но Илья чуть дёрнулся, когда в коридоре послышались шаги. В дверь вошёл человек, которого поначалу Илья даже не узнал. Высокий, в тёмно-синем свитере с высоким воротом, в простых брюках, без единой золотой побрякушки — только тонкая серебряная цепочка на правом запястье и маленькая серёжка-гвоздик в левом ухе выдавали в нём человека не от этого мира. Волосы, обычно рассыпанные по плечам, туго стянуты в низкий пучок на затылке. Такой другой, совсем другой… И даже так поразительно хорош собой. — Гуменник? — Илья моргнул, не веря своим глазам. Перед ним стоял не цыганский шалопай, а скромный, почти интеллигентный молодой человек, студент заочного отделения какого-нибудь математического… Такого, в котором Илья был полный дурак. Если бы не цепочка и серёжка, Илья прошёл бы мимо такого парня. Детали делали его особенно привлекательным. — Ты что, решил в комсомольцы записаться? — А ты кого ждал? — тихо усмехнулся Петя, оглядывая комнату. В его тёмных глазах мелькнуло что-то вроде удивления — или одобрения. — Я же обещал прийти. Илья хотел сказать что-то колкое, но язык не повернулся, потому что растерялся, потому что потерял надежду ждать такого особенного человека. — Проходи, — только и выдавил Илья. — Вино вон там, стихи — вон там. Петя кивнул и тихо влился в компанию. В тесной комнатёнке на восьми квадратных метрах набилось человек пятнадцать. Кто-то сидел на кровати, кто-то на полу, кто-то на подоконнике. В углу на стуле лежала гитара, на столе — раскрытый том Бродского и немытая кружка. Гуменник сел на краешек чужого стула, взял стакан с вином, но пить не стал — только пригубил и поставил. Слушал, как один парень с козьей бородой читает заунывный стих, как девушка в растянутом свитере спорит о феноменологии, как кто-то доказывает, что «Кино» лучше «Аквариума» — посредственная компания, но Пётр не лез, просто смотрел и слушал. Илья то и дело бросал на него взгляды — проверял, не скривится ли цыган от разговоров о диалектическом материализме, не заснёт ли под споры о Кафке. Только вот и Петя не отводил глаз от Ильи, и вдруг почему-то ему от этого становилось жарко. Но Петя не скучал. Он слушал внимательно, иногда кивал, иногда задавал простые, но точные вопросы — так, будто всю жизнь провёл в университетских кружках. Илья не знал, что Гуменник с детства учился читать людей, а спорить о чём угодно — это та же игра в карты, только словами. Малинин даже с какой-то тоской осознал, что из всех вокруг выбирает лишь его голос. Часам к одиннадцати народу прибавилось. Кто-то притащил гитару — старенькую, расстроенную, с потёртым грифом. Друг Ильи, Коля с филфака, сел на кровать, положил гитару на колено и начал настраивать. Илья внутренне застонал: сейчас начнутся песни Высоцкого, потом «Ой, мороз, мороз», потом все разбредутся, и вечер закончится так же скучно, как и начинался. Но Коля, настраивая гитару, вдруг подсел к Илье слишком близко, заглянул в глаза с пьяной нежностью: — Илюш, споём нашу? Ты аккомпанируешь, а я… — Илья честно не понимал, какая будет той самой нашей, потому только скривил с отвращением лицо. — Коль, хватит, — попросил Илья. Но Коля не слышал — или не хотел слышать. Он играл, скалился, а левую руку положил на спинку кровати прямо за спиной у Ильи. Близко. Слишком близко. Илья заметил, как изменилось лицо Пети. Тёмные глаза сузились, уголки губ опустились. Он смотрел на руку Коли, на то, как тот почти касается плеча Ильи — и в этом взгляде читалось что-то звериное, собственническое. — Дай-ка сюда, — сказал Петя негромко, подходя к Коле. Тот даже не успел возмутиться — гитара перекочевала в цыганские руки за секунду. — Отдохни, поэт. Илья заметил, как Петины глаза сузились на секунду, глядя на руку парня, все еще лежавшую на его плече. Ревность. Короткая, острая, как лезвие. Коля под этим взглядом хотел что-то возразить, но Петя уже сел на его место — рядом с