Синтезированная душа

      Ему нравилось сидеть в саду.       Себастьян так думал, потому что понять, что нравится в самом деле мертвецу, было невероятно сложно. Хозяин не разговаривал и не фокусировал на нём взгляд. Его тело — пустой и бездуховный сосуд, в котором сохранилась крупица воспоминаний в головном мозге. Гробовщик, словно зная о том, что однажды Себастьян вернется, бережно хранил тело графа, не давая ему обернуться прахом и возвратиться в землю, как принято говорить во время литургий. Себастьян бросил тело на могильной плите каменной лавки, где поглотил горько-сладкую душу, оставившую на его языке длительное послевкусие с кислинкой. Души, того, что делает человека человеком, в нём не было.       Себастьяна больше не манил его запах, что в своё время щекотал ему ноздри, дразня аппетит. Отдавало мертвечиной. Демон тщательно ухаживал за хозяином, не давая образоваться пролежням. Атрофированные мышцы нужно было заставить двигаться, но пока Себастьян ограничивался массажами. Он купал, одевал, наносил масла на кожу и бережными движениями втирал. В первое время, когда он только получил в своё распоряжение тело господина, он не знал, с чего начать, словно только-только обернулся в облик дворецкого, и ему предстояло учиться всему с нуля. Делать всё как человек, им не являясь.       В пустом, оставшемся никому не нужном поместье всегда царила таинственная атмосфера. Себастьян старался воплотить образы прошлого, когда всё было привычным, постоянным, принадлежащим только им двоим. Первый год их совместного сосуществования, когда слуги ещё не пришли в их тихий размеренный быт, состоящий из нечастых набегов наёмных убийц, взаимной дрессировки, чтобы превратиться из фальшивок в настоящих графа и дворецкого, и теплого молока с мёдом перед сном.       Хозяину тогда часто снились кошмары. Позже Себастьян понял почему, немного ближе познакомившись с людской психологией: его маленький господин пережил что-то такое, что обычного человека могло уничтожить, но он не был обычным человеком в свои десять-одиннадцать лет. Именно за это демон и выбрал такую душу, которой слепо подчинился.       По утрам Себастьян готовил изысканный британский завтрак из яичницы, тостов, колбасок и легких овощей, позволяя притягательным ароматам разноситься по всему поместью лёгким перезвоном. Ближе к обеду он выходил нарвать цветов и украшал ими хрустальный кукольный дом. За ужином ставил десерт, позже читал вслух книги Дойла, по главе перед сном, а потом гасил танцующие огоньки свечей. Всё это время хозяин лежал в своей постели в неестественно прямой позе, пока кровь циркулировала в его теле, а искусственное сердце издавало редчайшие удары о ребра. Только так Себастьян понимал, что его господин приходился почти живым.       В день, когда господин должен был открыть глаза, Себастьян воплотил их ежедневный ритуал по пробуждению. Раздвинул тяжелые темно-синие портьеры с серебристыми крапинками, впустил теплые лучи солнечного света, рассеянного из-за высокой влажности воздуха. Накануне прошел сильный ливень. Стояла поздняя пора сентября, когда кончалось бабье-лето и начиналась настоящая беспощадная осень, вынуждающая зверей прятаться по норам и готовиться к спячке в зимнюю стужу или охотиться друг на друга свирепее, потому что закон природы таков: выживает сильнейший или хитрейший.       Он пододвинул катящийся столик с чаем к постели и опустился рядом, бережно касаясь плеча хозяина ладонью. Неизменные белые перчатки — важный атрибут дворецкого, хотя его настоящие руки были чёрными — пробежались поверх тяжелого одеяла в накрахмаленном пододеяльнике и остановились на том месте, где располагалась середина предплечья. Выше поднимать руку не стоило: хозяин мог испугаться по пробуждении и достать из-под подушки пистолет. Тот покорно лежал на своём месте. Пару раз пули всаживались ему аккуратно меж бровей, и Себастьян театрально заваливался на пол. Когда хозяин отходил от ночного кошмара, то смурнел и говорил:       — Хватит изображать из себя труп, Себастьян, вставай и приберись здесь. Я не намерен начинать утро с твоей крови на своем лице. Ну и мерзость.       