Сверхъестественная

Дом Бобби Сингера пах пылью, старой бумагой, машинным маслом, кофе и чем-то таким, что Эстер когда-то научилась называть словом дом. Не сразу. Сначала этот дом был для неё убежищем. Потом — временной остановкой. Потом — местом, куда можно было вернуться после школы, после тренировки, после очередного дня, в котором она снова делала вид, что ничем не отличается от других. А потом Бобби однажды поставил перед ней тарелку с ужином, буркнул: “Ешь, пока не остыло”, — и Эстер поняла, что дом иногда не строят. Иногда он просто однажды смотрит на тебя из-под старой кепки и ворчит, что ты опять забыла закрыть холодильник. Чёрный Ford Mustang въехал во двор поздно вечером. Фары скользнули по ржавым кузовам машин, по крыльцу, по окнам, в которых горел тёплый жёлтый свет. Двигатель стих, но Эстер не сразу вышла. Она сидела за рулём, сжимая пальцами кожу руля, и смотрела на дом. После больницы тело ещё болело. Не так, чтобы кричать от каждого движения, но достаточно, чтобы напоминать: взрыв был настоящим. Сера была настоящей. Лаборатория была настоящей. Ричард был настоящим. Дагон Триммон был настоящим. И оба теперь мертвы. Она закрыла глаза. “Домой”, — сказала она себе. Но выйти всё равно было страшно. Потому что дома не надо держаться. А она не была уверена, что выдержит, если перестанет. Дверь дома открылась. На крыльцо вышел Бобби. В джинсах, старой рубашке, кепке, с ружьём в руке — потому что, конечно, он вышел с ружьём. Даже если ждал её. Особенно если ждал её. Он постоял секунду, глядя на машину. Потом опустил ружьё. — Ну и тачку ты себе нашла, — сказал он, когда Эстер наконец вышла. — Выпендрилась? Она попыталась улыбнуться. — Соскучился? — Не льсти себе. Она дошла до крыльца. И всё. Больше не выдержала. Бобби успел только поставить ружьё к стене, когда она шагнула к нему и обняла. Крепко. Почти отчаянно. Так, как обнимают не человека, а единственный кусок земли под ногами после долгого падения. Он замер на секунду. Потом его руки легли ей на спину. Сильно. Надёжно. — Тише, — буркнул он, но голос был не грубым. — Всё. Дома. Эстер зажмурилась. Эти два слова ударили сильнее, чем вся больница. Дома. Она вдохнула запах его рубашки — табак, кофе, железо, старые книги — и вдруг почувствовала, как внутри что-то ломается. Не страшно. Не навсегда. Просто трещина, через которую наконец выходит то, что она держала слишком долго. — Я устала, пап, — сказала она почти беззвучно. Бобби крепче прижал её к себе. — Знаю, заноза. Знаю. Они долго стояли так на крыльце, среди старых машин, тёмного двора и холодного воздуха. И впервые за много недель Эстер позволила себе не быть оружием. Она рассказала ему всё на кухне. Не сразу. Сначала Бобби заставил её сесть, поставил перед ней кружку чая, потом, подумав, налил себе виски и молча плеснул немного ей. — Для нервов, — сказал он. — У меня, кажется, уже нет нервов. — Значит, для профилактики. Она усмехнулась. Кухня была прежней: старый стол, стопки книг, соль у двери, банки с травами, оружие там, где нормальные люди держали полотенца. На плите грелась еда. Бобби, конечно, сказал, что “просто разогрел”, но по запаху Эстер поняла: он пытался готовить сам. Плохо. Но пытался. Она не стала комментировать. Пока. Сначала был рассказ. О запахе серы в офисе. О закрытых совещаниях. О Дагоне Триммоне, который первым понял, что база не просто террористическая. О Ричарде Пирсе, которого она знала как Адама Смита. О ночном проникновении. О лаборатории. О людях, которых изучали как мясо. О чёрных глазах. О святой воде. О Кроули — имени, которое Бобби тут же записал отдельно и подчеркнул дважды. О том, как Ричард оказался захвачен. О Дагоне на экране. О взрыве. Бобби не перебивал. Только слушал. Иногда его лицо каменело. Иногда пальцы сжимались на стакане