На мели

      Тёмные глаза так и не вышли из блондинистой головы, и спустя две долгих недели он вернулся к почти знакомому подвалу на Лиговском. Только никто там больше не играл. Конечно же, цепочку хотелось вернуть в первую очередь… Только вот губы его шальные, что перецеловали половину факультета, горели только от одного воспоминания. Дверь приятного места заперта на два амбарных замка, а сверху, прямо на табличку «Ремонт обуви», кто-то приклеил объявление.       «Сдаётся помещение»       — Закрыли их, — сказал Миша Скворец, когда Илья нашёл его на Малой Садовой. Тот сидел на корточках у стены, раскладывая перед собой джинсы и пластинки. — Всю эту каталажку прикрыли на прошлой неделе. Но ты не переживай, Илюш, Гуменники не пропадут. У них есть свои места.       — Какие места? — удивился Илья, чуть волнуясь… Откуда-то Миша знал больше других.       — Бар на Петроградской, — Михаил понизил голос. — «Нева». Там по вечерам гуменниковские отдыхают. Только просто так туда не суйся, туда тебя даже за красивые глазки не пустят. Уж прости, ты птица другого полёта… Интеллигенция.       Но даже под запретом Миша оказался говорливым, когда речь зашла о цыганах. Он рассказывал, пересыпая истории наверняка какими-то домыслами. Которые Илья почему-то всё равно с интересом слушал.       — Слышал, у этих Гуменников собака с золотыми зубами по дому ходит. Прямо настоящие коронки, как у старого барона на нижней челюсти. Всё потому, что цыганская собака не может простыми зубами грызть — недостойно. А видел, какие у них золотые цепи на шеях? Всё это оберег, Илья. По их поверьям, золото притягивает удачу и деньги, как магнит железо.       Имей золото — и оно само к тебе прилипнет. Вот они и носят, и детей своих золотом с пелёнок обвешивают, чтобы те счастливыми выросли. Илья слушал, и где-то глубоко внутри теплилась надежда, что Миша врёт.       — А ещё, — продолжал фарцовщик, жуя уголок самокрутки, — я слышал, у них в доме икона стоит. Не простая, с бриллиантовым окладом. Говорят, это ещё отец барона с какого-то разорённого монастыря прихватил, когда от красных бежал. Теперь она у них как святыня — и Богу молиться, и соседям нос утереть. У каждого уважающего себя цыгана золото — это не роскошь, а обязанность. Чтобы не нищенская кровь по жилам текла, а золотая, хотя кто они… так перекупы, только мы все под ними ходим.       Илья почти поверил. Почти — потому что в голове не укладывалось: золотые зубы у пса, бриллиантовые иконы, люди, которые накапливают богатства в их странное время. И всё же он хотел увидеть всё это своими глазами — и того, кто носил на оливковой шее столько золота, что оно, должно быть, весит больше, чем весь Илья.       В «Неву» он пока не рискнул. Нужно было подготовиться — и прежде всего иметь на себе что-то кроме чужой куртки и старой водолазки. Илья отправился в ресторан «Метрополь» — огромный, с колоннами и хрустальными люстрами, где в вестибюле швейцар в фуражке смотрел сквозь него, пока Илья не показал справку из музыкального училища — табель о трёх курсах, с печатью и подписью заведующего с отличием. Мама Илье спуску не давала, воспитала то, что могло бы при желании его прокормить и прославить.       