Себастьян слабо сжал руку на предплечье. Он не шелохнулся. Себастьян внимательно разглядывал его, словно видел в первый раз, но это тело он знал в совершенстве. Хозяин приобрел взрослые черты. Ушла юношеская припухлость, выступили острые худые скулы. Кое-что исправится, когда хозяин начнет набирать вес. Тонкие руки, ноги, но уже длинные, каблуки больше не понадобятся, чтобы скрыть низкорослость. Кадык выступал сильнее. Себастьян не имел ни малейшего понятия, как Гробовщик это сделал, но в первые дни, когда ему досталось тело господина, он не увидел ни единого шва или чего-то, что свидетельствовало бы о переменах. Словно тело хозяина росло как живое, слишком естественно. Гробовщик своих секретов не раскрывал никогда, но Себастьян в этом не нуждался. Главное, что его господин был в его руках.       Если бы кто-то спросил Себастьяна, почему он это всё делает, то он ответил бы, что из-за скуки. Вечность — тяжкое бремя для любого демона, а когда она наполнена однообразием, то становится невыносимой. Контракт — всего лишь способ развлечься, а роль дворецкого ему идеально подошла. Как порядочный дворецкий, он должен был прожить всю свою жизнь подле своего господина. И не важно, что жизнь господина в сотни тысяч раз короче его собственной.       Себастьян чувствовал, что история не окончена, и решил сам дописать конец, переписать тот, что ему не понравился. Если воскрешение без души было возможным, он хотел попробовать, даже если порицал издевательства над хозяйкой мертвых. В свое время, еще несколько лет назад, он счел бы это безвкусным. Но сейчас, когда хозяин лежал перед ним беззащитный и готовый открыть глаза, чтобы вновь увидеть демона, Себастьян мог признаться только себе, что готов совершить святотатство и надругаться над смертью.       Ради него, ради этого человека, отвернувшегося от солнца, готов. Тысячу раз готов.       — Время посыпаться, мой лорд, — прошептал Себастьян, вливая ему в рот немного своей крови из тонкого фиала. Несколько капель растеклось по его губам и упало на подушку. Веки впервые дрогнули, и Себастьян, жадно поглощающий каждое движение, прикоснулся в перчатках к иссиня-темным длинным ресницам.       «Что он скажет? Отругает меня за то, что я посмел сотворить с ним? За то, что вернул его к жизни, вернул ему его боль? За то, что предал его таким образом? Что ему придется пройти длинный путь, чтобы встать на ноги? Что же он мне скажет?» — Себастьян предвкушал их воссоединение, как снова опустился бы на колено у его постели и произнёс ставшее фирменным - Да, милорд -.       Наконец, веки разомкнулись, был сделан первый прерывистый вдох, почти как у младенца, вылезшего из материнской утробы, только вместо крика раздался хрип. Себастьян наклонился над его лицом, готовый ко всему. Его оттолкнут, его растопчут, ему дадут самую звонкую в мире пощечину. Лёгкие хозяина раскрывались мучительно медленно, он набирал в грудь побольше воздуха и мелко-мелко выдыхал. Себастьян дышал вместе с ним, ловил каждый его вздох, встречая новое рождение своего господина.       — Господин, — позвал Себастьян, когда дыхание немного выровнялось. — Хозяин.       В первый и последний раз он называл его хозяином тогда, когда был заключен их договор в ночь заключения контракта.       Господин несколько раз медленно моргнул, а затем широко распахнул глаза. Его взгляд был направлен сквозь него, абсолютно пустой, без тени намёка на присутствие человека внутри. Себастьян пытался отыскать в его взгляде душу, но не находил ничего. Хозяин просто смотрел на него, не пытался заговорить или обессиленно провалиться обратно в сон. Его бледные губы чуть приоткрылись, но он всего лишь дышал, наполняя тело кислородом.       Они провели столь близко друг от друга несколько минут, но хозяин ни на что не реагировал. Себастьян склонил голову к его плечу и медленно, словно сам был человеком, выдохнул. Он лбом уперся в край одеяла и стиснул руки в кулаки. Хозяин все также не реагировал на такую бестактность.       Это не его хозяин.       «Тебе предстоит синтезировать ему душу», — вспомнились слова Гробовщика, и Себастьян теперь понял, что тот имел в виду.       Отстранившись, Себастьян в последний раз взглянул на распахнутые синие глаза, но так ничего в них и не увидел. Тогда он сел на краю постели и бережно помог занять хозяину полулежачее положение, подложив больше подушек под его спину, и взял чашку с чаем.       — Вы так долго спали, мой господин. Вам нужно выпить немного чаю, чтобы взбодриться, не так ли? Я заварил вам Эрл’Грэй, как вы любите. Вас всегда бодрит этот сорт чая по утрам, особенно если вы слишком много читаете на ночь.       