так, что Эстер думала: ещё немного — стекло треснет. Но он молчал, потому что понимал: если начнёт задавать вопросы, она может не договорить. А ей нужно было договорить. — Я теряла коллег раньше, — сказала она наконец. Голос стал тише. — На заданиях такое случается. Я знаю, как это работает. Сегодня ты с человеком пьёшь кофе, завтра его имя в отчёте. Потом его вещи в коробке. Потом кто-то говорит: “Он был хорошим агентом”. И всё. Жизнь идёт дальше. Она сглотнула. — Но эти двое были ближе. Бобби поднял глаза. Эстер смотрела в кружку, будто там можно было спрятаться. — Дагон был хорошим начальником, Бобби. Честным. Знаешь, он… — она замолчала, сжала губы, потом заставила себя продолжить. — Он напоминал мне тебя. Бобби дёрнулся совсем чуть-чуть. — Меня? — Да. Такая же твёрдая рука. Справедливая. Он мог ругать так, что хотелось провалиться сквозь землю. Но если хвалил — ты знала, что заслужила. Не лизоблюд. Не коррупционер. Не трус. Глаза у неё стали мокрыми. — Когда мне не хватало тебя, я иногда ловила в нём это ощущение. Что рядом есть взрослый человек, который держит линию. Который не продаст своих. Бобби отвернулся к окну. Ему нужно было несколько секунд. — А Ричард? — спросил он грубее, чем хотел. Эстер поняла. И не обиделась. — Ричард был… хорошим мужиком. Она горько усмехнулась. — Бесил меня регулярно. Был слишком самоуверенный, слишком умный и слишком красивый для собственного спокойствия. Но он был рядом. В весёлых заданиях. В опасных. В грязных. Иногда мы друг друга утешали, иногда ругались, иногда просто молчали. Бобби ничего не сказал. — Это не было как в сказках, — продолжила Эстер. — Но было тепло. А тепла у меня в жизни, как выяснилось, не так уж много, чтобы разбрасываться. Она вытерла щёку тыльной стороной ладони и тут же зло усмехнулась. — Самое обидное, знаешь что? — Что? — Надо научиться читать экзорцизм рэпом. Быстрее. Чтобы, если в следующий раз в кого-то вселится эта чёрноглазая дрянь, я могла не стоять и не выбирать между человеком и взрывом общежития. Бобби посмотрел на неё тяжело. — Ты сделала, что могла. — Ненавижу эту фразу. — Знаю. Поэтому и говорю. Она фыркнула, но без злости. Потом откинулась на спинку стула. — Я не жалею, что ушла тогда. В ФБР. В спецслужбы. Я по-своему помогала людям. Не только от тварей. От людей тоже. А люди, пап, иногда такие монстры, что любой оборотень покажется милым домашним питомцем. — Не спорю. — Но, кажется, пора помогать здесь. Бобби молчал. — Потому что у вас тут тоже всё пахнет серой, — сказала она. — И не в переносном смысле. Он тяжело вздохнул. — С Винчестерами всё плохо. — С жёлтоглазым? — Да. Эстер провела пальцем по краю кружки. — У меня дикое ощущение, что всё связано. Мои демоны, лаборатория, предатели в структуре, ваша история с Азазелем, особенные дети, Джон, Сэм… Слишком много нитей, пап. И все пахнут одной и той же дрянью. — Может, ты делаешь из мухи слона. — Я очень надеюсь. — Но не веришь. — Нет. Бобби кивнул. — Я тоже. Несколько дней у них были почти мирными. Почти — потому что мир в доме Бобби всегда был условным. В любое время мог зазвонить телефон. В любое время кто-то мог приехать с кровью на рубашке. В любое время книга, лежащая на столе, могла оказаться не просто книгой, а инструкцией по выживанию. Но всё равно эти дни были тёплыми. Эстер готовила. Ругалась, когда находила в шкафах очередную “пищевую катастрофу” Бобби: чипсы, консервы сомнительного возраста, печенье, которое могло пережить ядерную войну. — Это стратегический запас, — защищался он. — Это биологическое оружие. — Я ел такое до тебя и выжил. — Именно поэтому я не верю в естественный отбор. Он ворчал. Она выбрасывала половину. Потом всё равно готовила ему ужин, оставляла контейнеры с едой и подписывала: “съесть, а не поставить в холодильник