Только рука у Малинина оказалась лёгкой не только на игру на изысканном инструменте. — Пианист нужен? — сказал он главной плотной женщине в бордовом платье, которая измеряла его взглядом со скептицизмом. Да, без розовой рубашки и старых джинсах Малинин не внушал какого-то серьезного уважения. — Вечерний джаз. Я умею импровизировать. — Посуду не украдёшь? — спросила она еще больше прищуриваясь на то, как Илья оглядывал все вокруг. Не привык еще. — Украду, — серьёзно ответил Илья. И тетка, кажется, перепугалась. — Было бы что у вас воровать… — закатывает глаза Малинин, проходя к инструменту. Он получил работу. Оказалось всё просто: оклад — девяносто рублей в месяц, как у инженера на заводе, плюс чаевые, которые гости бросали прямо на рояль — по десятке за «Поспели вишни», по двадцатке за «Семь сорок». За одну неделю он заработал больше, чем за полгода стипендии. Пальцы бегали по клавишам, выстукивая лучшие ресторанные и фокстрот, а перед глазами стояла одна цель: рубашка, такая блядская, что только в ней, даже несмотря на золотые кудри, его пропустят в темный, загадочный иной мир. Он обошёл пять фарцовщиков, прежде чем нашёл то, что искал. На рынке на Апраксином дворе, за прилавком у женщины с красными, как маков цвет, губами, лежала рубашка как будто из старого серебра, с длинным рукавом и тонким отливом, похожим на лунный свет. Ткань переливалась — серая, но не скучная, а с лёгкой искрой, словно в неё вплели нить настоящего металла. Кажется, женская. — Фирменная, — шепнула продавщица. — Из самой Югославии привезли, а качество-то какое качество… Илья купил не торгуясь. Дома, перед маленьким зеркалом в общаге, он надел её под чёрную кожаную куртку Петину. И как же подошла, особенно в плечах. Рубашка сидела по фигуре, будто для танца сплетенная, подчёркивала плечи, но не сковывая движений. Он смотрел на своё отражение и не узнавал человека, который смотрел на него в ответ. Этот человек не боялся ни цыган, ни баронов, ни золотых зубов у собак, этот шарлотан в красивой тряпке готов был идти в бар на Петроградской и смотреть в глаза, и украсть, если в руки не отдадут. Сам стащит, и получится ведь. Илья в новой одежде в себя поверил. Бар на Петроградской назывался «Нева», но внутри не было ничего невского — ни гранита, ни широты. Тесный прокуренный зал, занавески в красные, на стенах — ковры с оленями. Простенько, но Илье нет смысла разглядывать ни стены, ему бы выпить да черешни. А самое главное — поговорить. Илья вошёл как раз когда цыгане начали собираться. Их много — человек пятнадцать, все в тёмном, все с золотом. Кто-то сидел, положив ногу на ногу, кто-то стоял у стойки, разговаривая на гортанном незнакомом языке. Илья заметил, как при его появлении разговоры стихли. Восемь пар чёрных глаз уставились на него, и ни один не улыбнулся. Он искал Петю взглядом. Сердце колотилось где-то в горле. Вот он — в дальнем углу, за отдельным столиком, в окружении двух здоровенных братьев и пожилой женщины в платке. Петя пил чай, и на смуглой правой руке, поверх рукава тёмно-вишнёвой рубашки, туго обмотана тонкая серебряная цепочка с маленьким кинжалом. Материнская. Его память. И ее стоило вернуть, чего бы Илье это не стоило. Малинин сделал шаг, другой, и Петя, заметив яркий отблеск, поднял глаза. Их взгляды встретились, и Илья вдруг почувствовал себя так, будто его раздели — до костей, до самого стыда. От темного с зеленым глаз он смутился. Опустил взгляд, потом снова поднял. Кажется, одеждой он только больше раздел себя перед. — Гуменник, — сказал Илья, подходя к столу. Голос не дрожал — он заставлял себя говорить твёрдо. — Верни подвеску, пожалуйста. Это единственное, что у меня осталось от матери. Петя отставил стакан, посмотрел на цепочку на своей руке, потом на Илью, усмехнулся. — Я её честно выиграл, студент. В дурака. Ты что, уже всё забыл? — Он пошевелил пальцами, и подвеска с кинжалом качнулась. — Ты проиграл всухую. Так что теперь это моё. Илья не может сказать, что желание исполнил… Ведь не мог его