Сверхъестественная

Смерть охотника редко бывает похожа на смерть обычного человека. У обычных людей есть похороны. Чёрная одежда. Цветы. Слова, которые произносят слишком тихо, потому что громко говорить о смерти кажется невежливым. Есть родственники, которые плачут, соседи, которые приносят еду, священник, который обещает покой. У охотников всё проще. Соль. Бензин. Огонь. Молчание. Джона Винчестера сожгли под открытым небом. Тело лежало на деревянном помосте, укрытое тканью. Вечер был серым, холодным, безветренным. Будто сама погода не знала, как вести себя рядом с этой семьёй: плакать дождём, кричать ветром или просто замолчать. Она выбрала молчание. Бобби стоял чуть в стороне, сняв кепку. Его лицо казалось каменным, но Эстер знала: у камня тоже бывают трещины. Просто они не всегда видны снаружи. Сэм стоял неподвижно, сжав руки так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел на тело отца, но будто видел не его, а всё сразу: мать, которую почти не помнил; Джессику на потолке; Дина в больничной палате; Джона, который снова ушёл, не объяснив всего. Дин держался хуже всех. И лучше всех. У него было лицо человека, который решил не упасть, даже если внутри уже ничего не осталось. Он стоял прямо, плечи напряжены, челюсть сжата. На нём ещё была больница: слабость в движениях, синяки, следы аварии. Но взгляд был не больничный. Солдатский. Такой взгляд бывает у людей, которых с детства учили: если больно — стисни зубы, если страшно — достань оружие, если хочется плакать — злись. Эстер стояла рядом с Бобби. Она не подходила к братьям. Не пыталась сказать правильные слова. В такие моменты слова вообще были лишними. Они слишком часто звучали красиво и слишком редко помогали. Джон умер за Дина. Эстер знала это. Бобби догадывался. Сэм, кажется, ещё нет. А Дин… Дин знал больше, чем говорил. Это было видно по тому, как он смотрел на огонь, когда пламя поднялось выше и начало забирать тело отца. Он не просто прощался. Он будто принимал внутрь что-то тяжёлое, чужое, страшное — и уже решил, что никому не отдаст. Сэм первым отвернулся. Не потому что не любил. Потому что любил слишком сильно. Бобби смотрел до конца. Эстер тоже. Огонь трещал, ел дерево, ткань, воздух. Поднимался выше, становился ярче, отражался в глазах Дина. И на секунду Эстер показалось, что пламя знает его. Нет. Не как её. В ней огонь жил глубже, под кожей, под памятью, под тем, что она до сих пор не могла назвать. А этот огонь был человеческим. Последним. Неумолимым. Тем, который не спасает, а завершает. Она опустила глаза. “Прощай, Джон”, — подумала она. И только потом поняла, что не успела сказать ему этого вслух. Дом Бобби принял их, как принимал всех раненых существ: молча, не спрашивая, сколько крови осталось на обуви. Импалу привезли отдельно. То, что осталось от неё, выглядело не как машина, а как сломанная кость. Чёрный металл был искорёжен, стекло выбито, капот смят, словно кто-то ударил не в автомобиль, а прямо в грудь Дина Винчестера. Эстер увидела, как он смотрит на неё. И сразу поняла: это не просто машина. Она знала это ещё по рассказам Бобби. По голосу Джона, когда он говорил об Импале. По тому, как Дин, даже не будучи рядом, будто оставлял в доме легенду о ней: “его девочка”, “его малышка”, “его дом на колёсах”. Но увидеть этот взгляд было другим. Дин смотрел на разбитую Импалу так, будто перед ним лежало ещё одно тело. Бобби стоял рядом и тяжело вздыхал. — Я попробую найти детали, — сказал он. — Но, Дин… — Не надо. — Машина сильно пострадала. — Я сказал, не надо. Голос Дина был ровный. Слишком ровный. Сэм стоял у крыльца и смотрел