Ильёй, почти вплотную — и провёл пальцами по струнам. Просто провёл — тихо, ласково, как по воде. И заиграл. Что-то мягкое, тягучее, без слов — только перебор, только мягкие аккорды, которые ложились на комнату, как покрывало. Петя играл так, будто гитара стала продолжением его рук — негромко, почти шёпотом, не перебивая разговоров, а сопровождая их. Люди продолжали болтать, спорить, смеяться — но музыка стала фоном, тёплым и уютным, от которого никто не хотел уходить. Илья разглядывал пальцы Пети — длинные, смуглые, с въевшейся в кожу золотой пылью. На цепочку, которая мерно поблёскивала на запястье при каждом движении. На серёжку, которая ловила свет лампы. На то, как Петя играет просто потому, что умеет делать людям хорошо и не пытается никому угодить. И вдруг Илья понял, что не дышит. Он попытался вздохнуть — и не смог, грудь не пускала, всё внутри сжалось, перевернулось и упало куда-то вниз, в живот, в колени, в самые пятки. Он смотрел на Петю, на его спокойное лицо, на то, как он чуть склонил голову, слушая собственные аккорды — и в голове у Ильи не осталось ни единой мысли. — Нравится? — Петя поднял глаза. Посмотрел на Илью — и улыбнулся уголком губ тепло. Будто знал. Будто ждал этого момента, не переставая перебирать как по маслу. Илья кивнул. Он не мог говорить. Язык прилип к нёбу, а сердце колотилось где-то в горле, отбивая ритм цыганской гитары. Петя играл ещё минут десять, а потом — когда вино кончилось, когда кто-то уснул на полу, когда Коля окончательно окосел и начал клевать носом на Ильиной подушке — он отложил гитару и тихо сказал: — Пойдём. — Куда? — спросил Илья, хотя уже знал, что согласится. — Ко мне. Здесь душно. И… — Петя кивнул на Колю, который мирно сопел, раскинувшись на кровати Ильи. — Ты собираешься спать рядом с ними? Малинин посмотрел на свою комнату — на пьяных гостей, на разлитое вино, на гитару, прислонённую к стене. Потом перевёл взгляд на Петю, на цепочку в его руке, которая так и манила. — Веди, — сказал Илья, осознавая, что день в интелегенции Пётр отработал даже лучше, чем Илья в шолохе табора. Они вышли на лестницу, потом во двор, потом к машине, куда более скромной чёрной «Волге», которая ждала их за углом. Петя открыл дверь, Илья сел на пассажирское сиденье. Двигатель завёлся с пол-оборота. Гуменник отъехал от общаги, свернул в переулок, остановился под фонарём, размышляя о дне. Вот так вот Гуменник оставил прекрасный рыбный субботний вечер, чтобы прошмыгнуть за Малининым. Петя не заводил разговор о чувствах, всё и так ясно… Илья не от их мира, особенный и в то же время такой близкий. Гуменник, переживая волну чувств к этому голубому взгляду и дыханию, не выдержал, просто обнял Илью — крепко, настойчиво, прижимая к себе так, будто боялся, что тот исчезнет. Одной рукой обхватил за плечи, другой — за затылок, уткнулся носом в светлые волосы и замер. — Ты… — прошептал Петя в макушку. — Ты даже не представляешь, какой ты. Илья не двигался, только чувствовал тепло чужого тела, стук живого горячего сердца, запах табака такой настоящий, такой живой… Но от мысли его пробудила цепочка на Петиной руке, что холодно касалась его шеи. Петя не отпускал Илью — держал в своих руках, покачивал, как ребёнка, уткнувшегося носом в отцовскую грудь. Илья не сопротивлялся. Ему в этом кольце рук ведь так странно, неправильно, но хорошо. — Слушай, — голос Пети прозвучал глухо, где-то над макушкой, чтобы прикосновение продлить, чтобы не просто жать Илью к себе. — Ты сессию закрыл? Илья усмехнулся в свитер. Тёплый, шерстяной такой домашний, он бы зарылся в его шею и остался там между кожей и нитями. — А ты как думаешь? Конечно, закрыл. На отлично. Теперь до сентября — ни пары, ни зачёта, я свободная птица. — И куда теперь? — Петя провёл рукой по его спине — медленно, успокаивающе. — К родителям поедешь? Илья замер. На секунду внутри всё сжалось как-то