глупый поцелуй в лоб стоить целых часов. Разумно даже, что Гуменник почти поменял их на то, что просил Илья. Ведь казалось бы, ему нет дела до вещи, поставленной в карточной игре трижды. — Я отдам тебе часы, — Илья торопливо расстегнул ремешок «Полёта», протянул зелёный циферблат. — И куртку. Твою куртку. Только верни цепочку. — Но, кажется, украшение ему важнее, и Петр заметил тоскливый блеск в глазах. С такой привязанностью можно работать. На часы не взглянул, и куртка ему неинтересна. Илья не сразу, но позже поймёт, что куда интереснее то, что скрывается за всем этим напускным блеском популярной моды. — Ты думаешь, я нищий? Что мне нужно твоё барахло? — Голос его стал тише, но опаснее. — Ты пришёл в мой дом, в мой бар, и предлагаешь мне выкуп? За вещь, которую я выиграл по правилам, которая тебе не нужна? — Ты украл её, пока я был пьян, — прошептал Илья. Если бы Гуменник взял ее, если бы не потребовал поцелуя, он бы, наверное, и не вернулся сюда. И жил бы нормально и не вспоминал бы. — А ты докажи, — Петя развёл руками, и братья за его спиной согласно закивали. — Слова против слов. А у нас всё по слову решается. Садись, не маячь. И не позорься. — Всё потому, что даже сейчас в обиде Илья будто бы блестит, отвлекает от дел, от мыслей порядочных отвлекает. Илья не сел, задрал высоко подбородок и вдруг выпрямился, чувствуя, как внутри закипает злость на себя, на эту проклятую ситуацию. — Вруны, — сказал он негромко, но так, чтобы слышали все. — Сказки про золотые зубы у собак, про бриллиантовые иконы. Ничего у вас нет. Беднота цыганская, только и умеете, что у честных людей последнее отнимать. Тишина стала звенящей. Кто-то из братьев медленно встал. Пожилая женщина перекрестилась и вышла из-за стола, бросила что-то Илье в лицо, но близко не подошла. И Илья вдруг ясно осознал, где он находится. Он — порядочный человек, надежда страны, а они кто? Так, бегающие по стране качевники. — Сядь, — повторил Петя строго, чеканя каждый звук своим каким-то особенным голосом, от которого внутри Ильи что-то надорвалось. — Сам сиди! — Бросил обидно Илья. Петя кивнул одному из братьев — тому, что слева, с рваным шрамом на брови. Тот быстро поднялся, выхватил из-за голенища нож — длинный, с костяной ручкой — и приставил к горлу Ильи золотное лезвие. — Будешь кричать — порежу, — сказал брат спокойно, как о погоде, но Илья не закричал, только смотрел на Петю поверх ножа, и вдруг ему стало смешно. Его тут точно не убьют, припугивают, храбрятся. Не тронут, пока Петр смотрит, пока в глазах его темных на секунду мелькает страх. — Режь, — сказал он, приподнимая бровь, устремляя взгляд на Петра. — Цепочку всё равно получу. — Брат убрал нож. Не потому, что испугался — потому что Петя снова кивнул, но на этот раз отрицательно. — За пианино его, — сказал Гуменник, кивая в угол зала, где у стены сиротливо стоял старенький инструмент. — Сыграешь нам — отпустим живым. А не сыграешь — сами понимаете. Илью подхватили под локти и усадили на табурет. Пальцы дрожали. На полированной крышке фортепиано стояли чьи-то рюмки и пепельница, и Малинин брезгливо переставил всё лишнее в сторону. Кто-то сунул ему в руки ноты — «Цыганочку», растрёпанную, с пометками карандашом. — Играй, — сказал Петя из своего угла. — Весело играй, студент. Мы любим веселье. Илья поднял глаза. Увидел на правой руке Пети свою цепочку — серебро тускло блеснуло в свете ламп. Сердце сжалось. Мама. Кинжал. Память. И начал играть. Сначала грустно — медленный блюз, который он играл в «Метрополе» в час ночи, когда все гости уже устали и пили молча. Ноты ложились на клавиши