На мели

Дом Гуменников стоял на выезде в Ленинград, за Обводным каналом, где город начинал задыхаться в частных особняках, покосившихся заборах и тихих улицах с простенькими названиями. Где-то за оврагом паслось несколько смирных кобыл, которых Илья видел в первое же утро. Они стояли под берёзами, лениво отмахиваясь хвостами от слепней, и смотрели на него влажными умными глазами — ничуть не удивлённые, такие же флегматичные, как и тот, о ком он думал. — Ваши? — спросил Илья у пожилой цыганки, которая вышла на крыльцо с корзиной белья. — А чьи же, — ответила она, не глядя, будто знала, что Илья не отстанет, если ему не ответить. — Племянников табун. Только вот Петя сам ходит, сам кормит. От деда привычка, к другим не так прижилось. Илья тогда только кивнул, запоминая. Петя, оказывается, мог быть не только угонщиком, но и заботливым хозяином. В этом тоже было что-то древнее, настоящее, очень экзотическое и привлекающее всю его разбалованную столицами душу. Они жили в доме словно бы в замедленной съёмке. Барон уехал со старшими братьями — в Москву, в Кишинёв, куда-то за деньгами и какими-то делами. У таких людей, оказывается, очень много дел. В доме остались женщины, совсем крошечные дети, в глаза которых Илья боялся заглядывать, чтобы не накликать гнев матерей, младшие братья Пети, злые, как худые собаки, и сам Пётр — за главного. Илья чувствовал себя чужим, но не лишним. Цыганки сначала косились, потом привыкли. Одна, самая красивая жена старшего брата Петера, даже сунула ему тарелку с горячими пирожками и сказала по-русски с сильным акцентом: «Ешь, худой». Илья ел и улыбался, потому что всегда девушки любили его, всегда тянулись просто пожалеть, даже если Илья и не грустил вовсе. Такие же, как и везде, девушки есть девушки. Дни текли однообразно и сладко. Илья вставал поздно — Петя уже уходил по делам, оставляя на тумбочке какую-нибудь безделицу: яблоко, плитку шоколада в голубой обертке, новую кассету. Илья слушал музыку на стареньком магнитофоне, смотрел в окно на лошадей, иногда выходил во двор. Помогал женщинам таскать вёдра лениво и нарочно медленно, чтобы подольше быть на солнце, чтобы красавицы не подумали, что он способен на какой-то труд. Гулял по окрестностям: за забором начинался пустырь, потом лес, потом поля, где паслись красивые породистые лошади. «Ни золотых зубов. Ни бриллиантов. Обычная жизнь. Даже скучная». Но скучной она была только днём. Вечером начиналось то, ради чего Илья забывал на короткий миг, что в доме он не только вынюхивальщик всего блестящего. Что он так же и простой парень, что решил отдохнуть на заслуженных летних каникулах. Вечером, когда нагревшись под солнцем всласть, Илья оказывался каждый раз приглашен за игру в карты. Петей приглашен. Садились вдвоём за маленьким столиком в комнатке на чердаке флигеля, под лампой с зелёным абажуром. Илья приносил колоду, Петя разливал чай, и начиналось то, что нельзя в приличном обществе упоминать. Если кратко и честно, то просто вымогательство. — На что сегодня? — спрашивал Петя, сдавая карты. Для него игры с Ильей больше чем средство борьбы со скукой, вырванная минута из дня, когда он мог полюбоваться на краденного студента. — На кассету «Кино», — отвечал Илья лениво, хотя у него уже были все пластинки. Ему нравилось просить. Нравилось, как Петя хмурился, припоминая, у кого из фарцовщиков есть нужная вещь, и как на следующий день она материализовалась на столике — ещё в целлофане, ещё пахнущая типографской краской. Илья просил. Каждый день во флигеле просил что-то и, конечно же, играл, чтобы Пётр не заскучал рядом с ним. Но ведь Пете нравилось и просто смотреть на то, как Илья дышит рядом, просто чувствовать его близость. И без всякой игры. Они играли по-крупному, но по-своему. Ставки Ильи были смешными для Гуменника: редкая пластинка «Аквариума», джинсы «Lee», шерстяной шарф из «Берёзки», новые колоды карт рисованные интересные, видеокассета с амереканским боевиком, переписанная у знакомого дипломата. Всё то, чего не достать простому студенту. Илья проигрывал. Часто. Почти всегда. Потому что когда он проигрывал, Петя смотрел на него долгим взглядом, откладывал карты, наклонялся через стол — и целовал. Медленно так, будто пробовал на вкус. Гуменник искренне наслаждался своими победами. И Илья закрывал глаза и чувствовал на губах чай, табак и что-то ещё, неуловимое, должно быть, саму цыганскую кровь, кипящую в Петиных жилах. — Ты специально проигрываешь? — спросил Петя однажды, когда Илья в третий раз подряд сбросил не ту карту. — С чего ты взял? — Малинин сделал невинные глаза, но щёки предательски