неприятно, зудяще, тоскливо, как перед долгой разлукой. Он поднял голову, посмотрел Пете в глаза. Тёмные, внимательные, ожидающие ответа, будто расставания. — Некуда мне ехать, — сказал Илья тихо, без возможной жалости к себе. — Мама уехала очень далеко, письма пишет раз в полгода. А отец… — Он помолчал, сглотнул. — Отец пропал в прошлом году. До сих пор ни слуху ни духу. Петя грустно покачал головой и просто притянул Илью обратно — ещё крепче, ещё ближе — и начал покачивать, обнимать так нежно и так крепко, что Илья даже на время потерялся в пространстве. Вокург только грудь и руки такие ценные. — Ну и ладно, — прошептал Петя куда-то в волосы. — Некуда — значит, теперь ко мне. Илья прижался щекой к его груди. Сквозь шерсть свитера билось сердце — ровно, спокойно, надёжно. Он закрыл глаза и вдруг почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Одна бриллиантовая блестящая в свете фонаря, потом другая, и Илья дал волю чувству, просто утекая в старое забытое воспоминание, потихоньку, без всхлипов, без судорожных вздохов. Слёзы текли сами, смывая что-то ненужное, давно залежавшееся внутри. — Ты плачешь, — Гуменник грустно пальцами осторожно вытер мокрую дорожку с его покрасневшей щеки. — Немного, — прошептал Илья. — Мама далеко. Иногда скучаю. Но вообще — я уже привык. — Он улыбнулся — кривовато, виновато, так, будто извинялся за свою слабость. На самом деле слёз было ровно столько, сколько нужно. Чуть-чуть, капелька, чтобы сбросить напряжение. Илья умел плакать красиво — не размазывая сопли, не заливаясь, а так, чтобы человек напротив почувствовал укол в сердце. Маленькая актёрская игра, которой он научился ещё в детстве, когда мама уезжала и обещала вернуться через две недели, а возвращалась через два месяца. Но сейчас, сейчас в талантливой актёрской игре родилась маленькая, размером с булавочную головку, правда: мама и правда далеко. И папы нет. И ехать ему, в общем-то, некуда, только по вечерам в ресторане играть одни и те же песни да спускать деньги на крошечные дорогие радости. Петя вздохнул — глубоко, горько, как будто эти слёзы прожгли дыру в его собственной груди, как будто в его шумной огромной семье хоть кто-то когда-то испытывал подобное одиночество. У них всё ясно: семья есть, опора, и никто никого никогда не бросит. — Не плачь, — попросил он грустно так тоскливо. — Со мной ты не один. — Илья поднял глаза. Сквозь влажную пелену ресниц цыган казался размытым, почти призрачным — только серьга блестела и цепочка на запястье переливалась холодным светом. — Разве мне есть место с тобой? — спросил Илья тихо, понимая, что вопрос глупый, места ему даже по обещанию нигде не будет. — Я решил — значит, есть, — ответил Петя и вдруг усмехнулся, возвращая себе прежнюю наглость. — А будешь сопротивляться — я могу тебя и украсть. Смотри, почти украл. Илья не выдержал этой тёплой улыбки, не выдержал слов пусть лукавых, но приятных его потерянной душе. Про себя перекрестился и сам потянулся — вперёд, вверх, ловя губы Пети в полумраке машины, прикасаясь мокро, солёно от слёз, неуклюже — но так жадно, так по-настоящему, что Петя ахнул в его рот и прижал к себе ещё сильнее, ломая все расстояния. Илья целовал его и думал: «Он не должен заметить, что я не так уж и раздавлен. Что я сильнее, чем кажусь, пролью капельку слёз, а он уже и голову потерял». Но мысли путались, потому что губы Пети ошалевшие оказались слишком горячими, а руки — слишком надёжными. Петя отстранился первым. Дышал тяжело, смотрел затуманенно. — Хватит, — сказал охрипшим голосом, разглядывая опухшие покрасневшие губы Ильи. — Ещё немного — и я за себя не ручаюсь. Останешься у меня? — А братья? — спросил Илья, так будто боялся, хотя, честно, ему всё так же всё равно. — Братья не спят до утра. Но они меня слушают, — Петя завёл двигатель, вырулил со двора. — И никто слова не скажет. У меня второй этаж на флигеле при