как музейный экспонат”. По вечерам они сидели над картами, газетными вырезками, охотничьими дневниками и записями Джона. Жёлтоглазый демон. Пожары на потолке. Дети с необычными способностями. Смерть Мэри. Смерть Джессики. Пропажа Джона. Возвращение Сэма к охоте. Эстер слушала, задавала вопросы, иногда резко вставала и ходила по комнате, потому что сидеть становилось невозможно. — Он их ведёт, — сказала она однажды. Бобби поднял голову. — Кто? — Азазель. Он не просто убивает. Он расставляет людей по местам. Как фигуры. Сэм вернулся не потому, что захотел. Его вернули болью. Бобби снял кепку, провёл рукой по волосам. — Джон это тоже понимает. — Джон понимает многое, но делает вид, что если достаточно сильно сжать зубы, судьба испугается и убежит. Бобби усмехнулся. — Ты с ним похожа больше, чем думаешь. — Оскорбление принято. — Это не оскорбление. — Тогда ещё хуже. Но в глубине души она знала: похожа. Только Джон бежал за местью. А Эстер всё ещё пыталась понять, от чего бежала сама. На третий день зазвонил телефон. Бобби взял трубку на кухне. Эстер в это время резала овощи, но по тому, как изменились его плечи, сразу поняла: что-то случилось. — Когда? — спросил он. Нож остановился в её руке. — Где они сейчас? Пальцы похолодели. Бобби молчал, слушая. Потом сказал: — Я выезжаю. Он положил трубку. Некоторое время просто стоял. Эстер медленно опустила нож. — Пап? Он повернулся. Лицо у него было серым. — Винчестеры попали в аварию. Воздух вышибло из груди. — Что? — Джон, Дин и Сэм. Грузовик. Сильный удар. Их везут в больницу. Ком подступил к горлу так резко, что Эстер на секунду не смогла вдохнуть. Она даже не видела их. Не видела Дина и Сэма по-настоящему. Столько лет слышала о них: о старшем, который с детства пытался быть взрослым; о младшем, который хотел вырваться; о мальчишках, которых Джон прятал от неё или её от них — чёрт уже разберёт. И теперь они могли умереть до того, как она успеет сказать хотя бы: “Привет, я та самая Сингер”. — Собираемся, — сказала она. Бобби уже шёл за курткой. — Я сам. — Даже не начинай. — Эстер… — Я еду. Он посмотрел на неё. Увидел бледное лицо. Злые, испуганные глаза. Руки, которые дрожали только чуть-чуть — потому что она силой заставляла их не дрожать. И понял: спорить бесполезно. — Бери сумку. Через пять минут они уже выезжали со двора. Больницы всегда пахли одинаково. Антисептиком, усталостью, страхом и ожиданием. Эстер ненавидела этот запах. Он напоминал ей о белом потолке после взрыва. О бинтах. О боли. О том, как память возвращается кусками, и каждый кусок режет по живому. Бобби шёл быстро, почти не говоря. Эстер держалась рядом. В коридоре было слишком ярко. Лампы били по глазам. Медсёстры проходили мимо с папками. Где-то плакал ребёнок. Где-то мужчина ругался с врачом. Где-то аппарат пищал ровно, механически, будто человеческая жизнь была всего лишь звуком на шкале. Джон стоял у стены. Живой. Измотанный. С синяками, с повязкой, с лицом человека, который не спал и не собирается. Эстер увидела его — и все их ссоры, холодные разговоры, недоверие, обида, годы странного расстояния вдруг свернулись в один тугой узел. Он поднял голову. Увидел её. И тоже замер. Перед ним была уже не девочка, которую он когда-то привёз к Бобби. Не юная Сингер, спорившая с ним о ФБР. Не та, кого он держал на расстоянии от сыновей, сам до конца не понимая, чего боится. Перед ним стояла женщина с глазами человека, который слишком много потерял и всё равно приехал. — Эстер, — сказал он. Она подошла. Ни упрёков. Ни вопросов. Ни “я же говорила”. Просто обняла его. Крепко. Джон замер на долю секунды, потом обнял в ответ. Сильно. Почти так же отчаянно, как Бобби на крыльце. Эстер почувствовала, как он дрожит. Совсем немного. Но дрожит. — Я здесь, — сказала она тихо. Джон