зарозовели. — Потому что ты играешь лучше многих, кого я знаю, но не сегодня, — Петя усмехнулся и полез целовать снова. — Но я не жалуюсь. Илья таял. Он не хотел этого признавать, но внутри у него всё плавилось, как воск. Он ловил себя на том, что думает о вечере с утра. Что выбирает, что попросить, чтобы проиграть подороже — и получить поцелуй подлиннее. Что начинает проигрывать нарочно, даже не прячась. Однажды он проиграл пять партий подряд. Петя целовал его после каждой — сначала в губы, потом в уголок губ, потом в щёку, потом снова в губы. На пятой Илья не выдержал, схватил Петю за воротник рубашки и притянул к себе сам, без всяких карт. — Хватит, — прошептал он в губы. — Хватит играть. Я и так твой. — Петя замер. В его глазах вспыхнуло что-то опасное — и нежное одновременно. Он отстранился, тяжело дыша, провёл пальцами по щеке Ильи, по влажным губам. — Ты не представляешь, как я хочу тебя, — сказал он глухо. Но отстранился, уступая своему желанию. Если сорвется, все пути назад не будет, уже не сможет отпустить, и Илья, почувствовав прилив смятения, снова прижался к его губам, оставляя Гуменнику путь к отступлению, болезненному, но отступлению. Однажды Петенька сорвется, и тогда Илья узнает больше, получит в подарок не какие-то джинсы. А камни, много золота и ту красивую машинку, что и так ничья. Каждый день Илья убеждал себя, что он всего лишь разведчик, что он ждёт возвращения барона, чтобы узнать, где настоящее золото. Каждый вечер он проигрывал Пете в карты — и получал поцелуи, от которых кружилась голова. А по ночам лежал в своей комнате, слушал, как по чердаку ходит Петя, и не мог уснуть, прикрывая щеки красные подушкой от пережитых впечатлений. «Я в порядке, — шептал он в подушку. — Я контролирую ситуацию. Я просто жду». Только цепочку он так и не видел. Петя больше не носил её на запястье — спрятал куда-то, может быть, в сейф, может быть, в шкатулку с замочком. Илья искал, но не нашёл. И от этого не находил себе места, специально тянул время, ведь может же быть такое, что Гуменнику он разонравится сразу, как только Илья подасться, тогда выбросят его ни с чем. А уйти от цыган ни с чем Илья позволить себе не мог. — Верни, — попросил он однажды вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели на теплый ранний закат. Настоящая романтика, только Илье не до нее. Его сердце, глупое неконтролируемое сердце, колотится птицей, когда он чувствует горячее плечо рядом. — Что вернуть? — Петя знал, о чём речь, но притворялся, чтобы впитать эмоции Ильи, чтобы вдохнуть его смятении. — Подвеску. Материнскую. — А взамен что дашь? — Петя повернулся к нему, и в золоте солнечных лучей блеснули только белки глаз. Дать Илье, конечно же, нечего. — Всё, что захочешь. — Илья знал, что попросит цыган, а потому, не дожидаясь ответа, встал с крыльца и сбежал сначала за розовый куст, а потом за калитку. Нужно подумать! Он ведь стоил дороже, пусть и сам хотел, пусть и сам волнительно сжимал руки от каждого упоминания имени цыгана в доме. Но все же боялся оказаться ненужным сразу после. Точно не сегодня. «Чтобы ты остался, — подумал про себя Петр, но сказать не успел. Илья, видно, смутившись сказанного, сбежал к полю поймать еще больше света, с которым всегда нес себя. — Со мною». Илья разозлился на себя, наобижался, но домой вернуться решил сразу, как солнце окончательно скрылось. День, этот бесконечный день терзаний души, выдался тёплым для начала лета, и он ушёл далеко — до самого леса, где паслись лошади, сидел на поваленной берёзе, смотрел, как солнце скользит по гривам. Думал о цепочке, о матери, о том, как незаметно выведать у Пети, где найти больше, чем просто подвеску с синим камнем. Желательно как можно скорее, иначе еще одной провальной игры в карты его юное сердце не переживет. Еще пара поцелуев, прикосновений плечом, пара заботливых вопросов о том, что поел он сегодня, и от Ильи останется одна только стонущая розовая лужа. Золото, камни, деньги — вот то, зачем он пришел! Малинин вышел на дорогу к дому — и остановился. У ворот, вдоль забора, на пустыре перед домом стояло не меньше десятка машин. Чёрные «Волги», синие «Москвичи», два новеньких «Мерседеса», один даже с затемнёнными стёклами. Двор целиком и полностью забит людьми. Цыгане — мужчины в тёмных костюмах, женщины в ярких платьях, дети, бегающие между взрослыми. Шум, гам, гортанная речь, смех — и всё это на фоне распахнутых дверей главного дома, из которого тянуло жареным мясом. Илья замер за калиткой. Сердце ёкнуло от предчувствия. «Барон вернулся». Он нашёл высокого Петю взглядом почти сразу — тот стоял на