тяжёлые, как камни. Илья сам не заметил, как из-под пальцев полилась какая-то тягучая, горькая мелодия — про разлуку, про чужбину, про то, как про папу ничего не известно, а мама уехала навсегда. — Не то! — крикнул кто-то из-за стола. — Грустно играешь, студент! Веселей давай! — Веселей, — подтвердил Петя. Да, Илья талантлив не на шутку, кажется, бог одарил его таким пронзительным чувством, что каждая нота грустной мелодии впала ему прямо внутрь души. Разбудила что-то детское, давно забытое. И потому сильно разозлило. Илья стиснул зубы и заиграл «Барыню» — быструю, с переборами, чтобы пальцы летали по клавишам, как испуганные птицы. Потом «Светит месяц», потом «Коробочку». Пот заливал глаза. Он играл, пока не заболели запястья. А цыгане пили чай, стучали ложками по столам и кричали: «Мало! Ещё!» Когда в четвёртый раз Илья сыграл «Цыганочку» уже по их нотам, еле разобрав при тусклом свете закорючки исписанных символов, Петя поднял руку. Все замолчали. — Хватит, — сказал Гуменник. Подошёл к роялю, облокотился на крышку, заглянул Илье в глаза. — Слышь, студент. Ты меня оскорбил. При всех. Сказал, что мы вруны, что беднота, что только отнимать умеем. А мы — честные люди. Никого не унижаем, не убиваем. Только играем и торгуем. — Он погладил цепочку на своей руке. — Цепочку я не отдам. Потому что она моя по праву игры. А ты думаешь, что мы дураки необразованные. Что ты — артист, интеллигенция, а цыгане есть грязь. Я прав? Илья молчал. Потому что правда была где-то рядом — горькая, как этот прокуренный бар, потому что правда так считал, потому что с Мишкой всю неделю стояли и перебирали все грешки старого барона. — Хочешь получить цепочку обратно? — спросил Петя, заметив в глазах Ильи еще больше отвращения, еще больше самолюбования одним своим происхождением, одним своим умением красивые гаммы играть на рояле. Его ведь и в рестораны звали, выбирали только потому, что профиль его особенно прекрасно смотрится в свете вечерних ламп. Гуменник был там, слышал, как Илья спокойно ведет музыку, как зарабатывает честные деньги. Зачем только связался с ними? Ведь при должном умении и старании Малинин получил бы все, о чем мечтал, и без игры. Без карт, из которых всегда, по гроб жизни, играя с цыганями, будет выходить проигравшим. — Хочу. — Вернуть подвеску стало какой-то главной идеей, хотя он уже так наделал из себя столько личин, что среди гордости не осталось честности. — Тогда докажи, что мы не хуже тебя. Побудь с нами как равный. Тогда, может быть, и поговорим. Илья поднял глаза. В чёрных зрачках Пети гремел вызов. И странная нежность, спрятанная глубоко, как кинжал в ножнах. Гуменник выбрал Илью еще тогда и отступать не намерен. — По рукам, — сказал Илья в желании пожать руку. Петя кивнул братьям. Те молча поднялись, собрали со столов стаканы. Женщина в платке перекрестилась уже на Илью. — Пошли, — сказал Гуменник и протянул ладонь — красивую, чуть вытянутую, без цепочки. — Только учти: мы не играем в игрушки. Вдохнуть цыганской жизни — это тебе не дурака колотить. И Илья обескуражил его, взял за руку, будто плевать хотел на всех, будто не стыдился своей гордости. Ладонь у Пети была горячей и сухой, как накалённая галька, и он сжал руку Ильи сильнее, запоминая каждую мелкую вибрацию красивых пальцев. Они вышли из «Невы» в полтретьего ночи. Дождь уже кончился, асфальт блестел, как чёрное зеркало. К тому часу братья растворились во дворах, оставив их вдвоем. — Так вот, студент, настоящий цыган начинает не с песен за роялем. — Петя закурил, сунул руки в карманы брюк и сказал, не глядя на Илью. — С чего же? — спросил