закрыл глаза. — Дин… — Я знаю. — Он может не… — Не говори. Он выдохнул. — Я жалею, что не доверял тебе. Эстер отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — Потом, Джон. — Я должен был… — Потом. Он кивнул. И впервые за долгое время между ними не было стены. Только страх. И семья, которую они оба слишком поздно признали семьёй. Сбоку послышался осторожный голос: — Пап? Эстер повернулась. Сэм. Высокий, худой, с усталым лицом и глазами, в которых было слишком много потерь для его возраста. Он смотрел на неё с недоумением, болью и настороженностью. Не понимал, кто эта женщина, которую отец обнимает так, будто она часть их жизни. Эстер на секунду задержала дыхание. Вот он. Ребёнок Джона. Младший. Тот, кто пытался уйти. Тот, кого судьба всё равно вернула кровью. Тот, кто потерял девушку так же, как его отец потерял жену. — Привет, Сэм, — сказала она мягко. — Я та самая Сингер. Он моргнул. — Дочка Бобби? Она чуть улыбнулась. — По документам и по факту. Бобби буркнул сзади: — Не начинайте без меня драматические знакомства. Сэм попытался улыбнуться, но не смог. Лицо у него вдруг дрогнуло. Эстер увидела это — и всё поняла. Ему не нужна была информация. Ему нужно было, чтобы кто-то на секунду позволил ему быть не охотником, не сыном Джона, не братом умирающего Дина. Просто мальчиком, которому страшно. Она шагнула к нему и обняла. Сэм сначала застыл. Потом будто сломался внутрь. Не заплакал. Нет. Винчестеров, видимо, с детства учили держаться до последнего. Но он обнял её в ответ так крепко, что Эстер почувствовала всю его усталость. — Тише, — сказала она, проводя ладонью по его спине. — Тише, малыш. Я теперь с вами. Он судорожно вдохнул. — Он не должен умереть. — Не должен. — Я не могу… — Знаю. Она посмотрела через его плечо на Джона. — Мы постараемся. Да, Джон? Джон сжал челюсть. — Да. — Слышишь? — сказала она Сэму. — Будет время — познакомимся нормально. Поспорим, поедим, ты расскажешь мне, как вы с братом всё это время умудрялись избегать встречи со мной. Сэм слабо усмехнулся. — Думаю, это был папин талант. — Я так и думала. Джон ничего не сказал. Потому что это было правдой. Сэм рассказал ей о Стэнфорде. Не сразу. Сначала они сидели в коридоре у палаты Дина. Бобби говорил с врачом. Джон куда-то отходил звонить. Эстер сидела рядом с Сэмом на жёстких больничных стульях и держала в руках бумажный стакан с кофе, который был хуже, чем у Бобби, а это уже почти преступление. — Ты учился? — спросила она. Сэм кивнул. — В Стэнфорде. — Серьёзно? — Да. — Умный мальчик. Он посмотрел на неё боком. — Я не мальчик. — Для Бобби все вы мальчики. Я просто переняла традицию. Сэм впервые почти улыбнулся. — Он много о нас рассказывал? — Достаточно, чтобы я знала: Дин наглый, ты упрямый, Джон невозможный, а Бобби делает вид, что вы все его раздражаете, хотя на самом деле любит вас как родных. — Это похоже на правду. Она помолчала. — Джессика? Сэм опустил глаза. Эстер сразу пожалела, что спросила. Но иногда боль лучше не обходить кругом. Иногда рядом с ней надо просто сесть. — Она была… — Сэм сглотнул. — Она была нормальной жизнью. Моей. Эстер кивнула. — Расскажи мне о ней. Он посмотрел удивлённо. — Что? — Не о том, как она умерла. О ней. Как смеялась. Что любила. Из-за чего злилась. Какие фильмы смотрела. Что делала, когда ты вёл себя как идиот. Сэм долго молчал. Потом сказал: — Она любила печь печенье. Но почти всегда сжигала первый противень. Эстер улыбнулась. — Уважаю. Первый противень — жертва богам кухни. Сэм выдохнул. Почти смеясь. Почти плача. И начал рассказывать. О Джессике. Не о смерти. О жизни. Эстер слушала и чувствовала, что в этом парне есть что-то родное. Не кровь. Не так, как когда-то с Аидом в мире, который она не помнила. Но что-то похожее: боль, которую судьба использует как повод