крыльце в белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака, без обычной своей расслабленности, такой строгий и внимательный с семьей, почти другой, но все равно знакомый. Говорил с пожилым мужчиной в дорогой кожаной куртке — коренастым, седым, с тяжёлым золотым перстнем на пальце. Барон. Илья узнал его по фамильному сходству: те же тёмно-зелёные глаза, та же повадка хищника, только старше, грузнее, опаснее. Когда Илья вошёл во двор, разговоры стихли. Женщины обернулись, мужчины перестали смеяться. Десятки глаз — чёрных, карих, тёмных — уставились на него. Кто-то презрительно, кто-то с любопытством, кто-то — с открытой неприязнью. Илья чувствовал на себе эти взгляды, как пощёчины. Но розовощёкий кучерявый блондин, такой непохожий на них всех, прошёл прямо, не опуская головы, не ускоряя шаг мимо двух братьев, курящих у крыльца, и проводили его недобрым молчанием. Поднялся на три ступеньки, оказался рядом с Петей. — Нагулялся, — сказал Илья ровно, глядя на цыгана снизу вверх. — Я не знал, что сегодня приедут… гости. Петя посмотрел на него — и на секунду Илья испугался, что сейчас его прогонят. Прогонят при всех, при бароне, при этих чужих, тяжёлых людях. Но Петя не сказал ничего. Только кивнул куда-то в сторону — мол, стой здесь, не мешайся. И повернулся обратно к деду, продолжая прерванный разговор на гортанном языке, которого Илья не понимал. Барон бросил на Илью короткий, равнодушный взгляд — и потерял интерес. Мальчишка, прихоть любимого внука, временная игрушка. Не стоит внимания. Илья сделал вид, что смотрит на лошадей за забором, будто не выучил за эти дни повадки каждой. А сам только и делал, что ждал. Ждал, когда все уйдут в дом. И они наконец ушли. Шумной пёстрой толпой — мужчины впереди, женщины сзади, дети под ногами. Петя ушёл с бароном, и Илья остался на крыльце один, если не считать двух недалеких сторожей у ворот. — Иди за мной, — Илья не успел заскучать, как через минуту Петя вернулся. Вышел из дома, подошёл к Илье, взял его за руку — просто так, не таясь, не пряча. — Стой рядом и не отсвечивай. Сегодня нельзя привлекать внимание. — А то что? — спросил Илья, хотя знал, что даже при огромном желании он не может не привлекать внимание. — А то барон может передумать, — Петя усмехнулся натянуто и как-то пугающе, будто сам боялся оступиться в этом коконе собственных чувств и обязательств. — Просто молчи и смотри. Они вошли в дом, держась на небольшом расстоянии друг от друга. Илья никогда не видел гостиную такой — полной, шумной, сверкающей. Люди сидели на дорогих стульях, на диванах, даже на полу — на пёстрых подушках, разбросанных поверх персидских ковров. В углу играла музыка — магнитофон, кассета с цыганскими песнями. Женщины в расшитых платьях разносили угощение. Пахло так, что кружилась голова: мясо, сладости, дорогой парфюм очень специфически, но, к ужасу Малинина, он сам начал привыкать и слышать приятные отголоски ароматов. А в центре, на столе, покрытом белой скатертью, лежали сокровища. Илья забыл, как дышать. Золотые украшения — кольца с рубинами, серьги с изумрудами, ожерелья из червонного золота, толстые цепи, какие носят только на шеях быков. Меха — соболь, песец, норка, горностай — груды мехов, переливающихся в свете люстры. Серебряные подносы, кубки, какие-то старинные монеты, рассыпанные горстями. И икона. В самом центре, на бархатной подушке, стояла небольшая икона — Богородица с младенцем, в тяжёлом окладе из красного золота, усыпанном бриллиантами. Камнями крупными, чистой воды, и в них отражался огонь свечей, зажжённых перед образом. Илья никогда не видел такой иконы даже в Эрмитаже — а в Эрмитаже, между прочим, бывал нередко. Оклад стоил больше, чем вся общага с чердаком и подвалом. Наверное, больше, чем ипподром, и автосервисы, и все машины во дворе вместе взятые. «Бриллиантовый оклад, — пронеслось в голове. — Мишка не врал. Ничего себе сказки». Барон подошёл к иконе, перекрестился — широко, по-старообрядчески — и что-то громко сказал на своём языке. Все замолчали. Женщины склонили головы, мужчины тоже перекрестились. Кто-то из старших опустился на колени. Илья стоял в стороне, рядом с Петей, и чувствовал, как внутри него что-то звенит. Как кассовый аппарат, который выбивает чек. Он смотрел на золото, на бриллианты, на меха — и не видел ничего, кроме цифр. Стоимость и вес. На что можно обменять. Как вывезти. Как не попасться. Он был так поглощён этим расчётом, что не заметил, как Петя взял его за талию. Тёплая ладонь легла на поясницу, пальцы чуть сжали ткань рубашки — незаметно для посторонних, но не для Ильи. Обычно он вздрагивал