На мели

      Ленинград, декабрь 1988 года. В городе пусто по магазинам, зато полно слухов. Илья Малинин слушал их в очереди за гречкой, в курилке консерватории, в разговорах с фарцовщиками на Малой Садовой.       Самые стойкие слухи вращались вокруг старого цыганского барона Гуменника — человека, который якобы держал пол-Лиговки и половину табуна на ипподроме. Илье, конечно же, плевать на их барона. Когда остаёшься почти сиротой, слушать о больших семьях — скорее разочарование. Ему нужна кожаная куртка и, может быть, настоящая любовь — не обязательно в таком порядке. Чёрная кожа, молния наискосок, подкладка из красного шёлка. Стоила она как его стипендия за четыре месяца и продавалась только за чеки — которые у Ильи, естественно, отсутствовали.       — Такие вещи просто так не продают, — сказал ему знакомый барыга Миша Скворец, когда Илья в который раз подошёл к прилавку. — Есть одно место на Лиговском. Но туда просто так не пускают, и цыгане там играют. А с цыганами, Илюша, лучше не связываться.       — Меня туда даже не пустят, Миш…       — Тебя-то пустят, — Миша знает, что таких игроков, как Илья, точно пустят. — Какая-нибудь цыганка Мари тебя к грудям своим прижмёт и не отпустит, — Миша смеётся над ним, но Илья никогда не был с ними просто в ряд. Илья уже давно другой. — Самое главное, что красивый.       Насмешил Миша, ну насмешил.       Илья не хотел связываться. Он хотел куртку, а ещё, возможно, повидать то, о чём только слышал. Миша благородно, но как-то шутовски дал адрес и пароль: «Ремонт обуви, спросить усатого».       Наверное, простое юное желание получить вещь скрутило его сильнее, и, переборов небольшой страх, Илья нашёл нужную дверь. В полумраке позднего вечера сердце заколотилось где-то в горле, но он толкнул дверь, назвал пароль, и его провели через лабиринт коридоров в небольшую комнату без окон. Зелёное сукно, лампы под абажурами, в углу — самовар. Всё как у всех, только почему-то богаче, странно притягательно и пахнет как-то отлично от всех злачных мест, где ему доводилось бывать.       За столом сидели пятеро. Двое быстро ушли, как только Илья появился, — скользнули мимо, даже не взглянув. Остались трое: грузный мужчина с золотым зубом, худой парень в спортивном костюме «Адидас» и он — молодой цыган с тёмными глазами, вытянутый, свободный и почему-то, к разочарованию Ильи, красивый.       Пётр Гуменник. Илья знал эту фамилию — вся Лиговка шепталась, что Гуменники держат подпольные автосервисы, ипподром и половину фарцовщиков. Но парень перед ним был молод, может, на пару лет старше самого Ильи, опасно красивый, как паршивый актёришка, в которого Илья был безмолвно влюблён весь первый курс. И именно поэтому красота цыгана не сулила ничего хорошего.       — О, новенький, — протянул цыган, не поднимая головы, рассматривал свой веер карт в своих руках. — Садись, русский. Надолго не задержишься.       Илья сел. Худой в «Адидасе» сразу подвинулся, а мужчина с золотым зубом усмехнулся глупости Ильи, встал и вышел, оставив их вдвоём. Илья заметил, как цыган взглянул ему вслед — коротко, властно, будто Илья — шутка какая, временно забредшая на их почти культурное мероприятие.       Так, глупые цыгане. Илья с такими дел не водил и с мнением их не считался.       — Играешь? — спросил Петя, наконец поднимая глаза.       — Немного.       — На что?       — На интерес, — ответил Илья и тут же пожалел: в любой нормальной компании это означало «на желание», а у цыган наверняка желания бывают специфическими.       — На интерес, значит. А ты знаешь, что у нас «интерес» — это когда проигравший отдаёт то, что пожелает выигравший?       Илья сглотнул. Не знал. Но отступать было поздно.       — Я поставлю вот это, — Илья потянулся к шее и снял тонкую цепочку с рядом хрупких камешков и подвеской — маленьким кинжалом из белого золота, инкрустированным крошечным сапфиром. Это сокровище — единственное, что осталось от матери, уехавшей в Израиль. Он никогда не снимал её. — Это не для продажи. Но если выиграю я, то хочу куртку кожанную, как у тебя, — Илья улыбнулся своим мыслям и протянул Пете своё богатство.       — Хорошая работа. Семьдесят третья проба? Нет, семьдесят пятая, — Петя взял нить, повертел в пальцах. Осмотрел внимательно на свету сапфир, кивнул. — Такие в Новосибирске делали, да? — он взглянул на Илью поверх цепочки. — Ты сам оттуда? Сибиряк?       — Угадал.       — Я многое угадываю, — Петя вернул цепочку. — Но в залог она пойдёт. Сдачу не даём.       Они начали играть. Сначала Илья вёл себя осторожно — блефовал только по делу, следил за руками цыгана, за его дыханием. Петя играл небрежно, даже скучающе, но почему-то всё время выигрывал.       — Ты на историческом учишься? — спросил Петя, сбрасывая карты и забирая банк.       — Откуда ты…       — По рукам видно. У гуманитариев пальцы мягче, и нервный тик после каждой проигранной ставки. Я наблюдательный, — Петя кивнул на самовар. — Налей чаю, вон там сахар в розетке, — и Илья налил руками дрожащими. Он проигрывал уже четвёртую партию подряд, и сокровище почти уплыло в карман цыгана. Но где-то на пятой, когда Петя расслабился и начал вертеть карту в пальцах, как фокусник, Илья поймал ритм.       Он выиграл. Потом ещё раз. Потом трижды подряд. Илья не дурак, знал, куда шёл.       — Ого, — Петя прищурился. В его глазах впервые появилось что-то кроме скуки. — Ты не просто так пришёл, русский. Ты играешь, как… кто тебя научил?       — Дед в Новосибирске, — соврал Илья. Свои тайны открывать он не собирается, особенно тем, кто сильнее его.       — Дед, значит, — Петя усмехнулся и отодвинул стул. За окном уже светало. — Слушай, студент. Мне пора, но я хочу с тобой ещё сыграть. Только не на куртку, уж мало ты просишь… На что-то большее.       — А мне больше ничего не нужно.       — Нужно, всем что-то нужно, — сказал Петя как-то слишком ласково, липко и опасно. — И с тобой интересно, ты умеешь проигрывать, — он вдруг наклонился через стол, взял Илью за подбородок — грубо, но почти нежно — и заглянул в глаза голубые, почти прозрачные. — Приходи завтра, отыграешься… — Илья хотел отказаться, вспылить, что этот человек посмел отобрать его самую большую ценность, но вместо этого кивнул. Петя встал, надел кожаную куртку, о которой Малинин мог только мечтать, и вышел, даже не обернувшись. Только тогда Илья заметил, что цепочки на столе рядом с колодой больше нет.       — Чёрт, — прошептал Илья, трогая пустой столик. Он думал выхватить её раньше. — Как?       Но в груди вместо злости вдруг вспыхнул азарт, любопытство и наверняка даже — предвкушение.       Он знал, что завтра вернётся, и всё верно, на следующий вечер Илья пришёл раньше. В комнате, заваленной новыми вещами с рынка, уже сидели трое незнакомцев, но, как только появился Петя, все разошлись — один за другим, будто по команде. К полуночи они остались вдвоём.       — Твоя цепочка, — Петя выложил её на стол между ними. — Будет ждать победителя. Играем до трёх побед. Ставка — правда.       — Какая правда? — Илья удивился. Ему ничего, кроме, казалось бы, цепочки да куртки при большом желании, от Пети-то и не нужно. А ему… ему надо.       — За каждый проигрыш ты отвечаешь на один вопрос. Честно. Я тоже отвечу, а в конце — забираешь цепочку, если выиграешь. Или остаёшься без неё… и без желаний своих.       Илья согласился. Они играли до утра. Пили чай с баранками, которые принёс молчаливый старик в фартуке. Курили «Приму» — Петя, оказывается, не гнушался дешёвыми сигаретами. И разговаривали.       — Ты где подрабатываешь? — спросил Петя после первого проигрыша Ильи.       — На почте. Сортировщик.       — Врёшь, — Петя улыбнулся, сдавая карты. — У сортировщика не было бы таких чистых ногтей. Ты на рояле играешь, я слышал. По ночам в ресторане.       Илья покраснел. Откуда он знает?       — Ты за мной следишь, цыган? — Илья прищурился, но взгляд устремил на подвеску с кинжалом. Всё оборачивалось странно, любопытно.       — За тобой, — просто ответил Петя. — С того момента, как ты вошёл. В моём доме не появляются случайные люди. Я знаю, где ты учишься, в какой общаге живёшь и с кем дружбы водишь.       — Зачем тебе это? Я — никто. У меня нет денег, нет связей, ты просто тратишь время, проигрывая мне, — Илья выиграл следующую партию и имел полное право просить, что захочет.       — Рискованный ты, Илья Малинин, но рука у тебя лёгкая, — Петя задумался, вертя в пальцах короля пик. — Не боишься, второй раз пришёл, а мне тоже бывает скучно.       — А подвеска?       — Просто предлог, — Петя кивнул на украшение, лежавшее между ними. — Ты же понимаешь. Мне не нужны твои побрякушки. Мне нужен… — он замолчал и сбросил карты. — Сдавай.       Они играли до утра. Илья проиграл три партии подряд — то ли из-за усталости, то ли потому что взгляд Пети мешал сосредоточиться. Тот смотрел на него, пытался разгадать русского простого кудрявого такого глупого, но только с виду.       — Твой последний вопрос, — сказал Петя, когда счёт стал 3:1 далеко не в пользу Ильи. — Где ты научился так играть? Не дед, не ресторанные твои друзья. Я чувствую, был человек не из твоего мира.       — Тот, кто был, уже мёртв, — исподлобья ответил Илья, чувствуя, что все эти разговоры только больше ослабили его перед этим человеком. Но Петя кивнул, не стал спрашивать подробностей, протянул руку сухую с длинными пальцами и вложил цепочку в ладонь Малинина.       — Забирай, Илья. Ты выиграл.       — Я проиграл, Петь.       — У меня свои правила, — усмехнулся Гуменник, наблюдая смесь честных эмоций. И лучше бы Илье уйти, уйти и не возвращаться, иначе извернуться из этого точно не выйдет.       Но Малинин не знал, что уже украл у цыгана что-то ценное. А потому лишь надел цепочку, чувствуя, как холодный металл касается горячей кожи. Сердце колотилось, потому что хотелось вернуться, потому что его не могли просто так прогнать.       Петя встал, взял со спинки стула свою модную чёрную кожаную куртку и небрежно бросил её Илье.       — Держи. Ты хотел такую? Носи пока. А когда надоест — приходи играть ещё.       Илья поймал куртку, ещё тёплую от тела Пети. Пальцы утонули в шёлке подкладки. Он хотел спросить «почему?», но цыган уже ушёл, оставив на столе недопитый чай и сбитую баранку.       Илья вернулся через две недели. Когда нахвалился перед всеми своей обновкой, на пары шагал каждый день, стыдясь того, как ему идёт чёрная кожа. На этот раз повод был дурацкий.       Он увидел у фарцовщика часы «Полет» с зелёным циферблатом — такие же были у его отца, пропавшего в прошлом году. Часы стоили бешеных денег, и Илья уже знал: достать их можно только через Гуменника. А для этого нужно снова сесть за стол с молодым цыганом и вновь почувствовать его запах, его раздевающий взгляд на себе. И ведь было что-то особенное, что-то, от чего Илье захотелось не просто часов.       В подпольном клубе на Лиговском за столом сидел один Петя. Братья его, такие же яркие, но не заслуживающие взгляда Ильи, курили в углу, не вмешиваясь.       — Опять ты, студент, — Петя даже не улыбнулся, только повёл бровью. — Что на этот раз? Джинсы? Пластинки? Или куртка велика оказалась… Вернуть решил?       — Часы «Полет», — выдохнул Илья, плюхаясь на стул. В общаге по закрытию зачётной недели выпил перед приходом — сто грамм для храбрости, как учил дед. Голова слегка кружилась, и в комнате вдруг стало так жарко. Наверное, палёную подсунули черти. — Зелёный циферблат. Ты можешь достать.       — Могу, — кивнул Петя. — Но играть долго не буду. У меня дела. Давай одну партию. В дурака.       — В дурака? — Илья рассмеялся — слишком громко, слишком пьяно. — Я в дурака в пять лет ещё научился.       — Ну и отлично, — Петя скинул на стол колоду. — Козырь — пики. Сдавай.       Они играли быстро, без обычных разговоров. Петя не спрашивал про жизнь, не подкалывал про исторический факультет, только брал карты и бил. Козырь пики ложился ему в руку, как будто сами пики были с ним заодно — чёрные, тяжёлые, цыганские.       И Илья проиграл, конечно же, всухую, обложился картами так, что в руки не помещались.       — Ты пьян, — констатировал Петя, откладывая карты. Играть с Ильёй сейчас до обидного скучно. Он вздыхает раз за разом, и не вернуть хорошей комбинации. — Иди отсюда, пока не опозорился.       — У меня ничего нет… — вздохнул грустно Илья, хватаясь за стол, чтобы не упасть с табурета. — Мы же играли на часы, мне предложить нечего, — и Илье же почему-то хотелось проиграть.       — На часы? — Петя прищурился, вспоминая желание студента. — Хорошо, Илья, сегодня мы играли на поцелуй. Таково моё условие.       Илья замер, глаза шальные округлил, а в голове зашумело, стало почему-то ещё стыднее, но внутри него скопилась такая жадная радость. Цыган не потребовал ничего ценного, а прикоснуться губами и взаправду легко.       — Поцелуй, значит, — он усмехнулся, но в усмешке самодовольно закусывая губу. — Ну, если ты так хочешь…       Петя не двинулся. Сидел, скрестив руки на груди, смотрел с вызовом. А у Малинина уже пошла кругом голова, и Илья наклонился через стол — неуклюже, пьяно, но осторожно. Поймал пальцами смуглый подбородок, на секунду задержался, глядя на влажные губы, потом перевёл взгляд на почти чёрные глаза с каким-то волнительным зелёным отливом.       И поцеловал с громким звуком в самый лоб. Туда, где цыганская кровь бьёт особенно горячо. Губы Ильи мягкие, сухие и тёплые. Поцелуй длился всего миг. Но этого мига хватило, чтобы Петя перестал дышать, поцеловал-таки. Музыкантам из ресторанов стыда не знать, и потому Илья обрёл в глазах Гуменника ещё больший интерес. Лоб обожгло, как от раскалённого металла. Петя почувствовал, как громкий поцелуй прошёл сквозь кожу, сквозь кости, ударил прямо в сердце.       — Хватит, — прошептал он, отстраняясь, только чуть прихватывая горячую тонкую шею Ильи, продлить прикосновение, удержать чуть дольше, даже отстраняя. — Хватит, идиот.       Илья откинулся на спинку стула, пьяно улыбаясь. Он ничего не заметил — ни того, как дрогнули пальцы Пети, ни того, как побелели костяшки на сжатых кулаках.       — Я свободен? — Илья попытался подняться и не смог. Стопка палёной водки и тепло сделали своё дело: ноги оказались ватными, веки тяжёлыми.       — Отвезите студента домой, — бросил Петя, даже не обернувшись. — И не бросайте у подъезда, доведите до двери.       Братья нехотя, но послушно подхватили несопротивляющегося Илью под руки, а тот только развязавшимся языком бормотал что-то про часы и про маму. У выхода Петя на секунду задержался, провёл пальцами по своему прикрытому волосами лбу, по ощущениям там всё ещё горели розовые губы.       И ведь украл цепочку в тот момент, когда Илья тянулся через стол. Обычно он не воровал у тех, кто ему нравился, но в ту секунду он вдруг понял: ему нужно что-то от этого парня оставить себе. Что-то, кроме обожжённого лба, особенно ради того, чтобы увидеть его снова.       Илья проснулся утром в своей комнате в общаге, и, кажется, будто в насмешку кто-то повесил ему на запястье новые зелёные часы. Только вот шея оказалась пуста.       — Господи, — прошептал он, трогая то место, где украшение цепляло кожу. — Опять.       Вляпался. Только вот кто в кого?