на брата. Он хотел что-то сказать, но не сказал. За последние дни между ними выросла новая тишина. Не холодная, нет. Больная. Такая, которую нельзя просто разрезать словами. Эстер прошла мимо них в дом. Не потому что ей было всё равно. Потому что сейчас любой лишний человек во дворе только усилил бы напряжение. Она сняла куртку, закатала рукава и пошла на кухню. Если мир рушится — сначала надо поставить чайник. Это не решает проблему. Но даёт людям повод не умереть от пустоты. Первые дни после смерти Джона были странными. Дом вроде был полон людей, но казался тише, чем обычно. Сэм много читал. Не потому что искал конкретный ответ, а потому что не мог сидеть без дела. Он копался в записях Джона, в книгах Бобби, в газетных вырезках, в старых делах. Иногда застывал над одной страницей на десять минут, не читая ни строчки. Бобби занимался всем сразу: звонил кому-то, искал детали для Импалы, проверял новости, ругался на телефон, на охотников, на демонов, на правительство и на кофеварку, которая, по его словам, “решила умереть в самый неподходящий момент”. Дин исчезал в гараже. Сначала на час. Потом на полдня. Потом почти на весь день. Из гаража доносились удары металла, скрежет инструментов, ругань, иногда такой грохот, будто он не чинил машину, а пытался голыми руками доказать смерти, что она взяла не всё. Эстер не вмешивалась. Она готовила. Убирала. Переставляла книги так, чтобы Бобби потом ворчал, что ничего не может найти, хотя на самом деле находил быстрее. Меняла полотенца. Стирала вещи. Проверяла аптечку. Оставляла на столе кофе, бутерброды, горячую еду. Она не говорила: “вам надо поесть”. Просто ставила тарелки. Сэм ел иногда. Бобби ел, если она смотрела достаточно строго. Дин почти не ел. Первый раз она поставила перед ним тарелку с мясом и картошкой, когда он вошёл в кухню поздно вечером, весь в масле и металлической пыли. Он даже не сел. — Я не голоден. Эстер не подняла глаз от кастрюли. — Я не спрашивала. Он остановился. Медленно повернул голову. Сэм, сидевший за столом с книгой, замер, будто ждал взрыва. Бобби очень выразительно уткнулся в кружку. Дин посмотрел на Эстер. — Обычно, когда человек говорит “я не голоден”, это значит, что он не собирается есть. — Обычно, когда человек три дня почти не ест, это значит, что он идиот. Сэм кашлянул, пряча улыбку. Дин прищурился. — Мы едва знакомы, а ты уже называешь меня идиотом? — Я бы назвала точнее, но Бобби ругается, когда я слишком красиво выражаюсь за ужином. Бобби буркнул: — Я ругаюсь, когда ты ругаешься лучше меня. Эстер поставила тарелку на стол. — Сядь, Дин. — Ты всегда такая командная? — Только когда человек выглядит так, будто собирается упасть лицом в пол и назвать это мужской стойкостью. Он усмехнулся. Не весело. Скорее из раздражения. — Бобби, твоя дочь всегда такая заботливая? — Нет, — ответил Бобби. — Иногда хуже. Эстер улыбнулась. Дин не сел. Развернулся и ушёл обратно в гараж. Тарелка осталась на столе. Эстер посмотрела ему вслед, но ничего не сказала. Сэм тихо произнёс: — Он просто… — Я знаю. — Он не всегда такой. Бобби хмыкнул. — Всегда. Просто иногда лучше маскируется. Эстер накрыла тарелку полотенцем. — Оставлю ему. Если не съест, завтра сделаю вид, что не заметила. — А если опять не съест? — спросил Сэм. — Тогда начну угрожать. Бобби поднял глаза. — Едой? — Нет. Заботой. Он кивнул. — Страшная женщина. — Училась у тебя. На третий день Эстер испекла черничный пирог. Бобби сказал, что это удар ниже пояса. — Почему? — Потому что Дин любит пироги. — Я знаю. — Откуда? — Ты рассказывал. — Я много чего рассказываю. — Особенно когда делаешь