от таких прикосновений. Сейчас — нет. Сейчас он смотрел на икону и думал, сколько умельцев понадобится, чтобы вскрыть сейф. Петя что-то прошептал ему на ухо — кажется, «не пялься так откровенно, заметят». Илья кивнул, но не отвёл глаз. Он не мог, холодная решимость выжгла из него всю способность притворяться. На мгновение он стал самим собой: того, кого воспитали втереться так, чтобы вместе с очарованным сердцем вырывать и большой куш. Потом начался праздник в честь патриарха семьи, того, кто тянет их всех, того, кто дал своим детям столько, сколько Илья все еще не мог в уме сложить. Илья смотрел на него, и отвращение поднималось к горлу. Мужики ели руками, чавкали, громко разговаривали, перебивая друг друга. Старые женщины хохотали, показывая золотые зубы. Молодые спорили о чём-то, размахивая руками, чуть не дрались. Дети бегали между столов, хватали сладости прямо с блюд, никто их не одёргивал. Барон знатно, будто царь, восседал во главе стола, наливая себе коньяк из графина, и никому не предлагал. «Тоже мне… знать, — подумал Илья. — Нахватали чужого добра, а вести себя не умеют. Ни культуры, ни манер». Он оглядывал лица — и вдруг заметил. В дальнем углу, за вторым столом, сидели двое мужчин, которые не ели и не пили. Смотрели на барона — и на Петю холодно, оценивающе, недобро. Один — молодой, с хищным оскалом, другой — постарше, с глубокими морщинами у рта. Они не хлопали по плечу соседей, не смеялись шуткам, только ждали. Илья перевёл взгляд на других, и оказалось, что не все рады возвращению барона. Не все рады тому, что он привёз. И уж точно не все рады Пете — третьему внуку, временно главному, который смел впустить в дом чужого человека, и ему за это ничего не было. Илья всё сек видел, как один из недоброжелателей кивнул другому, как тот скользнул к выходу. Видел, как напряглись плечи Пети, когда барон что-то сказал ему на ухо. Видел, как старик, сидевший у иконы, перекрестился и покачал головой — неодобрительно. «Здесь не всё гладко, — понял Илья. — У них свои разборки, свои игры тоже мне семья года…» Он вдруг осознал, что перестал смотреть на сокровища, а только на людей. На их лица, на их руки, на то, как они сжимают вилки и ножи. На то, как один из братьев встал из-за стола и вышел, хлопнув дверью. На то, как Петя побелел, когда барон шепнул ему ещё что-то. Илья не знал, что происходит. Но знал одно: его милый, влюблённый Петенька, который целовал его после проигранных партий и привозил западные фильмы, был не просто любимым внуком барона. Он родился игроком в другой, более опасной игре. И от этой игры зависело всё — включая жизнь самого Ильи. Только если он не возьмёт всё в свои руки. Малинин почувствовал, как в груди растекается холодный расчёт. Старый, забытый инстинкт выживания. «Мне нужно уходить, — подумал он. — Но сначала — взять своё и за моральные потрясения, и на лёгкую жизнь немного». Петя взял его за локоть, вывел из гостиной в коридор. Там, в полутьме, прижал к стене, заглянул в глаза. — Ты чего такой? — спросил он тихо, волнуясь скорее о себе, но перекладывая волнение на Малинина. — Бледный как мел. — Я испугался, — соврал Илья, округляя глазки, как крошечный котенок. — У вас здесь… страшно, я никогда не привыкну. — Малинин, кажется, сам поверил в свою ложь так сильно, что почувствовал, как дрожат колени. Петя смотрел на него, прищурившись, и вдруг усмехнулся понимающе. — Пойдём, — Петя взял его за руку, когда Илья уже стал готов бежать от всего и без добычи. — Не здесь. Он увёл его во флигель. Тихо, почти крадучись, чтобы никто не увидел, чтобы все забыли о Илье, потому что в большом доме ещё шумел праздник, обсуждали свои дела, много пили, и лишние вопросы были ни к чему. В спальне, где осел Илья, горела только одна лампа. Петя поставил на тумбочку графин с красным вином, два гранёных стакана, разлил аккуратно, замечая волнение возлюбленного. — Пей, — сказал он, протягивая Илье. — Успокоишься. Илья выпил залпом, обжёг горло вином терпким, сладким, с каким-то травяным привкусом — незнакомым, чужим, как всё в этом доме. Петя сел на край кровати, похлопал рядом. Илья упал слишком близко. Плечо касалось плеча, колено — колена, договорить всё же придётся, какая жалость. — Слушай, — начал Петя, крутя в пальцах пустой стакан. — Мне с детства говорили: бери, что можешь, потому что тебе никто ничего в ручки не даст. Я и брал нечестно, да машины там, деньги. — Он помолчал, глотнул вина. — Не самый честный человек, да. Но я тебе не вру. Прости, что так вышло, я знаю, тебе страшно. Но я дал тебе столько возможностей уйти, но ты всё ещё тут. Илья