Тонкие руки в ночной рубашке не смогли удержать чашку, но Себастьян не дал горячему напитку разлиться. Вместо этого он поднес чашку к губам, но хозяин не сделал и глотка: чай потек по губам вниз и запачкал ворот рубашки и край одеяла.       — Ох, милорд, вам стоит быть аккуратнее, вы ведь аристократ, какие ужасные манеры. — Себастьян смахнул капли салфеткой. Ему вспомнилось одно старое дело, он видел уже подобное состояние. Дети, которым делали лоботомию, выглядели точно также. Или дети, которых накачивали наркотиками. Но абсолютно чистый хозяин отличался от них. Он просто всё ещё мертвый, и его нужно оживить. Гробовщик предоставил ресурсы, а с остальным велел разбираться самостоятельно.       Себастьян никогда не мог понять Гробовщика. Ни зачем он хранил тело все годы, ни зачем вернул его ему, ведь по его же словам Себастьян делал графа несчастным. В конце концов, именно Себастьян его и убил. Пути Гробовщика как Господни — неисповедимы. Но тело совершенно точно принадлежало хозяину. Себастьян ни с кем другим не перепутал бы. Взрослое, утонченное и мёртвое тело.       Утреннее чаепитие провалилось, а пистолет оказался вовсе не нужен. Себастьян попытался накормить его лёгкой жидкой кашей, но всё вываливалось изо рта. Он пробовал заставить его жевать и глотать, но никакой реакции не следовало. Тело не слушалось. В конечном итоге Себастьян переодел и уложил его обратно. Господин, стоило ему принять горизонтальное положение, закрыл глаза и вновь уснул. Его сердце замедлилось, а дыхание стало глубоким и ровным. По крайней мере дышал он самостоятельно.       Это — грандиознейшее разочарование в жизни Себастьяна Михаэлиса.       Это — одно из самых больших огорчений демона, принявшего облик дворецкого.       Начались новые долгие осенние дни. Себастьян умел только поглощать души и совсем не знал, как их создавать. Обычно душа образовывалась с рождением живого существа и наполнялась вкусами по мере его жизни. Душа не имела четкого определения, но была неразрывно связана с кинолентой воспоминаний. Душа — всё то, чем человек являлся. Себастьян поглотил душу графа Сиэля Фантомхайва, мальчика, взявшего чужое имя, мальчика […], и от неё совсем ничего не осталось кроме горького послевкусия на языке демона, не растаявшего за пару лет бесцельного существования. Себастьяну не хватало косы смерти, чтобы добраться до киноленты воспоминаний и увидеть, осталось ли в теле хозяина хотя бы крупица или же его кинолента девственно чиста. В любом случае, демон сделает всё, чтобы вернуть его.       По утрам Себастьян будил его капельницей и парой капель своей крови. Хозяин открывал глаза и послушно принимал необходимые позы. Для хозяина Себастьян сделал инвалидное кресло. В первую неделю хозяин складывался пополам либо постоянно сползал на бок, но затем начал увереннее держаться спиной к спине и уже не запрокидывал голову назад или набок. Это стало его первой и последней победой на долгую осень и зиму.       — Сегодня вас снова ждет бульон, но когда вам станет лучше, я приготовлю что-то более стоящее, — обещал Себастьян во время обеда. Господин предсказуемо молчал в ответ.       Никто не звал его звонком колокольчика от ночных кошмаров. Никто не требовал от него невозможного. Физически хозяин был жив, но нуждался в постоянных переливаниях крови. Но во всём остальном — мёртвый.       Себастьян разделывал рыбу, когда готовил наваристый бульон для господина. Очередная выкинутая еда, потому что тело хозяина отказывалось переваривать какую бы то ни было пищу. Рыба лежала перед ним с мутными глазами, от неё веяло илом. Обычная речная рыба, чьё название Себастьян забыл, потому что все его мысли были обращены к хозяину. В его руках ловко лавировал нож-топор, очищающий рыбу от чешуи и потрохов. Твердые жабры полетели в мусорное ведро, вместе с мелкой чешуёй. Себастьян задержал взгляд на глазах рыбы. Ничего не выражающие, глупые, бесчувственные. Ему вспомнилось выражение лица хозяина. Таких людей пренебрежительно называли овощами. Себастьяну подумалось, что дохлые рыбы подошли бы лучше.       Его хозяин умер в море, и тело выбросило на берег. Либо он — громоздкий кит, отправившийся умирать на песке или гальке, отдать душу богу, а не демону, потому что демон не заслужил такого великолепного угощения.       Дохлая речная рыба.       Тяжелый нож-топор с громким звуком хруста разломил рыбий хребет, и голова с лицом его господина упала в мусорное ведро.       