доме. Там никого, кроме нас… — это «нас» прозвучало так, будто Малинин уже дал согласие, будто он уже решил по их законам жить… С ним жить. Но, честно, кто его спросит, поцеловал ведь первый именно Илья. Малинин откинулся на сиденье и закрыл глаза. Машина мягко покачивала, урчала, увозила его в чужую, непонятную, но такую манящую жизнь. Он чувствовал на губах привкус Петиных губ и собственных слёз. Глаз то и дело цеплялся за цепочку, что он всё равно вернёт. Главное — сообразить, как, пока этот человек за рулём всегда так пристально смотрит на него, Илью, и улыбается чему-то своему, уволочь её не так просто. — Петь, — позвал Илья, не открывая глаз. — М? — Ты правда думаешь, что можешь просто привести меня в свой дом? — задал очевидно волнующее Малинин. Петя промолчал. Но через секунду его рука легла на колено Ильи — тёплая, тяжёлая — и сжала чуть сильнее, чем нужно. Намек ясен, Гуменник точно со своими чувствами определился, только вот Илья потерялся в них. — А цепочку, — сказал он уже на полусне, когда фары выхватили ворота с коваными вензелями. — Цепочку потом отдашь? — Посмотрим, — усмехнулся Петя, сворачивая во двор. — Может, ты сам захочешь, чтобы она осталась у меня. Сначала он не понял, где находится. Потолок — не его, общажный, с жёлтыми разводами от протечек, высокое побелено дерево, тёмные балки, и пахло так сладковато деревом, старыми книгами на полке у. Он повернул голову. Подушка рядом была пуста. Смята, но уже холодная. Простыня — тоже холодная. Илья сел рывком, сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, в пятки. Страх — глупый, животный — на миг обжёг горло. «Он ушёл. Бросил. Всё было игрой». Он даже не заметил, как выдохнул с облегчением, когда на тумбочке увидел стакан с водой и записку. Клочок бумаги, вырванный из тетради, крупные размашистые буквы: «Завтрак в восемь на первом этаже, спроси у тёти. Я в главном доме. Не теряйся. П.» Илья выдохнул, прижал бумажку к груди. Потом вдруг рассмеялся — тихо, нервно, но уже без паники. По крайней мере, он не останется голодным. А комната — комната подходящая, чтобы провести тут несколько приятных летних недель. Ведь так? — Дурак, — сказал он сам себе. — Какой же дурак ты, Петька. — Упал обратно на подушку, вдохнул запах комнаты Пети. И память услужливо подсунула вчерашнее: как Петя вёл его в спальню, как у двери задержался, как посмотрел в глаза — долго, тяжело, с каким-то вопросом томительным, взрослым, наверное, даже честным, который не решился задать вслух. — Отдыхай, — сказал тогда Петя, томительно расстроенный чем-то. — Ты устал и пьян. — А потом наклонился и поцеловал нежно на прощание. Его губы влажные, припухшие, ещё помнящие их поцелуй в машине. Поцеловал — и отстранился, будто испугался собственной смелости. — Спокойной ночи. И ушёл. Захлопнул дверь. Оставил Илью одного — сбитого с толку, непонимающего, зачем этот цыган, который мог бы всё взять прямо сейчас, вдруг проявляет такую странную порядочность. Неужели и правда воспитан не так, как все, кого Илья знал до этого. «Ничего не было, — вспомнил Илья, пряча улыбку в подушку. — Совсем ничего. Только поцеловались пару раз и как дети пообнимались». Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Тёплый свет сочился сквозь тонкие занавески, чертил полосы на полу. Флигель оказался уютным — небогато, но со вкусом: большая кровать, чистые шторы, уютные изображения в рамках на стенах. И тёплый ковёр на полу. Красный, яркий, как и одеяло, под которым проснулся Малинин. Никто не орёт в коридоре, не ломится в дверь, не просит взаймы до стипендии. Благодатная тишина, за которую Илья в бесконечной суете дней благодарен. «Хорошо тут, почти как дома». И тут же другая мысль — холодная, расчётливая, та, ради которой он, собственно, сюда и пришёл. Напоминая себе цель. «Главный дом. Мне нужно попасть в главный дом. Увидеть своими глазами, где они хранят своё