молчал. В горле пересохло, только смотрел на профиль Пети — смуглый, острый, с чёрными ресницами, которые отбрасывали тени на скулы. И думал: «Если бы мы встретились в другой жизни, в другом городе, я бы, наверное, поверил. Я бы, наверное, остался». — Давай сыграем, — сказал Илья вдруг, сам не понимая зачем, наверное, чтобы не отвечать взаимной лживой правдой, на которую язык не поворачивался. — В дурака. На подвеску. — Петя поднял на него глаза. Тяжёлые, усталые, но с искрой лёгкой обиды, но азартной, которая появилась ещё в их первую встречу, когда на пороге его места появился этот требовательный студент, не знающий границ. — Ты всё о своём, — усмехнулся он. — Не могу я больше в карты, Илья. Не могу притворяться, что мне нужны твои проигрыши, чтобы тебя поцеловать. Я хочу быть с тобой взаправду, с сегодня и навсегда. Илья не ответил, о таком он рассуждать не мог, точнее, запретил себе. У студента-пианиста другие цели, о другом он мечтал. А потому сейчас, чтобы не соврать себе хотя бы в действиях, наклонился и поцеловал Гуменника нежно, но горячо. Губы Пети с вина стали совсем горячими, Илья почувствовал, как цыган выдохнул ему в рот — судорожно, счастливо, будто ждал этого всю жизнь. — Играем, — сказал Илья, отстраняясь на секунду. — На подвеску. Я выиграю — и ты отдашь её по-честному. Без фокусов твоих. Петя смотрел на него долго, признавая поражение, он уже давно проиграл этим губам, глазам, розовым кончикам пальцев. Согласно кивнул, полез в тумбочку, достал колоду. И — Илья чуть не ахнул — снял с запястья, что пряталось под рукавом широкой рубахи, подвеску. Его ценную, кинжалом, с сапфиром, материнскую. Положил на стол между ними. — Играем, — сказал Петя. — Но учти: я не поддамся. И ты не поддавайся. Сегодня всё по-честному. Они сели друг напротив друга, прямо на кровати, и начали сдавать. Илья играл, как в первую ночь, — собранно, хитро, думал на два хода вперед, прикидывал варианты. Он выигрывал раз за разом, и Петя не злился — напротив, в его глазах разгорался интерес. Живой, настоящий, влюбленный интерес смотрящего за чистой победой триумфатора. — Ты сегодня зверь, — сказал Петя, проигрывая третью партию. — Где ты был все эти вечера? — Целоваться хотел, — честно ответил Илья, сдавая заново, чувствуя вихрями волос восторг молодого мужчины. Они пили вино, разговаривали между раздачами. Илья спрашивал про цыганские порядки, про барона, про то, почему братья смотрят на него голодными волками. Петя отвечал — отрывисто, но честно. Про дедовщину, про золото, положенное долями, про старые порядки и уважение. Про то, что он не хочет быть таким, как те, кого Илья боится. — Но стать другим не получается, — закончил он грустно. — Слишком поздно. — Не поздно, — сказал Илья, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, совсем не по плану. — Ещё нет, ты ведь совсем другой. Они играли долго. Счёт шёл на равных. Илья уже предвкушал победу, когда вдруг — сам не понял как — сбросил не ту карту. Раньше он делал это нарочно, ради поцелуя. Сейчас — случайно задумался, загляделся на свое сокровище, утонувшее в складках мягкого красного пледа. Петя усмехнулся, забирая банк. — Ты проиграл, студент. — Я заметил. — А ставка была велика… Знаешь, я с ней за эти дни уже сросся, не представляю уже руку без нее, — а дело-то вовсе не в подвеске. В Илье, что ради нее готов даже остаться с табором. Только вот проклятый кинжал столько дел ради него уже наворотил, а Малинин все равно не принадлежит Петру. — Значит, она остаётся у тебя, — Илья пожал плечами, хотя внутри всё сжалось, хотелось же по-честному, по-людски. — Правила есть правила, сам их придумал. Петя отложил карты. Наклонился через стол, убрал со лба Ильи упавшую светлую прядь. — А знаешь, — сказал он тихо, — я бы всё равно её тебе не отдал. Даже если бы ты победил. Потому что так… Потому что я… — он не договорил о ценности красивой вещицы с длинной стройной шеи Ильи. Вместо слов опрокинул любимого на постель. Целовал так, как хотел с первого дня. Жадно, влажно, с голодным языком, разбирающим всё внутри Малинина, который копился неделями. Руки скользили по спине, по рёбрам, по талии. Илья отвечал — сначала неуверенно, потом всё смелее, потому что знал. Знал, что как только дом заснёт, как только Петя закроет глаза в этой самой постели, он встанет. И пойдёт в дом, и возьмёт своё. Всё своё. Но сейчас — сейчас он сдавался. Позволял себя целовать, позволять себя трогать, позволял забыться, наконец дать волю чувству, которое с самого первого дня, первого взгляда в темные глаза потопило его окончательно. Петя оторвался от его губ, тяжело