Илья, хотя догадывался. Сердце ёкнуло и забилось где-то в солнечном сплетении. — С дела, — Петя выдохнул дым в холодное небо. — Пойдём. Я покажу тебе, а ты решишь. Они двинулись вдоль набережной, потом свернули в переулок, где стояли старые сталинские дома с арками. В глубине двора, под раскидистой липой, блестел красным лаком автомобиль марки «Мерседес» — W126, длинный, как пароход, с тонированными стёклами и дисками, стоившими больше годовой зарплаты инженера. — Красивая, твоя? — спросил Илья. — Пока нет, — усмехнулся Петя. — А через десять минут будет наша. Смотри, студент, и запоминай. Ты хотел доказать, что мы необразованные вруны? Так докажи, что ты не трус. Илья перевёл взгляд с машины на Петю. Тот уже снял пиджак — остался в тёмно-вишнёвой рубашке, закатал рукава. Цепочка с кинжалом туго обматывала правое запястье, сверкая в свете единственного фонаря. — Ты хочешь, чтобы я угнал машину, — сказал Илья глухо, осознавая, что все его предположения об этом шумном народе — истинная правда. — Хватит прикидываться, Малинин, уж ручки-то у тебя не чище моих, — ответил Петя, доставая из внутреннего кармана связку отмычек. — Садись за руль. Мне нужен напарник. Или ты боишься? Илья боялся. До тошноты, до холодного пота на спине. Но он подумал о цепочке, о маме, о том, как Петя смотрел на него в баре — с вызовом, за которым угадывалось нечто большее, чем интерес к игроку в карты. «Если я сейчас струшу, он никогда не вернёт мне моё. И никогда не посмотрит на меня иначе». — Давай сюда отмычки, — сказал Илья, протягивая руку к металлу, наскоро вспоминая то, о чем за время в университете постарался забыть. — И отойди. Ты мне мешаешь. Петя удивился. На секунду — только на секунду — его темные глаза расширились. Потом он усмехнулся, отступил на шаг, встал, прислонившись к фонарному столбу. В действии Ильи угадывалось далеко не музыкальное воспитание в консерватории. Малинин закатывает глаза, цокает языком, когда его что-то раздражает, с ним говорит. Пусть в нем есть какое-то пренебрежение, оно не управляет им, Илья самостоятелен в своих решениях. И сейчас его решение — вскрыть машину. И в этом решении он так изысканно хорош. Илья подошёл к «Мерседесу». Красный металлик блестел даже в темноте. Он провёл пальцами по дверной ручке, прислушался к себе. Внутри авто пусто и тихо, как в храме, в котором Петя признавался в своем стыде перед службой. — Куда бы ты уехал на такой машине? — вдруг спросил Петя, когда Илья потянулся к тонкой изогнутой отмычке. — В Одессу. Бросил бы всё и свалил, — устало ответил Илья. Вставил в замок железку, закрыл глаза. Пальцы помнили. Тело помнило. Илья не спросит, зачем гуменнику такая машина и куда бы он на ней уехал. Для них это то же самое, что коней воровать… Кажется, в крови. Щелчок. Дверь открылась. — Садись, — бросил Илья Пете, ныряя внутрь. Салон кожаный, с отдаленным запахом табака. Он быстро нашёл провода зажигания под рулевой колонкой, зачистил ногтями изоляцию. Красный провод и коричневый. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь двор. — Только не короти, — прошептал Петя, скользнув на пассажирское сиденье. Глаза его горели — азарт, страх, предвкушение. Илью учить не пришлось, студент знал всё, и в его глазах голубых этих русских ледяной снег. — Ой, не учи учёного, — Илья соединил провода. Двигатель чихнул, чихнул ещё раз — и заурчал ровно, мощно, как сытый зверь. — Поехали, Гагарин, — улыбнулся своей шалости Илья и выжал сцепление. Он переступил через себя в ту самую секунду, когда машина тронулась с места. Внутри что-то хрустнуло — может быть, совесть, может