вид, что не любишь людей. Он хотел возразить, но передумал. Пирог вышел красивым. Румяная корочка, тёмная сладкая начинка, запах масла, ягод и тепла. Дом, в котором пахнет пирогом, даже на несколько минут перестаёт быть местом траура. В нём будто появляется шанс. Сэм вошёл на кухню первым. — Это пирог? — Черничный. Он смотрел на него так, будто не понимал, можно ли хотеть чего-то вкусного, когда отец умер несколько дней назад. Эстер отрезала кусок и поставила перед ним. — Ешь. — Я… — Сэм. Он сел. Сначала ел медленно. Потом быстрее. Потом закрыл глаза. — Джессика пекла печенье, — сказал он вдруг. Эстер не стала ничего отвечать сразу. Только села напротив. — Сжигала первый противень? Сэм слабо улыбнулся. — Почти всегда. — Значит, была правильным человеком. Он кивнул. И доел кусок. Бобби съел два. Сказал, что исключительно ради поддержания сил. Дин пирог не тронул. Но вечером Эстер заметила: кусок, который она оставила на тарелке и накрыла полотенцем, исчез. Она ничего не сказала. Только утром поставила ещё один. Гараж стал территорией Дина. Не в прямом смысле — это был гараж Бобби, и Бобби регулярно напоминал об этом всем, включая стены. Но с тех пор как туда поставили Импалу, пространство изменилось. Там пахло маслом, железом, пылью, старой кожей, бензином и злостью. Дин работал молча. Слишком долго. Слишком упорно. Он разбирал повреждённые части, искал, что можно спасти, что надо заменить, что надо выправить, что уже умерло. Иногда ругался себе под нос. Иногда замирал, положив ладонь на искорёженный металл, и тогда Эстер уходила, если случайно видела это из окна. Это было слишком личное. Сэм пытался заходить пару раз. Первый раз Дин отшутился. Второй — огрызнулся. Третий Сэм уже не пошёл. Бобби тоже не давил. Только оставлял нужные детали рядом с дверью и бурчал, что если Дин угробит его инструменты, то сам станет запчастью. Эстер держалась дальше всех. Пока однажды ночью не проснулась от грохота. Не сильного. Не такого, чтобы испугаться. Но достаточно резкого, чтобы тело отреагировало раньше головы. Она открыла глаза, села в кровати и прислушалась. Гараж. Она накинула тёмный свитер, спустилась вниз, заглянула на кухню. Чайник был пустой. Кофе — на месте. Виски Бобби — тоже. Эстер задумалась. Потом взяла две кружки. В одну налила кофе. В другую — кофе с виски. Подумала ещё секунду и плеснула виски в обе. — Для нервов, — прошептала она, повторяя голос Бобби. На столе стоял черничный пирог. Она отрезала небольшой кусок, положила на тарелку и пошла к гаражу. Дверь была приоткрыта. Свет внутри горел тускло. Импала стояла в центре, поднятая частично, разобранная, израненная. Возле неё на полу валялись инструменты. Дин стоял у капота. В руке у него был лом. Сначала Эстер подумала, что он что-то правит. Потом увидела вмятину в металлическом шкафу. Свежую. Потом ещё одну на старой панели рядом. Он не чинил. Он сдерживался. Плохо. — Если ты разобьёшь гараж Бобби, — сказала она с порога, — он похоронит тебя рядом с машиной. Для симметрии. Дин резко обернулся. Глаза у него были красные — не от слёз, конечно. Он бы скорее позволил себе истечь кровью, чем признать слёзы. Но Эстер видела усталость, злость и то, как человек удерживается на грани. — Ты подкрадываешься? — спросил он. — Я хожу. — Тихо. — Это называется грация. — Это называется “получить по башке, если человек решит, что ты монстр”. Она подняла кружки. — Монстры редко приносят кофе с виски. Дин посмотрел на неё, потом на кружки. — Ты уверена? — Нет. Я ещё изучаю местную фауну. Он отвернулся к машине. — Мне ничего не нужно. — Отлично. Значит, не будешь