дыша, посмотрел в голубые, такие нежные и честные глаза Ильи. — Прости, я больше не могу. — Чёрные волосы рассыпались по плечам, касались щёк Ильи, щекотали шею. — Ты даже не представляешь, — прошептал Петя в губы, почти касаясь, но не целуя, — как долго я этого ждал. — Представляю, — улыбнулся нежно, сводя лихого свободного парня с ума одним изгибом розовых, блестящих от поцелуя губ. — Ты и дня прожить не мог без того, чтобы меня не поцеловать. А я терпел. Терпел твои губы за картами, терпел твои взгляды, терпел, как ты дышишь мне в затылок, когда я с тетями на кухне. Думаешь, я не знал? Думаешь, я не слышал, как ты ходишь по коридору, когда я уже якобы сплю? — Знал и молчал? — Петя замер. Глаза его потемнели ещё больше от томительного осознания близости, внимательности Ильи. — Ждал, — Илья провёл ладонью по Петиной щеке, по скуле, по губе, надавил на нижнюю, открывая путь для языка. — Ждал, когда ты сам решишься. А ты всё поцелуи, поцелуи… Я уж думал, ты никогда не перейдёшь к делу. Петя глухо зарычал — прямо в раскрытые губы — и впился ртом не так нежно, как ласкал его за каждый невинный проигрыш. Другим, по-взрослому жадно целовал так, будто хотел выпить Илью до дна, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, если не держать его зубами. Илья отвечал. Не стесняясь, не сдерживаясь. Язык скользил по языку, губы кусали, дыхание сбивалось. Он запустил пальцы в Петины волосы — густые, длинные волны, вытянул резинку, и они рассыпались окончательно, закрывая их обоих чёрным шатром. — Сними уже всё, — прошептал Илья, отрываясь от губ. — Хватит смотреть. Петя не заставил себя просить дважды. Пальцы его дрожали, когда он расстёгивал пуговицы на серебряной рубашке, особенно блядско, которую Илья намерено купил, чтобы соблазнить цыгана. Теперь рубашка летела на пол вместе с остатками приличий. Петя стянул её с плеч, провёл ладонями по груди, по рёбрам, по животу — медленно, изучающе, как будто запоминал каждый сантиметр кожи. — Красивый, — выдохнул он. — Какой же ты красивый. Илья хотел съязвить, сказать что-то вроде «ты мне льстишь, цыган», но язык не повернулся. Потому что Петя смотрел на него не как на игрушку — как на чудо. Как на икону. Как на что-то, ради чего стоило совершать преступления и ждать гнева старого барона. — Не смотри так, — попросил Илья, отворачиваясь со стыдом, щёки горели. — Я победил, имею право, — твёрдо сказал Петя и стянул с него брюки вместе с бельём. Илья не успел ответить — Петя накрыл его поцелуем и одновременно провёл ладонью по внутренней стороне бедра, заставляя раздвинуть ноги шире, чтобы удобнее лечь на горячее тело Ильи. Малинин подчинился с томным стоном жаркого вдоха, приоткрыл рот. Пальцы Пети распространяли по нему какие-то пронизывающие импульсы. — У тебя есть… на сухую больно, — начал Петя нежно, целуя доступную шею Малинина, и Илья кивнул на тумбочку. Притягивая его к своей коже еще ближе, боясь выпустить, потерять сладкий контакт с близким телом. — В ящике. Я приготовил… Знал, чем кончится. — Илья прикрыл глаза со стыда. Будто бы есть в череде разумно закончившихся поцелуев и объятий что-то неправильное. Петя усмехнулся, достал баночку вазелина, презервативы. Посмотрел на Илью с новым уважением. — Ты всё продумал. — Я не люблю сюрпризов, — Илья постепенно расслабляется еще больше, сам льнет, откидывает голову назад, подставляется под небольшие укусы. Чувствует легкий зуд в стыке шеи и плеча. Петя, потерявшийся от восторга, кажется, укусил его. Не больно, но так ощутимо, будто клеймя собой. Не слышит сопротивления, гладит тело и снова прихватывает губами фарфоровую кожу. Илья в каждом вдохе тянет его за волосы, впиваясь ладонями, наконец-то чувствуя всю полноту, остроту ожидания этого галантного дикаря. Петя любит медленно, любит смотреть, особенно сейчас, когда под ним что-то настолько невозможно, недоступно, запретное, что страшно испугать. Он видит, как Илья поддается на каждое поглаживание, как приподнимается его красивая грудь, как розовые соски просят тронуть и их. Малинин будто источает то сладкое томление, которое заставляет других мужчин жадно впитывать каждое движение и вдох. Каждую ноту, вырывающуюся из-под его пальцев. Петя поддается своему желанию, припадает к груди, вбирает несильно ртом его сосок, улыбается на громкий, внезапный вдох Ильи, второй вбирает в пальцы, перебирает, чуть потирает слегка жесткими пальцами. По коже Ильи бегут мурашки, потому что все не по сценарию, все должно было быть не так. Илья предполагал лишь раздвинуть ноги перед красивым молодым мужчиной. Но тот, будто чувствуя ответственность, наоборот, вел