вернуть человека на дорогу, с которой он пытался уйти. В палату Дина они вошли вместе. Дин лежал неподвижно, подключённый к аппаратам, бледный, с синяками и повязками. Слишком молодой для такой тишины. Слишком живой по рассказам Бобби, чтобы смотреть на него вот так. Эстер остановилась у двери. “Значит, это он”, — подумала она. Старший. Тот самый альфа-самец, о котором Бобби говорил с раздражённой нежностью. Тот, кто с детства таскал на себе слишком много. Тот, кто, по словам Бобби, мог в пятнадцать лет спорить так, будто ему сорок, а улыбаться так, будто ему всё сходит с рук. Сейчас он выглядел не наглым. А сломанным. И от этого почему-то стало больно. Эстер подошла к кровати и села рядом. — Привет, Дин, — сказала она тихо. — Мы не знакомы. Хотя, если верить Бобби, ты уже много лет хотел выяснить, правда ли его дочка такая страшная, как он рассказывает. Сэм у стены слабо улыбнулся. Джон стоял у окна. Бобби молча смотрел на пол. Эстер наклонилась чуть ближе. — Так вот. Я подтверждаю: страшная. Особенно если кто-то решит умереть, так и не познакомившись со мной лично. Аппарат тихо пищал. Дин не шевелился. — Мне очень хотелось с тобой познакомиться при других обстоятельствах, — продолжила она. — Желательно за столом, где я готовлю, ты пытаешься выпросить добавку, а потом отпускаешь какую-нибудь похабную шуточку, потому что, судя по рассказам, удержаться ты бы не смог. Она чуть улыбнулась. — Так что давай, карабкайся. Ты ещё даже не успел сказать мне ничего неприличного. А я, между прочим, готовилась достойно ответить. Тишина. Эстер положила ладонь рядом с его рукой, не касаясь проводов. — Слышишь меня, малой? Пришла ваша старшая. Теперь я буду с вами. Джон отвернулся. Сэм опустил голову. А Дин стоял у другой стороны кровати. Не телом. Духом. Невидимый. Злой. Испуганный. Совершенно не готовый признавать, что он испуган. — Малой? — возмутился он. — Серьёзно? Я в коме, а меня уже понизили до “малого”? Никто не услышал. Кроме, возможно, воздуха. Дин подошёл ближе, всматриваясь в женщину у своей кровати. Так вот она какая. Дочка Бобби. Та самая, о которой старик ворчал годами. Та, с которой Джон почему-то не давал им пересечься. Та, про которую Бобби говорил: “Увидишь — веди себя прилично”, а потом сам же добавлял: “Хотя она тебе всё равно врежет”. Дин, даже будучи на грани смерти, не мог не оценить: да, Бобби не преувеличивал. — Насчёт похабной шутки, — сказал он, наклоняясь к ней, — у меня уже есть минимум три варианта. Так что да, красавица, я бы время даром не терял. Эстер вдруг вздрогнула. Не сильно. Но достаточно, чтобы Сэм заметил. Она медленно повернула голову. Прямо туда, где стоял Дин. Дин замер. — Опа, — сказал он. — Стоп. Ты меня слышишь? Эстер смотрела в пустоту. Не видела. Но чувствовала. Где-то рядом было присутствие. Тёплое и живое, хотя тело на кровати лежало почти мёртвым. Как искра за стеклом. Как голос за стеной. — Что случилось? — спросил Сэм. Эстер моргнула. — Не знаю. Джон насторожился. — Что ты почувствовала? Она ещё секунду смотрела в пустоту, потом резко отвела взгляд. — Ничего. Забейте. Дин вскинул руки. — Нет, нет, нет, не “забейте”! Ты почувствовала! Я видел! Эй, Сингер-младшая, давай, сосредоточься! Эстер сжала пальцы. Сердце билось слишком быстро. Но она не могла объяснить, что именно с ней произошло. А ещё не хотела пугать Сэма сильнее. — Просто больничный воздух, — сказала она. — Ненавижу больницы. Дин посмотрел на своё тело. — Поверь, я тоже. Потом была странная женщина. Эстер увидела её в коридоре — всего на секунду. Обычная на вид, спокойная, почти незаметная. Она шла мимо палат так тихо, что большинство людей не обратило бы внимания. Но внутри Эстер что-то резко подняло голову. Смерть. Не в смысле крови. Не в смысле болезни. А как дверь. Как холодный