быть, последняя иллюзия того, что он «простой студент из Новосибирска». Теперь он сообщник, теперь он в одной лодке с цыганом. Они выехали на набережную, потом на проспект — пустой, мокрый, уходящий в ночь. Илья вёл машину так, будто делал это всю жизнь. Коробка тачки слушалась мягко, двигатель выл на перекрёстках, но красный «Мерседес» незаметнее тени. — Куда? — спросил Илья, не расслабляясь ни на минуту, ожидая погони, ожидая подвоха. — За город, — ответил Петя, не глядя на него. — Там место есть. Никто не найдёт. Они проскочили посты — чисто, без единой остановки. Илья уводил машину дворами, объездными, старыми трактами, которые знал только по картам из книг. Петя молчал, только иногда бросал быстрые взгляды на профиль сибиряка — волевой подбородок, сжатые губы, пальцы, сжимающие руль так, будто это единственное, что держит его в этом мире. За Пушкином кончились фонари. Дорога стала узкой, пошла лесом. Фары выхватывали из темноты мокрые стволы сосен и столбы с оборванными проводами. — Тормози, — велел Петя, и Илья остановился на поляне, где когда-то, наверное, была лесопилка. Ветки скребли по крыше, лужи отражали звёзды. — Заглуши. — Малинин заглушил. Тишина упала на них в миг, когда дыхание замерло, тяжёлое, полное только внезапно будто родившихся звуков леса и собственного переживания. Это какой-то кошмар… Только вот страшно было пятнадцать минут назад, когда он ковырялся в замке зажигания. А сейчас… сейчас внутри разливалось что-то горячее и сладкое, похожее на коньяк, выпитый на голодный желудок. Малинин справился, и Петя повернулся к нему. В темноте машины блестели только белки глаз и серебро цепочки на его руке. — Я не думал, что ты справишься, — сказал Петя тихо. — Думал, сдашься у первой же двери. А ты… ты как будто ждал этого всю жизнь. — Всю жизнь мечтал о такой машине, даст бог, куплю, — Илья улыбнулся грустно, осознавая произошедшее. Он только что угнал машину. Не какую-нибудь развалюху, не «Жигули» с автобазы. Красный «Мерседес» — такой, какие в кино показывали только в западных фильмах. Илья бросил взгляд на бардачок: там, среди документов, лежало удостоверение. Милиция. Илья даже не спросил, чья машина. Он просто сделал это. Пальцы помнили, отмычки слушались, двигатель завёлся с полуоборота. Всё. — Ты… — Петя смотрел на него с пассажирского сиденья с уважением, с ощущением, что Илья больше, чем простой мальчишка в красивой рубахе. И от этого взгляда у Ильи засосало под ложечкой. — Ты даже не спросил, чья тачка. — А надо было? — Илья усмехнулся, осознавая скорый крах жизни, и одновременно чувствовал, как адреналин всё ещё струится по венам, как кровь стучит в висках. Голова кружилась от запахов, от ощущений, от человека, что дышит слишком громко. От того, что он способен на слабо сделать такое. И победить. — Полковника МВД, — сказал Петя спокойно, но в голосе сквозило восхищение. — Мы за ним две недели следили. Я думал, придётся брать братьев. А ты… один. За пять минут. У Ильи краснели скулы от этих слов, оттого, что он один, не думая, за такой срок… Илья хотел сказать что-то остроумное, но не успел. Петя вдруг подался вперёд, схватил его за воротник рубашки — хркпкой женской, купленной на последние деньги, — и притянул к себе. Резко, по-хозяйски, как будто имел на это полное право. Их губы встретились внезапно, в тот момент, пока Илья еще не был готов ни на что. Петя просто взял и поцеловал его. Настойчиво, жадно, с каким-то голодом, которого Илья не видел даже в самых смелых своих снах. Не чувствовал ни от одной девушки или парня, с которыми ему доводилось провожаться. Илья обмер. Внутри