все так, будто секс ему и не нужен. Илья слушается не только ощущений, но и самого Петра. Тот раздевается наскоро лишь, чтобы наконец-то прижаться жаром к острым коленям. Целует приоткрытые губы Ильи, отвлекает от действий пальцев, поглаживающих мягкий вход в тело. Самого прошибла волна наростающего удовольствия. Он и не думал, что Илья согласиться, что наконец перестанет бегать от него. И потом он, под влиянием теплого возбуждения, смазал пальцы, осторожно коснулся входа. Илья выгнулся, закусил губу. Пальцы скользнули внутрь — сначала один, только на полфаланги, но Илья не святая девственница, и потом принял его спокойно, даже с какой-то расслабленной улыбкой. Вот он, мужчина-мечта, осторожно подготавливает его под себя. Илья целуется влажно, коротко, иногда только облизывая языком губы Гуменника, подкрепляет каждое действие ладоней сладким стоном. Второй входит уже чуть туже, но малинин расслаблен, его член, такой красивый, идеального размера и обхвата, сочится от возбуждения, просится в руку, и Петя поддается. Прикоснуться к тому, что явно демонстрирует все его усилия по завоеванию этого человека, — отдельная цель того, кто мечтал о партнере одинокими вечерами. Петя работал медленно, внимательно, следя за каждым движением мышц, за каждым вздохом. Он целовал Илью в живот, в бёдра, в колени, в выступающие ключицы — везде, куда мог дотянуться, не прекращая растягивать. — Ты знаешь, что делаешь, — выдохнул Илья, хватая Петю за волосы. — Учился, — прошептал Петя ему в пупок. — Не на ком попало. На себе. Илья чуть не застонал от этой фразы. Представил Петю одного в этой самой комнате, возбужденного, раскрытого, изучающего собственное удовольствие. Такого загадочного, холодного для других людей, возбужденного от него, Ильи. Но не успевает Малинин насладиться своей фантазией, как Петр подгибает пальцы, попадает по простате, и Малинин громко стонет от болезненно-сладкого ощущения. И у Петра темнеет в глазах, как же Илье хорошо под ним, как он открыт, его собственный член уже болит, в голове жаркая каша из звуков и тугих ощущений на пальцах. Но он отгоняет мысли прочь, разводит пальцы внутри тела ножницами, растягивая и оглаживая бархатные доступные стенки, добавляет сразу же третий палец и снова поглаживает нежную железу и смотрит, как Илью почти подбрасывает на одеялах, как он судорожно сжимает края мягкого пледа. — Петенька, ну пожалуйста, — и, кажется, Гуменник готов кончить прямо так. От одного голоса Ильи. Он послушно вынимает пальцы, раскатывая презерватив по саднящему от ощущений члену. Петр возвращается, смотрит на часто дышащего Илью и тянется рукой к подвеске, зацепляет замок, оборачивает нить вокруг запястья несколько раз, и Илью кроет от холодного прикосновения синего камня к смуглому бедру Петра. Усаживается между разведенных ног и аккуратно подкладывает под поясницу Ильи мягкую круглую подушку, обнимает ладонями талию и почти управляет телом Ильи для своего удобства. И наконец, когда терпеть не остается сил, Петр входит медленно, и у него тут же темнеет в глазах от температуры тела Ильи, от его узкости, от того, как он идеально совпадает с ним даже в каких-то микроимпульсах тела. Илья тяжело дышит, и Петя останавливается, чтобы припасть губами к его шее и вискам, целует, мажет языком, прихватывает засосы, оставленные наверняка, метит новыми. А Илья плавится от ощущения заполненности, член любовника растягивает его еще больше и полнее, и собственный отражает легкой дрожью его возбуждение. — Двигайся, — попросил Илья, Петя так галантен даже сейчас, остановился, боясь сделать больно, хотя само тело просило еще движений, еще быстрее взять, пометить, забрать к себе и не отпускать. Но сердце человеческое диктовало терпение. До тех пор, пока Илья окончательно не привык, не двинулся навстречу. И от команды Ильи Петя осознанно глубоко толкнулся, ощущая весь спектр ожидания, Илья исполосал его спину острыми ногтями. Несколько поступательных толчков, и вот он уже полностью внутри. Целует Илью в губы, в подбородок, в шею, в плечо. Шепчет что-то бессвязное — по-русски, по-цыгански, перемешивая языки, теряя слова. Входит ритмично, подбирает угол и, наконец, улыбается, когда от очередного чуть сильного толчка Илью скручивает и из его зацелованных губ вырывается протяжный стон. Илья отвечает на поцелуи, гладит его по спине, по лопаткам, по ягодицам. Направлял, подсказывал — чуть левее, чуть глубже, не останавливайся. Он не был нежным созданием, которое нужно беречь. Он знал, как сделать мужчине приятно, как подстроиться, как заставить забыть обо всём на