чувствовать себя обязанным. Она вошла и поставила одну кружку на ближайший стол, рядом с пирогом. Дин заметил тарелку. — Это что? — Угроза заботой. — Я предупреждал, что не голоден. — А я предупреждала, что не спрашиваю. Он усмехнулся, но в голосе было больше раздражения, чем веселья. — Ты всегда лезешь туда, куда тебя не звали? Эстер облокотилась бедром о стол. — Нет. Иногда жду приглашения. Но люди обычно слишком упрямые, чтобы его дать. — Может, стоит уважать их упрямство. — Я уважаю. Поэтому стою здесь, а не отбираю у тебя лом. Он сжал пальцы на металле. — Попробовала бы. Она спокойно посмотрела на его руку. — Не сегодня. Дин поднял взгляд. Впервые за вечер действительно посмотрел на неё. Не как на “дочку Бобби”. Не как на женщину, которая готовит пироги. Не как на странную новенькую в доме, где и так слишком много боли. А как на человека, который увидел его злость и не испугался. Это его раздражало. И цепляло. — Бобби послал? — спросил он. — Нет. — Сэм? — Нет. — Тогда почему ты здесь? Эстер взяла свою кружку и сделала глоток. Кофе был ужасный. Виски спасал ситуацию. — Потому что ты слишком громко молчишь. Дин коротко рассмеялся. — Господи. Это что, семейная черта Сингеров? Говорить фразами, будто вы их украли из дешёвого психологического календаря? — Нет. Семейная черта Сингеров — спасать идиотов, которые делают вид, что им никто не нужен. Улыбка Дина исчезла. — Ты меня не знаешь. — Верно. — Тогда не делай вид, что знаешь, что со мной. — Я не делаю. — Звучит иначе. Эстер поставила кружку. — Хорошо. Тогда просто факты. Ты почти умер. Твой отец умер. Твой брат держится на честном слове. Бобби выглядит так, будто за три дня постарел на десять лет. А ты ночами пытаешься собрать машину, потому что её можно починить, в отличие от всего остального. Дин шагнул к ней. — Осторожнее. Голос стал ниже. Предупреждение. Эстер не отступила. — Я осторожна. — Нет. Ты говоришь о вещах, которые тебя не касаются. — Смерть редко спрашивает, кого она касается. Он смотрел на неё зло. Она выдержала взгляд. В гараже было тихо. Только где-то капала вода, и металл Импалы мягко поскрипывал, остывая в ночном воздухе. — Ты правда думаешь, что можешь прийти сюда с кофе, пирогом и умными словами, и всё станет легче? — спросил он. — Нет. Ответ был таким быстрым, что Дин замолчал. Эстер продолжила: — Я не думаю, что станет легче. Я не думаю, что от пирога воскрешают отцов. Я не думаю, что кофе лечит вину. И не думаю, что я имею право говорить тебе, как переживать смерть Джона. Она посмотрела на Импалу. — Я просто знаю, что если оставить человека одного слишком надолго, он может начать верить, что одиночество — это и есть сила. Дин отвёл взгляд первым. Почти незаметно. Но она заметила. — И что? — хрипло спросил он. — Ты специалист по одиночеству? Эстер улыбнулась без радости. — Можно сказать, у меня многолетняя практика. Он снова посмотрел на неё. На этот раз внимательнее. — Бобби рассказывал, что ты из ФБР. — Была. — Была? — Долгая история. — У нас тут все истории долгие. — И почти все заканчиваются плохо? — Обычно. — Тогда расскажу как-нибудь, когда ты не будешь держать лом так, будто собираешься раскроить мне череп. Дин опустил взгляд на лом. Медленно положил его на стол. — Довольна? — Почти. — Что ещё? Она подвинула к нему тарелку. — Пирог. Он посмотрел на неё так, будто она предложила ему подписать договор с демоном. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Я не буду есть пирог посреди ночи под надзором незнакомой женщины. — Во-первых, мы уже знакомы. Во-вторых, если бы я хотела тебя отравить, выбрала бы момент, когда у тебя меньше свидетелей и больше аппетита. Дин прищурился. — Утешительно. — Я старалась. Он взял кружку, понюхал. — Здесь виски. — Ты наблюдательный. — Бобби знает, что ты портишь кофе алкоголем? — Я училась у мастера. Дин сделал глоток. Поморщился. — Кофе дрянь. — Это кофе Бобби. Он не дрянь, он испытание характера. Дин неожиданно усмехнулся. Настояще. На секунду. И Эстер увидела, каким он мог быть до всей этой боли: наглым, живым, опасно обаятельным мальчишкой с улыбкой, из-за которой люди прощали ему слишком многое. Потом улыбка исчезла. Но не полностью. Он взял кусок пирога. Не сел. Просто стоял рядом с Импалой, ел маленькими кусками и смотрел куда-то в сторону, будто не хотел признавать, что пирог ему нравится. — Черничный, — сказал он наконец. — Я знаю. — Бобби рассказал? — Бобби много болтает, когда делает вид, что молчит. Дин кивнул. — Вкусно. — Это был комплимент? — Не привыкай. — Поздно. Я уже записала в дневник. Он снова усмехнулся. Потом посмотрел на машину. — Она будет ездить. Эстер проследила за его взглядом. — Я не сомневаюсь. — Все сомневаются. — Я — нет. — Почему? Она пожала плечом. — Потому что ты иначе не выживешь. Дин замер. На этот раз не разозлился. Только посмотрел на неё долго и тяжело. — Ты странная, Сингер. — Наследственное. — От Бобби? — От жизни. Он кивнул, будто этот ответ его устроил. Эстер сделала шаг к Импале, но остановилась. — Можно? Дин понял, что она спрашивает разрешения коснуться машины. И это, кажется, удивило его больше, чем все её слова. Он помолчал. Потом коротко кивнул. Эстер подошла к разбитому крылу и осторожно положила ладонь на металл. Холодный. Израненный. Но не мёртвый. — Хорошая машина, — сказала она. — Лучшая. — Тогда соберём. Дин чуть нахмурился. — “Соберём”? — Я сказала “предлагаю помощь”, когда входила. — Ты умеешь чинить машины? — Я выросла у Бобби Сингера. — Это не ответ. — Это лучший ответ. Он посмотрел на её руки. — Маникюр испортишь. Эстер медленно повернула голову. — Ты сейчас серьёзно решил проверить, насколько быстро я могу передумать и всё-таки раскроить тебе череп ломом? Дин впервые за ночь рассмеялся. Тихо. Коротко. Но живо. — Ладно, — сказал он. — Уговорила. Передай ключ. Она взяла нужный почти сразу. Дин заметил. — Уверена, что ты из ФБР, а не с автосервиса? — У женщины может быть много талантов. — Опасная фраза. — Опасная женщина. И вот теперь он посмотрел на неё иначе. С интересом. Не мягким. Не романтическим. Не тем дешёвым интересом, с которым мужчины смотрят на красивую женщину в баре. А как боец смотрит на другого бойца и понимает: перед ним не декорация. Перед ним кто-то, кого стоит учитывать. Эстер тоже это почувствовала. И не стала улыбаться слишком широко. Не время. Сейчас между ними было не притяжение. А первая тонкая нить уважения, натянутая посреди боли, масла, кофе с виски и разбитой машины. Где-то в доме скрипнула лестница. Наверное, Бобби проверял, не поубивали ли они друг друга. Дин взял ключ из её руки. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Он отвёл взгляд первым. — Только не трогай карбюратор. — Ты уже командуешь? — Это моя машина. — А это гараж моего отца. Дин покосился на неё. — Туше. Эстер подняла кружку. — Работаем, Винчестер? Он посмотрел на Импалу. Потом на неё. — Работаем, Сингер. И впервые после смерти Джона в гараже стало чуть меньше похоже на склеп. Не потому что боль ушла. Нет. Боль осталась. Но рядом с ней появилось что-то другое. Движение. Металл. Инструменты. Кофе. Пирог. Два человека, которые ещё не доверяли друг другу, но уже перестали быть совсем чужими. А для семьи Винчестеров это было почти чудом.