сквозняк из мира, куда живые не должны смотреть слишком долго. Женщина прошла мимо палаты Дина. Эстер остановилась. Медленно повернула голову. — Только попробуй забрать, — сказала она тихо. Сэм, шедший рядом, замер. — Что? Эстер сама будто очнулась. — Я сказала это вслух? — Да. — Тогда… забудь. — Эстер. Она посмотрела туда, где женщина уже исчезла за поворотом. — Не знаю, Сэм. Честно. Просто… не понравилась она мне. Дин, стоявший рядом с ними невидимым, резко обернулся. — Подожди. Ты её тоже чувствуешь? Эстер не ответила. Потому что не слышала его. И всё же на секунду Дину показалось: она почти слышит. Почти. Дальше события пошли быстрее, чем кто-либо успел осознать. Джон исчезал из коридора. Возвращался мрачнее. Говорил с кем-то, кому не стоило доверять. Бобби пытался держаться рядом, но больница жила своим хаосом. Сэм метался между палатой, врачами и отцом. Эстер чувствовала, как воздух вокруг сгущается. Сера. Едва заметная. Но она была. — Бобби, — сказала она, поймав его у автомата с кофе. — Здесь демон. Он поднял глаза. — Уверена? — После последнего задания я этот запах из тысячи узнаю. Бобби выругался. — Джон. Они нашли его слишком поздно, чтобы остановить выбор. Не сделку — нет. Сделки такого рода редко дают свидетелям вмешаться. Они происходят в тени, в щели между отчаянием и любовью. Там, где отец готов отдать всё, лишь бы сын снова открыл глаза. Эстер увидела Джона уже после. Он стоял в коридоре с таким лицом, будто внутри у него что-то умерло раньше тела. — Что ты сделал? — спросила она. Он посмотрел на неё. И она поняла. Кольт. Демон. Жизнь за жизнь. — Нет, — сказала она. — Эстер… — Нет, Джон. — Он будет жить. — А ты? Он не ответил. Она ударила его ладонью в грудь. Не сильно. Не чтобы причинить боль. Чтобы не дать себе закричать. — Ты идиот. — Я отец. — Это не оправдание всем идиотским поступкам! — Для меня — оправдание. Глаза у неё наполнились слезами. — Твои сыновья только начали возвращать тебя, Джон. — Им нужен Дин. — Им нужен и ты тоже. Он посмотрел в сторону палаты. — Дин всегда был солдатом. Слишком рано. Из-за меня. Если он умрёт, Сэм сломается. Я не могу… Голос сорвался. Эстер вдруг увидела не охотника, не упрямого Винчестера, не мужчину, который годами держал её на расстоянии. А отца. Отца, который не знает, как жить иначе, кроме как платить собой. Она обняла его второй раз за день. На этот раз он держался за неё дольше. — Прости, что прятал тебя от них, — сказал он почти шёпотом. — Почему? — Не знаю. Боялся. — Меня? — За них. За тебя. За всех сразу. Она горько усмехнулась сквозь слёзы. — Великолепно. Семейная болезнь Винчестеров — любить людей так, чтобы они ничего не поняли. Он слабо улыбнулся. — Похоже на нас. — Да. — Позаботься о них, если сможешь. Эстер закрыла глаза. — Не смей говорить так, будто прощаешься. Джон ничего не ответил. И этого было достаточно. Дин очнулся. Дин очнулся ближе к вечеру. Сначала это было похоже не на возвращение к жизни, а на тяжёлую борьбу с собственным телом. Он открыл глаза, зажмурился от больничного света, попытался вдохнуть глубже и тут же поморщился. — Чёрт… — прохрипел он. Сэм, сидевший рядом, вскочил так резко, что едва не опрокинул стул. — Дин? Дин медленно повернул голову. — Если это рай… он сильно переоценён. Сэм выдохнул что-то между смехом и всхлипом. — Ты идиот. — Рад… что ты тоже… в порядке. Бобби стоял у двери и смотрел на него так, будто собирался обругать, но не мог подобрать достаточно злых слов. Эстер рядом с ним сложила руки на груди и впервые за весь день позволила себе слабую улыбку. — Значит, жить будет, — буркнул Бобби. — Уже несёт чушь. Дин перевёл взгляд на Эстер. Он встретился с ней взглядом. На секунду. Эстер увидела в его глазах смутное узнавание. Не полное. Но что-то