Тело господина не принимало еды, но функционировать всё же начинало, словно омертвевшие внутренние органы пытались хоть как-то заработать. Иногда он непроизвольно мочился или пускал слюну. Выражение лица при этом не менялось, а глаза смотрели только в одну точку. Себастьян ощущал себя маленькой девочкой, что играла в куклы. Переодевал, умывал, кормил, будил и давал уснуть. День повторялся за другим днём. С момента первого пробуждения прошли две долгие недели, и Себастьян, казалось, попал в ловушку своего желания. Привыкший всегда получать желаемое, он ждал, что хозяин быстро к нему вернется. Но хозяин не возвращался.       — Это временно, — говорил Себастьян в своё отражение. — В конце концов, я пробыл дворецким почти четыре года, прежде чем наш договор подошел к концу. Это мой самый долгий контракт, верно? Что такого в днях, проведенных так? Какая разница, буду ли я скучать в потустороннем мире или же бороться за своего хозяина здесь?       В его искривленном отражении разбитого зеркала мелькала незнакомая ему печальная усмешка.        — Ведь неважно, сколько времени пройдет, мне всего лишь нужно воссоздать ему душу, разве не так?       Ему нравилось сидеть в саду — так Себастьян решил, когда впервые вывез хозяина в коляске в прибранную оранжерею, где еще хоть что-то цвело и оставалось зеленым. Кусты шеффлеры, яркие пушистые астры, желтая календула, королевы осени белые хризантемы. Октябрь в самом разгаре. Скоро день рождения леди Элизабет, говорил Себастьян, она в счастливом браке с вашим старшим братом, но детей у них не будет. Она не жалеет, что вышла за него замуж. Они уехали в Ливерпуль. Для них всё закончилось счастливым концом. Для вас, наверное, это хорошо, вы ведь так сильно любили своего брата, что отдали его мне, а когда он вернулся, хотели упечь его в могилу, в итоге легли туда сами. А я вас вытащил.       Гробовщик, незримо, не присутствуя, вдруг зашептал его на ухо: скажите ему, что скучаете.       Но я не скучаю, хотел возразить Себастьян. И тогда голос, хриплый и скрипучий, с тихим смехом растворялся в воздухе.       Хозяин переставал течь слюной в саду. Он медленно, раз в несколько минут, моргал, смазывая влагой сухие глаза, но взгляд осмысленнее не становился. В стекле синих глаз как в зеркале отражались пёстрые октябрьские краски и зелень оранжереи. Здесь Себастьян не боялся оставить его одного на долго. Тот дышал свежим воздухом, безвольно сидел, сложив руки на коленях, так складывал их демон, и ждал, когда настанет время обеда или ужина. Если Себастьян не увлекался готовкой простых блюд, способных подойти капризному желудку больного — дворецкий старался представлять, что его хозяин просто слишком болен — то читал ему вслух книги. Сказки вроде «Алисы в стране чудес» или «Приключения Тома Сойера». Новые издания всё того же Дойля, хозяину ведь так нравились его книги. Прочитал ему и сатиру «Ярмарка тщеславия». Такое господин обычно не читал, отдавая предпочтение детективам, но сейчас Себастьян выбирал книги, стараясь насытить его буквами, потому что слова имели смысл, а смысл наполнял тело.       Его мелодичный мягкий голос раздавался в пустой оранжерее, успокаивая собой шорох птиц и их чириканье. Никакие звуки не смели помешать тому, как он размеренно, четко проговаривая каждое слово, читал с выражением. Иногда Себастьян ставил маленькие спектакли одного актёра и читал по ролям. Он мог изображать женщину и пылкий нрав, а мог и осторожность умного ребенка. Суровый мужчина, кокетливая юная девчушка — всё это он, всё ради одного единственного слушателя.       Слушатель не сводил взгляда ровно по прямой, иногда его усталые веки опускались на половину, отчего выражение лица смягчалось и становилось меланхоличным. Себастьян влажной тряпицей утирал ему сухой лоб, щеки и губы. Порой Себастьян брал его на руки, как ребенка сажал на предплечье, а в другой руке держал книгу и пытался показать ему написанное.       Однажды в дождливый день Себастьян стоял на крыльце с инвалидным креслом, и они вместе наблюдали за ливнем. Капли дождя разбивались о землю, впитывались в неё, зарождая круговорот жизни. Себастьян оперся спиной о холодную стену, скрестил руки на груди и тихо что-то себе под нос напевал, его голос исчезал за водяной завесой. Хозяин сидел рядом, сегодня он «вел себя хорошо», не пачкаясь и даже моргал немного чаще обычного.       Вдруг произошло нечто непредвиденное, и Себастьян подумал, что ему показалось, но это случилось снова.       Чужие пальцы, кончики ногтей, едва заметно, но все же, шелохнулись.