всё перевернулось. Он чувствовал губы Пети — горячие, сухие, с привкусом табака и чего-то неуловимого, золота, что ли? Они приникали к нему, раскрывались, тянули всё ближе, сталкиваясь и запахами, и ощущениями, даже глазами. В темноте его волос покраснел. По-настоящему, до кончиков ушей, до шеи, до ключиц, которые виднелись из расстёгнутой рубашки. Ему был двадцать первый год, он целовался с девушками, с парнями разного возраста при разных обстоятельствах, но чтобы так… Чтобы сердце выскакивало из груди, чтобы ладони вспотели, чтобы в голове не осталось ни одной мысли, кроме слишком сильной внутренней мольбы. «Не останавливайся». Петя не останавливался. Он прижал Илью к себе так сильно, что тот упёрся спиной в дверцу, а цепочка на запястье Гуменника звякнула о руль. Илья наконец пришёл в себя — и ответил. Неловко, по-мальчишески, но искренне, вкладывая в этот поцелуй всю свою злость, весь свой страх за возможное будущее, всю свою дурацкую надежду на то, что этот цыган — не просто вор, а тот самый. Петя отстранился первым. Тяжело дыша, с расширенными зрачками, с приоткрытыми губами, на которых остался блеск чужой слюны. Он смотрел на Илью так, будто видел его впервые. Будто до этой секунды не замечал, как падает свет на его русые волосы, как длинные ресницы отбрасывают тени на скулы, как родинка у угла носа становится безумно красивой, когда он краснеет. — Ты… — выдохнул Петя, переживая восторг взаимности… Илья не оттолкнул его, Илья прижался к нему, и мысли вышли сами собой. — Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел. — Он сказал это на выдохе, без своей обычной усмешки, без защиты. И сам в миг слов испугался своего осознания. Илья облизал губы — медленно, будто пробуя на вкус остатки поцелуя. Глаза его всё ещё блестели шальные, пьяные от угона и от того, что этот опасный цыган смотрит на него как на необыкновенное чудо природы. — Моя очередь, — сказал Илья, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты проверил меня на прочность. Теперь я проверю тебя. — На что? — Петя прищурился, но не отстранился, сидел всё ещё слишком близко, колено касалось колена, дыхание смешивалось. — На интеллигенцию, — Илья усмехнулся, чувствуя, как к нему возвращается наглость. — На аристократию. На то, сможешь ли ты, цыганский барончик, высидеть вечер в компании студентов и поэтов. — Квартирник, что ли? — Петя поднял бровь, и спросил он с подозрением. — Квартирник, — кивнул Илья. — У меня в общаге. Завтра, девять вечера. Будут стихи, джаз, дешёвое вино и душные разговоры до утра. Ты придёшь — и тогда посмотрим, кто кого переиграл. Он сказал это так, будто бросал вызов, самодовольно красиво. Но внутри всё дрожало. «Согласись, согласись, только согласись». Петя молчал долго. Смотрел на Илью — на его раскрасневшиеся щёки, на прикушенную губу, на то, как он неуверенно теребит край своей серебряной рубашки. И вдруг понял, что влюбился. Вот так, за минуту, а может, уже давно, еще когда увидел его за дешевым блефом. Влюбился так глупо и безоговорочно, как только можно влюбиться третьему внуку барона, которого учили не верить никому, кроме своих. — Приду, — сказал Петя. И голос его сел, потому что он вдруг понял: он согласен на всё, что предложит этот парень. — Завтра. В девять. Но если твои поэты будут читать про любовь к родине — я уйду. — Не уйдёшь, — тихо сказал Илья, глядя на цепочку на Петиной руке, что мог выхватить в момент поцелуя, мог вырвать и сейчас, увлечь его, сыграть на азарте. — Я тебя не отпущу. Отбирать подвеску пока рано… Что ему подвеска, когда есть шанс урвать что-то побольше да поценнее.