ценное, что можно взять?» Он сел, провёл ладонями по лицу, сгоняя остатки сна. В зеркале на комоде отразился уже далеко не студент, с припухшими после сна губами и странным блеском в глазах. Наконец-то попав в логово хорошей жизни, в Илье проснулся тот, кто мог свести с ума. Илья усмехнулся своему отражению — красивому, молодому, здоровому и беспринципному. В главный дом он попал не сразу. Сначала заглянул на завтрак — его накормила молчаливая тётка в платке, поставив перед ним тарелку с горячими лепёшками, мёд в плошке и чай в большом стакане. Первый этаж флигеля представлял из себя огромную кухню, на которой женщины всех возрастов чистили овощи, мариновали мясо и бесконечно сетовали на мужчин. Братья, курившие на крыльце, косились на Илью волками, но не заговаривали первыми — чувствовали, что Илья тут не случайно. Илья ел медленно, ощущая на себе чужие взгляды. Отряхнул крошки и пошёл искать старую спальню под крышей флигеля, где ночевал Петя. Но нашёл только пустую комнату — аккуратно прибранную, почти пустую мансардочку с гитарой в углу и стопкой книг на подоконнике. Английские романы. Чехова. Интересно, кому принадлежала такая уважаемая коллекция? Неужели в лихой цыганской жизни нашлось место даже Шекспиру. Илья вышел на улицу, разглядывая широкую придомовую территорию: две красивые блестящие машины и знакомый «Мерседес»… только теперь чёрного цвета. Что сказать, спрятали его надёжно. Илья даже загляделся на скорую работу автомастеров, превративших удивительный транспорт как будто бы в неприметную машинку. — Ты чего шастаешь? — окликнул его один из братьев, самый опасный, тот, что не чурался и нож приставить к шее куда более слабого человека. — Жди, пока позовут. — Илье ясно указали место на флигеле: не выходить, не шататься, не отблескивать. — Где Петя? — спокойно спросил Илья, пряча руки в карманы. — У старших. Вернётся — сам найдёт. Илья чуть прищурился, но спорить не стал, отвернулся к двери в маленький домик. Из флигеля открывался вид на главный дом — двухэтажный, с колоннами, с лепниной позолоченной под крышей. Не дворец, но крепкая купеческая постройка, каких много вблизи Ленинграда. Только ухоженная лучше: дорожки посыпаны песком, палисадник подстрижен, в углу двора — чугунная скамейка под старой липой. Специально всё сделанно так, чтобы приезжие завидовали. И Илья завидовал сильно, сильно. Невозможно, чтобы одним доставалось всё. А другим ничего. «Туда заглянуть хотя бы глазком. Мне нужно туда». И он придумал, как, но побоялся даже проговориться. Скорее понадеялся, что всё само уляжется. Когда Петя наконец появился — усталый, немного даже серый, с распущенными волосами, — Илья встретил его на пороге флигеля. Улыбнулся самой светлой улыбкой, на которую в свои испорченные двадцать один был способен. Потёрся щекой о плечо — нежно, по-домашнему, так, как трутся коты, когда хотят получить своё. — Ты не пришёл завтракать, — сказал Илья, заглядывая в глаза снизу вверх. И добавил тише: — Я скучал. — И Петя замер, не веря в происходящее. В его глазах мелькнуло что-то тёплое — и уязвимое. Илья почувствовал, как под его пальцами напряглось плечо, и понял: ключ повернулся, замочек щёлкнул. Даже в трезвости, даже без спора и показухи, гуменник так сильно тянулся к Илье, что с этим можно творить очень многие вещи. Главное самому вовремя дурачком прикинуться. — Дела, — ответил Петя, обнимая его в ответ — коротко, но крепко. — Барон уехал, я за главного. В доме порядка никогда не было, а в городе уж тем более. — Чуть поругивался Петя, проходя подальше в тень от возможных взглядов. Илью приволок по собственной прихоти, но кто этому будет рад. — А у вас есть пианино? — вдруг спросил Илья, отстраняясь с максимально невинным взглядом. — Я соскучился по инструменту. Там, в вашем большом доме, наверняка стоит что-то приличное. Можно я… сыграю? Немного. Для тебя отдохнешь… Я просто