осталось. Может, голос. Может, ощущение. Может, слово “малой”, за которое он, если выживет окончательно, обязательно предъявит ей претензию. В его глазах мелькнуло смутное узнавание. Не полное, не ясное — скорее ощущение, что её голос уже где-то звучал рядом. — А ты… — он прищурился. — Дочка Бобби? — Та самая. — Я думал… ты ниже. Эстер подняла бровь. — А я думала, твоя первая фраза будет умнее. — Дай мне… минуту. Сэм почти рассмеялся. Почти. Потому что радость всё ещё стояла слишком близко к страху. На короткое время в палате стало легче. Но облегчение оказалось обманчивым. Джон вошёл позже. Он стоял у двери несколько секунд, прежде чем подойти к сыну. На лице его не было той радости, которую должен испытывать отец, увидевший ребёнка живым. Радость была — где-то глубоко, под слоем усталости, боли и решения, которое уже нельзя отменить. Дин заметил это. — Пап? Джон подошёл ближе. — Как ты себя чувствуешь? — Будто меня переехал грузовик. — Он и переехал. — Тогда всё сходится. Джон почти улыбнулся, но улыбка быстро погасла. Эстер стояла у двери рядом с Бобби и смотрела на них. Что-то в воздухе изменилось. Она не знала, что именно. Только почувствовала, как внутри холодеет. Сера. Едва заметная. И ещё что-то. Прощание. Джон повернул голову. — Можно мне поговорить с сыном? Сэм напрягся. — Пап, мы все… — С Дином, Сэм. Голос был спокойный, но в нём не было места спору. Бобби бросил на Джона тяжёлый взгляд, потом кивнул Сэму. — Пойдём. Дадим им минуту. Сэм не хотел уходить. Это было видно по его лицу. Он посмотрел на Дина, потом на отца. — Ладно. Эстер вышла последней. Перед тем как закрыть дверь, она задержала взгляд на Джоне. Он смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать. Извиниться. Попросить. Предупредить. Но сказал только: — Спасибо, что приехала. Эстер тихо ответила: — Не прощайся раньше времени, Джон. Он отвёл взгляд. И она поняла: поздно. Дверь закрылась. В коридоре Сэм прошёл несколько шагов и остановился у стены. — Что происходит? Бобби молчал. Эстер тоже. Она смотрела на дверь палаты, за которой отец говорил с сыном, и чувствовала, как воздух вокруг становится тяжелее. Внутри палаты Джон сел рядом с Дином. Некоторое время они молчали. — Ты странный, — сказал Дин наконец. — Даже для себя. Джон опустил взгляд. — Я должен тебе кое-что сказать. Дин попытался усмехнуться. — Если это речь о том, что мне надо беречь машину, то, кажется, немного поздно. — Дин. По тому, как отец произнёс его имя, Дин замолчал. Джон наклонился ближе. — Жёлтоглазый демон. Он не просто убил твою мать. И не просто пришёл за Джессикой. Всё это связано с Сэмом. Дин медленно нахмурился. — О чём ты? — У него есть планы на таких детей, как Сэм. Я не знаю всего. Но знаю достаточно, чтобы понимать: он не остановится. — Сэм не имеет к этому отношения. — Имеет, даже если не выбирал этого. Дин попытался подняться, но боль тут же скрутила его. — Нет. Не начинай. Джон сжал его плечо. — Послушай меня. — Нет, ты послушай. Сэм — мой брат. — Я знаю. — Нет, похоже, не знаешь, если говоришь таким тоном. Джон закрыл глаза на секунду. Когда открыл, взгляд был уже жёстче. Не потому что ему было всё равно. А потому что иначе он бы не смог договорить. — Ты должен спасти его, Дин. — Вот это я и делаю всю жизнь. — Нет. По-настоящему спасти. От демона. От того, что он может сделать с ним. От того, во что он может его превратить. Дин застыл. — Что ты имеешь в виду? Джон наклонился ещё ближе, и голос его стал почти шёпотом: — Если ты не сможешь его спасти… если поймёшь, что Сэм стал угрозой… ты должен будешь остановить его. Дин смотрел на отца так, будто тот ударил его. — Нет. — Дин… — Нет. — Ты должен пообещать. — Я не буду обещать такую хрень. — Это не просьба. — А мне плевать! Аппараты рядом пискнули резче. Дин тяжело задышал, лицо побледнело