свете. — Сильнее, — прошептал он в самое ухо. — Я хочу тебя, — Петя зарычал и ускорился. Кровать заскрипела, изголовье застучало о стену. Гуменник старался попадать по простате, чтобы руки Ильи сжимали его еще плотнее. И Илью совсем разводит, он стонет высоко и громко, Илье хорошо — так хорошо, что кружилась голова. И он почти забыл, зачем пришёл в этот дом. Почти. Петя двигался жадно, неровно, сбиваясь, когда Илья стонал слишком громко. Он ловил его стоны губами, целовал, зажимал рот ладонью — и тут же убирал, потому что хотел слышать. Гуменник сжимает его ягодицы и бедра, ускоряется еще сильнее, обхватывая чужой член, проводя рукой от основания до самой красивой головки. — Я люблю тебя, — выдохнул Петя, когда волна подкатила к краю, когда всё внутри сжалось в тугой узел. — Люблю. С первого дня. Как увидел — пропал. Ничего мне не нужно, только ты. Пара движений на дрожащем от острых толчков члене, и Илья сжимается на нем, кончает себе на живот. Так сильно краснеет, что кажется, даже его светлые волосы отдают розовым цветом. От тугости Петя теряется, он увидел, как Илье с ним хорошо, и сам кончил, чувствуя, как его тело пробивает крупная дрожь. И Малинин сжимает его в объятиях так сильно, что трещат рёбра. — Я тоже. Люблю. — Илья вдруг, сам не ожидая, услышал собственный голос, закрывает рот рукой. Слова вырвались сами, без разрешения, без контроля. Илья не хотел их говорить. Он не имел права их говорить. И вот нежные руки гладят его живот, вытирают мягкой цветной тряпкой живот. Его сил хватает только лишь немного убрать и обмякнуть на груди Ильи, тяжело дыша, уткнувшись носом в ложбинку между шеей и плечом. Илья обнял его в ответ, ругая себя за то, что поддался на, кажется, самый желанный оргазм в жизни. «Зачем я это сказал? Зачем? Теперь будет ещё больнее». — Ты правда? — Через несколько минут Петя пришёл в себя, приподнялся на локтях, заглянул Илье в лицо. Глаза его блестели — от счастья, от усталости, от нежности. — Не врёшь? — Не вру, — ответил Илья, заставляя себя улыбаться. Только почему-то так искренне, что и сам от себя оказался в удивлении. Петя перевернулся на бок, притянул Илью к себе, укутал в одеяло. Тот переместился, сползая пониже, положил голову ему на грудь, слушал, как постепенно успокаивается сердце. Спать хотелось невыносимо, но он заставлял себя не закрывать глаза. — А ты, — сказал Петя, поглаживая его по спине, — ты когда обо мне думал? Что себе представлял? Илья помолчал. Потом поднял голову, посмотрел на Петю — на его растрёпанные волосы, на припухшие губы, на следы от ногтей на плечах. — Всё, — сказал он. — Я представлял всё. Как ты входишь в меня — как сегодня. Как я вхожу в тебя — в следующий раз. Как ты кончаешь и шепчешь моё имя. Как мы лежим в этой постели и разговариваем, и ты смеёшься, а я целую твои родинки. — Он провёл пальцем по крошечным созвездиям в области ключиц. — Я представлял, как ты злишься, когда я выигрываю в карты, и как ты радуешься, когда я проигрываю. Как ты пахнешь — дымом, домом и чем-то сладким. Как целуешь — вначале неуверенно, а потом так, будто это последний раз в жизни. Петя слушал, и лицо его медленно розовело — от скул до самых ушей. Он прятал глаза, смущался, хотя только что был внутри Ильи и кричал о любви. — Ты… — прошептал он. — Ты невыносим. Откуда ты всё это взял? — Фантазия, — усмехнулся Илья, целуя его в подбородок. — И опыт. Немного. — А что ты делал с другими мужчинами до меня? — спросил Петя с внезапной ревностью. — Ничего особенного, — уклонился Илья. — Так, баловство. Ничего такого, чтобы запомнить. — А меня запомнишь? — Мне так понравилось… Такого со мной еще никогда не было, — честно ответил Илья и уткнулся носом в тёплую шею. Петя вздохнул, обнял его крепче. Через несколько минут дыхание его выровнялось, тело расслабилось — он уснул. Счастливый, уставший, довольный, наконец заполучивший всё, чего хотел. То, за что просил у барона. А вот Илья лежал с открытыми глазами. Смотрел на циферблат часов, лежащий на тумбе, зелёный «Полет». Стрелки показывали полпервого. «Два с половиной часа, — подумал Илья. — два с половиной часа до того, как они все уснут по-настоящему. До того, как я смогу встать». Он осторожно коснулся губами Петиного виска. Почувствовал, как тёплое дыхание щекочет кожу. Закрыл глаза на секунду — и открыл снова. Не сейчас. Нельзя засыпать. Потому что если он заснёт, то, возможно, не проснётся прежним. Не проснётся важным человеком. А только влюблённым дураком, который готов бросить всё ради поцелуев и ночей на флигеле. «Не люблю, — твёрдо сказал он себе. — Я пришёл за другим. И я уйду с другим».