на гитаре не умею. Петя посмотрел на него — долго, изучающе. Но Илья уже знал, что этот взгляд ничего не значит. Что Петя уже на крючке, что он не сможет отказать. Не сейчас, когда Илья смотрит на него такими глазами, когда трогает за руку, когда дышит так близко. — Есть, — сказал Петя, сдаваясь. — Пошли. Только недолго. И не высовывайся лишний раз. Братья нервные с самого утра. Илья улыбнулся и пошёл за ним — через двор, мимо курящих цыган, мимо скамейки под липой и красивой машины, к парадному крыльцу. Взгляды недобрые, конечно же, чувствовал, но шёл, не оборачиваясь. Внутри главного дома оказалось просторно и прохладно. Высокие потолки, лепнина, мраморные подоконники. Илья вертел головой, но не слишком откровенно — так, будто любовался, а не высматривал. Первый этаж: гостиная, столовая, кухня. В гостиной — рояль. Чёрный, блестящий, «Беккер». Илья чуть не присвистнул: такие инструменты даже в консерватории не у всех. Но он заставил себя не спешить. Сел за рояль, провёл пальцами по клавишам. Заиграл тихо, почти беззвучно — просто чтобы пальцы вспомнили дорогу. В это время в соседней комнате, за притворённой дверью, заговорили. Голоса — Петя и его братья. — Ты зачем его сюда привёл? — шипел старший, со шрамом. — Барон не велел чужаков в дом пускать. — Барона нет, — спокойно ответил Пётр, осознавая, какой позор навлечёт, если заиграется, если поддастся, если всё станет слишком явным. — Я за главного. И я решаю. — Он русский… Петь! Ты понимаешь, что о нас скажут? Что ты с мужиком связался, да ещё и с грязным. Кто он таков, чей будет? Ресторанная шалава? Так низко мы не опускаемся? — с отвращением бросил брат, отходя на расстояние. — Заткнись, — голос Пети стал тише, но жёстче. — Его зовут Илья, и он останется столько, сколько я скажу. И никто, слышишь, никто не посмеет ему слова сказать. Пока барон не вернулся, здесь мои порядки. Вопросы? Тишина, ощетинившийся взгляд, потом куда-то вполголоса: «Нет, Петя». — Вот и хорошо. Идите делом займитесь, не мешайте. Илья перестал играть. Сидел, глядя в клавиши, и улыбался. Сыто и самодовольно. Значит, Петя и правда вцепился в него мёртвой хваткой, готов переступить через многое, только чтобы его даже оскорбить никто не смел. Значит, можно будет заходить дальше. Искать то, что плохо лежит… Расспрашивать про семейные реликвии. А пока — музицировать в свое удовольствие. Когда Петя вошёл в гостиную, Илья повернулся к нему и заиграл что-то красивое — из Чайковского, медленное, щемящее. Смотрел в глаза и улыбался. — Ты — моё спасение, — сказал Илья негромко, имея в виду совсем не то, что говорил. Но Петя услышал то, что хотел услышать. Пусть гуменник верит в свое особенное влияние на такого простого, как три копейки, студента. Пётр присел рядом на край рояля, положив руку на плечо Ильи, признавая, что в Илье есть особенная сила, что заставила его в этом шуме найти какую-то гармонию. Только вот Малинину не до гармонии, он тем временем осматривался. Мрамор. Хрусталь. Ковры. В углу — настоящая икона, но старая, тёмная, без намёка на бриллианты. Собака — послушная овчарка — спала на ковре, и зубы у неё были самые обычные, жёлтые, ни одного золотого. «Врали всё, — подумал Илья, продолжая играть машинально, не глядя на клавиши. — Ни золотых зубов, ни бриллиантовых окладов. Обычные богатые безвкусные люди. Золото — разве что на шеях крестами оттягивает». Но это не значило, что брать нечего. Илья знал: сокровища всегда спрятаны там, где их не ищут. В спальнях. Под половицами. В тайниках за богатыми портретами. Гуменник вот даже глаза прикрыл от удовольствия нахождения в этих комнатах. Значит, точно что-то да было, что позволяло ему иметь всё, не отдавая за это ничего. Малинин доиграл Чайковского, поднял глаза на Петю и прошептал: — Спасибо. Ты не такой, как другие, ты добрый. — И эти слова ничего не стоили, но Петя растаял. Совсем. Окончательно.