от боли и злости. — Ты просишь меня убить брата? Джон молчал. И это молчание было хуже ответа. Дин отвернулся, будто ему стало физически противно смотреть на него. — Убирайся. — Дин… — Я сказал, убирайся. Джон сидел ещё секунду. Потом медленно поднялся. Он хотел коснуться сына — положить руку ему на плечо, поправить одеяло, сделать хоть что-то отцовское, простое, человеческое. Но не сделал. Потому что Дин уже закрылся. Джон вышел в коридор. Сэм тут же оттолкнулся от стены. — Что он сказал? Дин за дверью молчал. Джон посмотрел на Сэма. На секунду в его глазах было столько любви и боли, что Эстер почувствовала, как у неё сжалось горло. — Ничего, — сказал Джон. — Всё нормально. Эстер не поверила ни одному слову. Бобби тоже. Сэм — тем более. Но никто не успел ничего сказать. Джон сделал несколько шагов по коридору и вдруг остановился. Он словно на мгновение потерял равновесие. Эстер первая двинулась к нему. — Джон? Он посмотрел на неё. В его взгляде было прощание. А потом ноги его подкосились. — Джон! Сэм бросился к нему. Бобби выругался и позвал врачей. Эстер успела подхватить Джона за плечи, прежде чем он ударился о пол. Его вес оказался неожиданно тяжёлым, почти неподъёмным — не телом, а тем, что вместе с ним сейчас падало. Сэм кричал. Врачи бежали по коридору. Дверь палаты Дина распахнулась, но он был слишком слаб, чтобы подняться. А Джон Винчестер уже уходил. Туда, куда не могли пойти за ним ни сыновья, ни Бобби, ни Эстер. И мир снова треснул. Джон умер. Просто. Окончательно. Без героической музыки. Без красивых слов для всех. Без времени объяснить сыновьям, какую цену он заплатил. Смерть редко бывает справедливой. Иногда она просто приходит за тем, кто сам назвал своё имя. Эстер стояла рядом с Бобби. И думала только одно: она приехала слишком поздно. Снова. Дин не помнил всего. Сэм не знал всего. Бобби догадывался. Эстер знала достаточно. И в этом знании было что-то тяжёлое, почти невыносимое. Когда врачи увезли тело, Сэм сел на стул и закрыл лицо руками. Дин лежал в палате, ещё не понимая, как именно мир успел измениться, пока он возвращался к жизни. Бобби вышел на улицу. Эстер пошла за ним. Он стоял у стены больницы, сжимая кепку в руках. — Я должен был приехать раньше, — сказал он. — Нет. — Не начинай. — Тогда и ты не начинай. Он посмотрел на неё. Она обняла его за плечи. — Мы не можем спасать всех, пап. — Ненавижу эту фразу. — Знаю. Поэтому и говорю. Он тихо, горько усмехнулся. Они стояли так долго. Потом Эстер посмотрела на ночное небо. Где-то там, среди темноты, двигались силы, которым было мало одной семьи, одного города, одной смерти. Это действительно было больше. Больше её последнего задания. Больше Азазеля. Больше Винчестеров. Больше всего, что они пока понимали. И Эстер вдруг почувствовала: та заварушка, о которой шептал её кошмар, уже началась. Она просто не знала, кто первый поставил фигуры на доску. Но теперь знала одно. Она больше не уйдёт в сторону. В палате, за больничными стенами, лежал Дин Винчестер — живой ценой смерти отца. В коридоре сидел Сэм — снова потерявший дом. Рядом стоял Бобби — человек, который слишком многих называл “идиотами”, потому что боялся назвать их семьёй. Эстер сжала пальцы. — Теперь я с вами, — сказала она тихо. Бобби посмотрел на неё. — Это будет опасно. Она почти улыбнулась. — Пап, я недавно подралась с демонами, пережила взрыв, сбежала из спецслужб и приехала домой на Mustang. Уровень опасности уже давно перестал быть аргументом. — Упрямая. — Наследственное. Он хмыкнул. — От меня? Эстер посмотрела на него с теплом. — От тебя тоже. Внутри, глубоко под кожей, огонь дрогнул. Но в этот раз она не испугалась. Потому что рядом был дом. И теперь у неё снова была семья, которую она не собиралась отдавать ни демонам, ни смерти, ни судьбе.